‍​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ​ ​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌‍17. Ева

Прохожу в комнату, бросаю взгляд на высокое окно, за которым небо стремительно сереет, заволакиваясь рассветной дымкой, нахожу выключатель на стене и невольно съёживаюсь. От навязчивых воспоминаний о том, что случилось в лифте, хочется зажмуриться. Это на самом деле со мной произошло, тощей веснушчатой Евой? Никогда не думала, что способна на такое, когда готова была раствориться в каждом его движении, и мало ведь было. Хотелось, чтобы он вошёл в меня — резко, наполнив без остатка, — хотя после того, первого и очень неудачного раза мне казалось, что никогда не смогу быть такой… открытой и готовой. Но появился Роджер, остановил лифт и сделал со мной то, от чего кричала и металась, захлёбываясь от эмоций.

Ноги точно ватные и я иду к небольшому дивану, чтобы не рухнуть прямо здесь, на пороге комнаты. Роджер чем-то там гремит, что-то переставляет, выстукивает, а я поджимаю под себя ноги и опираюсь подбородком на согнутые колени. Обхватываю икры руками и сижу, глядя в одну точку перед собой. Сейчас Роджер вернётся и что делать? Изображать, что ничего не произошло? Поцеловать? Узнать, что он чувствует по этому поводу и насколько для него такие… кхм… приключения в порядке вещей? Ага, так и представляю выражение его лица, когда вопрос задам: “Роджер, признавайся честно, как часто ты трахаешь своих подружек пальцами в лифте?” Даже, наверное, борода вздыбится от удивления. Фу, отвратительно. Нет уж, не собираюсь позориться, делать мне больше нечего. И так понятно, что у него была бурная личная жизнь — вон до чего довести меня сумел, но выяснять имена его баб в алфавитном порядке как-то не хочется. В конце концов, мне ведь девятнадцать, не десять, и я прекрасно знала, чем закончится наша поездка к нему домой. Правда, не думала, что всё начнётся ещё на подступах к квартире.

Да и какая разница, сколько их у него было и чем с ними занимался, если рядом со мной и уходить никуда не собирается, только меня прогоняет, дурак. Только не на ту напал, от меня так просто не избавится.

Жалею ли я о том, что позволила ему ласкать себя? Ага, держите карман шире!

Тяжёлые шаги приближаются, а я утыкаюсь носом в колени, чтобы не видел, как пылают мои щёки. Волосы свисают, занавешивая меня от его взгляда, а я мечтаю сквозь землю провалиться. Роджер уже совсем близко, что-то ставит на журнальный столик и садится рядом, а диван под его весом прогибается. Но руки ко мне не тянет, молчит, только дышит тяжело и шумно.

— Ева-а, — говорит, уже привычно растягивая последнюю букву, — посмотри на меня.

— Нет, — бурчу в колени, а он тихо смеётся. — Даже не уговаривай, понял?

— Почему? Хочешь, пакет бумажный на лицо надену? Где-то в кухонных шкафах валяется парочка.

Вот дурак, какой же дурак, совсем ничего не понимает ведь!

Вскакиваю, опираясь коленями на мягкий диван, и одним резким движением запрыгиваю к Роджеру на руки. Он удивлённо заламывает бровь над здоровым глазом, а я двумя руками обхватываю его за бородатые щёки и касаюсь губами чёрной повязки. Хочется, чтобы он понял: меня совершенно не волнует ни его “особенность”, ни его возраст, ни прошлое, которое наверняка было бурным и тяжёлым.

— Ты мне нужен, понимаешь? — всё, что удаётся проговорить, потому что чувства в этот момент обнажены до предела, новые ощущения сжимают сердце, и я несколько раз моргаю, чтобы не расплакаться от той нежности, что внутри бурлит, сжимая горло спазмом.

Вместо ответа обхватывает мои ягодицы широкими ладонями и сжимает пальцами сквозь ткань брюк. Сильно, вкладывая в этот жест все эмоции, что на лице отображаются, о молчит, а мне и не нужны никакие слова, всё и так понятно.

— Можно посмотреть? — спрашиваю, поглаживая треугольник плотного шёлка, закрывающий глаз. — Я аккуратно.

Роджер, останавливая, сжимает мою кисть сильными пальцами, подносит ладонь к губам и целует бинты, даже сквозь ткань оставляет, огнём горящий, след.

— Потом когда-нибудь, хорошо?

Киваю, и с замиранием сердца слежу, как спускаются его губы вдоль внутренней стороны предплечья, а подушечки пальцев поглаживают тонкую кожу с проступающими синими венами. Когда касается языком сгиба локтя, искры удовольствия заставляют вскипеть кровь, и я невольно чуть ёрзаю на его коленях. Он тихо смеётся, не отводя от меня взгляда, а улыбка — греховная, провоцирующая — расплывается на губах. Он явно издевается, но я не против. Пусть, если от этого настолько хорошо.

Провожу пальцами свободной руки по влажным прядям, достигающих подбородка, слегка волнистых, густых, а Роджер привлекает меня ближе, пока не оказываюсь прижатой грудью к нему. Охаю, когда сквозь двойной слой толстой ткани наших брюк ощущаю, как сильно он напряжён... там. От осознания, что хочу большего, мысли путаются, а их место занимает чистое желание, от которого невозможно избавиться. Да и не хочется.

Оставляет терзать мою руку и медленно задирает мою футболку, в которой мгновенно становится невыносимо жарко. И почему я до этого не чувствовала, как здесь душно? Когда оказываюсь перед его взглядом в одном бюстгальтере, снова испытываю желание прикрыться, но Роджер не даёт, проводя пальцем по коже, очерчивая полукружья, покрывшиеся враз мурашками.

Сгребаю в пригоршню его футболку и поднимаю выше, чтобы скинул с себя, показал шрамы, которые волнуют меня, манят как-то даже болезненно. Но в этом мужчине мне нравится абсолютно всё, хоть кому-то это может показаться диким. Когда остаётся передо мной с голым торсом, провожу пальцами по рубцам, татуировкам, сглатывая от настойчивого желания поцеловать каждый узор, каждую выемку и бугорок. Как будто поцелуями можно стереть память.

— Ты красивый, — говорю, проводя руками по широким плечами, спускаясь по плоскому и твёрдому животу, а Роджер вздрагивает. — Очень красивый. А вздумаешь спорить, язык откушу, ясно?

Усмехается и кивает, а я обнимаю его за шею и целую в выемку под горлом. Протягивает руку, что-то берёт за моей спиной, и в следующий момент моих губ касается виноградина. Удивлённо перевожу взгляд на Роджера, а он улыбается ещё шире и чуть склоняет голову на бок.

Делать нечего, открываю рот, и через мгновение вкусовые рецепторы бунтуют, требуя добавки, настолько вкусно. Роджер тихо смеётся и берёт губами вторую ягоду, но не глотает, а я наклоняюсь и пытаюсь отобрать. Есть, победа за мной! В следующее мгновение наши языки сплетаются, а вкус винограда делает поцелуй слаще, порочнее.

— Не торопись, — просит, прерывая поцелуй, и пересаживает меня на диван рядом.

Слежу за его чёткими и размеренными движениями, когда шампанское отрывает и по высоким бокалам на тонкой ножке разливает. Напиток пенится, а сотни пузырьков вырываются на свободу. Роджер протягивает мне напиток и пододвигает поближе блюдо с фруктами: виноград, тёмно-красные яблоки, бананы.

— За тебя, — говорит, легко касаясь бокалом моего.

Теряюсь, потому что всё кажется сном. Странное чувство, что после всего, что происходит между нами уже не смогу быть прежней, рождается внутри, и я делаю глоток игристого, улыбаясь, когда пузырьки щекочут язык. Никогда не пила шампанское, многое до этого вечера ни разу не делала. И это будоражит, потому что есть в этой жизни ещё много вещей, которые хочу попробовать именно с этим мужчиной.

— Бери сыр, фрукты, не стесняйся, — улыбается, а я отрицательно машу головой, потому что кусок в горло не лезет. — Насильно же накормлю…

Это должно звучать как угроза, но улыбка на лице Роджера заставляет рассмеяться.

— Тиран, — говорю и отщипываю от грозди зелёную виноградину. Интересно, где в апреле раздобыл его?

— Ещё какой, — усмехается и проводит тыльной стороной ладони по моему предплечью. А у меня внутри всё сжимается, когда прикосновения его ощущаю, потому что никогда ничего подобного не чувствовала. — Знаешь, я дал себе слово, что не буду торопить тебя. В лифте сорвался, голову потерял, но это того стоило.

Молчу, пытаясь осмыслить каждое его слово, а у самой голова кружится только от звука его голоса — тихого, вибрирующего.

— Ты сводишь меня с ума, рыжая ведьма. Понимаешь это? И да, к чёрту самовнушение и контроль, я хочу тебя до одури, до грёбаных звёзд перед глазами. Но я тебе могу пообещать только одно: со мной тебе будет хорошо. Скорее всего, даже слишком хорошо.

"Наглый какой", — будрчу себе под нос. Одним глотком допиваю шампанское и ставлю бокал на столик. Потом беру яблоко, откусываю большой кусок, усиленно жую. Роджер смеётся, а я усиленно делаю вид, что ничего не происходит, потому что его слова смущают сильнее любых действий. Вдруг наклоняется ко мне, слегка прикусывает кожу на шее и облизывает место укуса.

— Вот видишь, совсем себя не контролирую, — шепчет, обжигая горячим дыханием. — Что ты со мной сделала, золотая девочка?

Но я не способна разговаривать, думать не способна, когда он касается меня губами, поглаживает пальцами, рождая спазмы внизу живота, от которых острое удовольствие искрами в сознании. Кладу, не глядя, яблоко на стол, и оно приземляется с глухим стуком. Кажется, всё-таки на пол упало, ну и ладно.

— Я ведь хотел, чтобы всё было правильно, — прерывисто выдыхает мне в шею, когда одним движением опрокидывает на спину и нависает сверху. — Рестораны, цветы, конфеты, прогулки под луной, — его голос обволакивает, заключает в сладостную клеть, из которой нет желания искать ключи, — но я сдохну, Ева… просто сдохну, если ты не станешь сегодня моей.

Опирается руками по бокам от моей головы, а его широкая грудь весь мир от меня закрывает. И да, это меня полностью устраивает. Потом задираю ноги и обхватываю коленями его талию, скрещивая стопы на пояснице. Чуть выгибаюсь, чтобы почувствовать его лоном, которое помнит ещё прикосновения ловких пальцев. Я хочу снова ощутить его там, когда лёгкие касания способны довести до помешательства.

— Я и так вся твоя, — вырывается, а мне ответом служит мучительный стон, когда трусь сильнее о его живот, а губами шею терзаю.

— Мать их за все места, — произносит хрипло, отрывисто и подхватывает меня под ягодицы, резко выравнивается.

Не успеваю ничего сообразить, а он стремительно направляется в соседнюю комнату, где бросает меня на кровать поверх покрывала — тёмно-зелёного, атласного, — и прохлада ткани удивительно контрастирует с жаром кожи. Пытаюсь прикрыться, но Роджер быстрее: ловит меня, фиксирует мои кисти одной рукой и заводит их вверх, над головой. Не выбраться, и от этого ощущения беспомощной покорности в глазах темнеет, а в голове полная неразбериха. Мы всё ещё почти полностью одеты, но те участки обнажённой кожи, что соприкасаются, словно искры в воздухе высекают.

— Я буду осторожен, — шепчет мне на ухо и тихо смеётся. — Доверься мне и ничего не бойся, я не сделаю тебе больно.

Киваю, хотя совершенно не могу представить, что дальше-то делать. А вдруг ему не понравится, когда всё начнётся? Вдруг я бревно какое-то? Не умею же ничего, толку от меня… Паника накатывает, оглушает, но Роджер целует меня — медленно и дразняще, — и все страхи отступают на второй план. Зубами спускает одну бретельку бюстгальтера ниже, потом вторую и рукой проникает мне под спину, чтобы расстегнуть застёжку. Мгновение и моя грудь оказывается на свободе, а руки на долю секунды освобождаются из плена его ладони. Ставшая ненужной деталь гардероба улетает в угол комнаты.

— Красивая… просто нереальная…

Тону в сладком море его слов, а он спускается губами ниже, покрывая поцелуями веснушчатую кожу. Выгибаюсь в пояснице, сильнее сжимая ногами его талию, когда тёплые губы накрывают сосок. Втягивает его в рот, а я проваливаюсь в бездну, из которой не хочу выбираться. Так хорошо, что сил терпеть почти не осталось. Мамочки, что же это делается? Роджер тем временем переключается на другую грудь, целуя и прикусывая, обводя языком ореол, покручивая в пальцах окаменевший под его ласками сосок.

Пальцы покалывает от желания дотронуться до него, но Роджер держит крепко, и это вынужденное бездействие заводит и бесит одновременно.

— Значит, ты не девственница? — спрашивает, приникая губами к уху.

— Технически, — отвечаю, пытаясь восстановить дыхание, но всё равно мой голос больше похож на писк раненой мыши.

— Какая интересная формулировка, никогда такой не слышал, — усмехается и ловкими пальцами расстёгивает пуговицу на моих штанах. — Потом поразмыслю, что это значит.

— Это значит, что у меня было лишь однажды и… лучше бы не было.

— Почему? — удивляется, стягивая брюки вниз. Отпустить мои руки всё-таки пришлось, и теперь он стоит на коленях, красивый и сильный, медленно обнажая мои бёдра. Роджер не торопится, мучая и издеваясь, и от этого хочется двинуть ему в глаз. Здоровый! И, кажется, теперь я поняла, как его искалечили.

— Потому что это не тот опыт, которым я горжусь. И вообще, девственности-то я лишилась, а как была неопытным бревном, так и осталась.

Выпаливаю на одном дыхании, а Роджер замирает, так и не стянув с меня брюки полностью. Потом срывает их одним движением, бросает куда-то в сторону, а сам нависает сверху, заглядывая в глаза.

— Ева, я хочу тебя до такой степени, что у меня яйца лопнуть готовы. Бревно ты или опытная греховодница меня волнует в последнюю очередь. И да, твоя реакция на меня в лифте, и в ресторане… так брёвна себя не ведут. А опыта будешь набираться со мной и только со мной, уяснила?

Киваю, а он целует меня в макушку.

— А теперь расслабься и ни о чём не думай. Думать буду за двоих.