29. Роджер

— Да не надо, — упирается Ева перед дверями магазина, — зачем туда?

— Ты же плавать хотела, а я обещал тебя научить, — говорю, терпеливо дожидаясь, когда схлынет первая, самая сильная волна Евиной паники. — Сама же говорила, что купальник дома забыла, вот и купим. Вроде же обо всём договорились, чего ты снова начинаешь?

— Но я передумала, — стоит на своём, озираясь по сторонам, а на нас уже начинают коситься мимо проходящие сограждане. — Не хочу плавать, в море холодно, а в бассейне посторонние люди, я стесняюсь, с меня смеяться будут.

Господи, какая долбаная ересь. Вот кто ей такие комплексы навязал? Нашёл, убил бы идиота.

— Смеяться? Это ещё что за новости?

Ева сердито сопит и упирается так, что с места не сдвинуть. А с виду такая хрупкая, слабая, — в чём душа только держится? — а вон, сколько силищи, чтобы на своём настоять. Просто прелесть.

— Может быть, я дам тебе деньги, а ты сам зайдёшь и купишь что-нибудь? — спрашивает, опуская взгляд. — Чтобы я не заходила. Так ведь можно, да?

— Это ещё что за бред ты сейчас придумала? — поднимаю её подбородок и заставляю в глаза смотреть. Может быть, хоть так получится её вразумить. — Ты же девочка, девочки ведь любят всё это шмоточное дерьмо. Примерки, новые тряпки. Ну? Что не так, а?

— А я не люблю! — заявляет упрямо и упорно отводит взгляд, не поймаешь. — Терпеть не могу. Я ненормальная девочка, вот.

— И не пойдёшь, значит? — спрашиваю ласково, но Ева непреклонна.

— Не пойду.

Ну вот что с ней делать?

— Ты не хочешь, чтобы я деньги на тебя тратил, что ли? — догадываюсь, и в знак моей правоты щёки Евы вспыхивают румянцем.

Молчит, и эта тишина красноречивее всяких слов. Ну вот, что за человек такой?! Другая бы бежала впереди меня, хватала в охапку всё, что только можно, мне бы оставалось отсчитывать нал на кассе. Но, мать их, Ева меня снова удивляет.

— Ева, послушай меня, — начинаю, поглаживая большим пальцем острый подбородок. — Очень внимательно, потому что второй раз повторять всё это не буду. Ты моя женщина, усвоила? Полностью моя, пока я не сдохну. Всё, что я зарабатываю, я складываю в сейф и пропиваю, потому что мне ни хрена не нужно в этой жизни. Я покупаю мотоциклы, снова бухло, плачу налоговой и ментам. А больше мне и некуда их тратить. Ну куртку новую куплю, с защитой или без, снова мотоцикл. В ресторане просажу...

— Вот и трать на себя.

— Нет, ты ничего так и не поняла. — Наматываю рыжие пряди на кулак, фиксирую её затылок и прислоняюсь лбом к её. — Я люблю тебя, и я хочу на тебя тратить эти грёбаные бабки. Нахер они мне сдались, а? Копятся там, копятся, пылятся. Пошли, купим тебе что-нибудь. Что угодно, но только позволь о себе позаботиться. А то пойду ведь, куплю бутылку Джек Дэниэлса и нажрусь в сопли.

— Шантажист.

— Ну а если с тобой по-другому нельзя? Приходится выкручиваться, а в моём возрасте это лишний стресс.

— Дурак, — смеётся и целует меня в щёку. — Ладно, пошли, купим какой-нибудь купальник. Только самый недорогой! — назидательно поднимает палец вверх и смотрит на меня, указывая им в небо.

* * *

— Ты же обещал, только купальник, — жалобно говорит Ева мне на ухо, озираясь на улыбчивую продавщицу, что держится от нас на почтительном расстоянии, но, тем ни менее, готова по первому зову ринуться помогать определиться с выбором.

Её навязчивое внимание бесит, но будь я один, да пару недель назад, точно бы реагировал по-другому. Сейчас же… Нет, с появлением Евы я не перестал замечать красивых баб вокруг, но мне не хочется, чтобы они меня замечали, потому что заставлять Еву ревновать — совершенно по-детски.

— Что за привычка спорить со старшими? — спрашиваю, забирая у продавщицы кожаную косуху, несколько разноцветных маек и три пары новых джинсов. — Вроде должно подойти. Нет, милая барышня нам нужные размеры принесёт.

Консультантша кивает и расплывается в вежливой улыбке.

Ева смотрит на меня, пытаясь прожечь дыру гневным взглядом, но я лишь смеюсь и мягко подталкиваю её в сторону примерочных.

— Давай, золотая девочка, быстрее закончишь, быстрее умчимся отсюда. Это же в твоих собственных интересах.

— Сумасшедший тиран, вот ты кто! — ярится, но не упирается больше.

Когда скрывается в кабинке, иду в торговый зал и подзываю девушку.

— Подберите ещё купальник, пожалуйста, самый дорогой, но не слишком откровенный. И пару-тройку комплектов нижнего белья. Трусы, лифчики, прочая подобная ерундистика. Тут уж не до стеснения, договорились?

Она кивает, понимающе улыбается и убегает выполнять просьбу, а я возвращаюсь обратно.

— Ну что? — спрашиваю, опираясь рукой на стенку примерочной, а от мысли, что Еву от меня отделяет кусок тёмно-красной ткани, в голове что-то щёлкает.

— Ничего, — бурчит, а я смеюсь. — Чего ты там хихикаешь? Оно всё большое на меня!

В голосе чуть не слёзы, а я просовываю лицо внутрь.

— Бля, Ева… — выдыхаю, когда вижу, что она стоит в одном белье, сжимая в руках джинсы.

Делаю шаг в её сторону, а шторка скрывает нас от излишне любопытных взглядов.

— Выйди, ты чего?! — шипит Ева, бледнея. — Нельзя же так, здесь… увидят же… ох…

Накрываю её губы своими, чтобы меньше разговаривала, когда так безумно её хочу. Она пытается сопротивляться, бьёт меня по груди, но я одной рукой сжимаю оба её запястья, чтобы вырваться не сумела. Целую властно, напористо, сходя с ума от её аромата, в котором в равных долях смешаны ландыши и возбуждение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Сейчас продавец вернётся, — шепчет испуганно, когда прерываю поцелуй, но взгляд затуманен и этого мне достаточно, чтобы слететь с катушек окончательно. — Нас в полицию загребут, за аморалку!

— Пусть только попробуют, — хриплю ей в шею, покрывая нежную кожу лихорадочными поцелуями.

— Но…

— Ещё одно слово и накажу, — выдыхаю ей в губы, а рукой накрываю сочащееся влагой и искушением, лоно.

Ева прерывисто дышит, а я сцеловываю её стон, чтобы не привлекал лишнее внимание. Когда проникаю пальцами в манящую глубину, в глазах темнеет, насколько она готова быть со мной в этот момент. Адреналин и возможность быть застуканными заводит, и внизу живота разгорается пламя, когда моя золотая девочка подаётся вперёд, стремясь быть ближе.

— Ты хочешь этого? — шепчу на ухо, слегка прикусывая мочку.

Она стонет и ищет губами мои, неистовая в своей жажде.

Большего мне и не нужно: убираю медленно  руку от центра долбанного мира, а Ева всхлипывает, когда достаю из кармана презерватив и расстёгиваю ширинку. Нужно стараться быть тише, но, надеюсь, усердный продавец будет долго подбирать бельё подороже да пооткровеннее.

Раскатываю резинку и сажусь на банкетку, размещая Еву сверху. Её глаза горят первобытным огнём, когда проникаю внутрь, стараясь не торопиться. Закусывает губу, зарывается пальцами в мои волосы на затылке и прислоняется лбом к моему. Несмотря на окружающую обстановку и необходимость спешить, именно сейчас хочется быть медленным и плавным. С каждым томительным движением, Ева крепче зажмуривается, проводя короткими ногтями по моей шее, заводит, вынуждает погружаться глубже и резче. Когда сил терпеть уже нет, а золотая девочка вздрагивает, запрокинув голову назад и сжимая бёдрами мою талию, понимаю, что нет ни сил, ни желания сдерживать себя. Когда волна оргазма лишает способности связно мыслить, упираюсь лбом в плечо Евы и пытаюсь восстановить дыхание.

— Совсем-совсем держать себя в руках не можешь, когда я рядом? — спрашивает дрожащим голосом и гладит меня по волосам.

— Не-а, никак не получается, — говорю, целуя её в выемку между плечом и шеей, так сладко пахнущую.

— А мне нравится, — смеётся и выскальзывает из моих объятий. — Так что разрешаю!

Когда приводим себя в порядок, выхожу из кабинки и иду в торговый зал, в глубине души радуясь, что никого особенно любопытного не встретил на пути. Одно дело грешить за красной шторкой, совсем другое — разгребать долбанные последствия.

В итоге всё-таки с горем пополам, но удаётся подобрать нужные размеры и уговорить Еву всё это купить. И пусть злится на меня, что потратил хренову гору, по её мнению, бабла, но я всё-таки увидел радостный блеск в глазах, когда в зеркало на себя смотрела. А большего мне и не нужно.

* * *

Любой отдых хорош, если длится недолго. Вот и наши морские приключения подошли к концу, и мы снова вернулись в пыльный и пропахший бензином город, который люблю до одури.

— Куда это ты меня привёз? — спрашивает Ева, когда останавливаю чоппер возле тату-студии Брэйна. — Ни разу здесь не была.

— Это владения Брэйна. Помнишь же его, да? — Когда кивает, продолжаю: — Мне сейчас нужно отлучиться на пару-тройку часов, — говорю, убирая упавшие на лицо волосы, — но я не хочу оставлять тебя одну. Мало ли, какая хрень приключиться может. Потому, лучше ты будешь в надёжной компании, и мои нервы будут в порядке.

— Ты же говорил, что всё будет хорошо, что всё закончилось. Обманул, что ли?

В глазах — лёгкое замешательство, а мне становится смешно. Такая сильная и смелая, но такая трусиха временами.

— Нет, конечно, но всё равно, побудь пока с теми, кому я доверяю. Договорились?

Ева кивает, но по всему видно — тревожится. Или снова собирается спорить, как пытается делать всегда.

— А ты куда?

— Мне нужно прокатиться к "Петлям и узлам", дел много накопилось, пока нас не было.

Мне отчаянно хочется взять Еву с собой, но ведь не Цербер же, чтобы сторожить каждую чёртову минуту и от руки, точно маленькую, не отпускать. Запирать её в квартире — не вариант, каждому нужна свобода, а не унылые четыре стены вокруг. И хоть сейчас отдаю её на попечение Брэйну с Полиной, уверен — ей с ними понравится. Ну и сблизится заодно, мне это важно.

— Хорошо, но я не помешаю там? — дёргает подбородком в сторону входной двери. — Там же не до посторонних.

Твою мать, посторонняя ещё нашлась тут.

— Ева, послушай меня внимательно, — обхватываю ладонями её щёки и в глаза смотреть заставляю. — Ты моя женщина и это — непреложный факт. Мои друзья — твои друзья, моя жизнь — твоя жизнь. Ясно? Потому выбрось всю эту чушь из своей головы и смелее смотри вперёд.

— Умеешь ты уговаривать, — смеётся и заметно расслабляется. — Ладно, веди меня, узнаем, что там за этой чёрной дверью творится. Ни разу не видела, как татуировщики работают. Интересно!

Глаза загораются любопытством, и я толкаю дверь, оказываясь в тепле вотчины Брэйна.

— О, брат, какими судьбами? — интересуется Брэйн, откладывая планшет в сторону. — Проходите, давайте.

Из дверей подсобного помещения появляется Полина и расплывается в улыбке, завидев нас.

— Ева, Роджер, как я рада вас видеть! — щебечет супруга татуировщика, единственная девушка, у которой получилось заарканить нашего альфа самца.

Полина порывисто обнимает меня за шею и улыбается Еве.

— Вы в гости? Сейчас кофе сварю, посидим.

— Можно и так сказать, — говорю, подходя к сидящему возле пустующего кресла Брэйну. И ему, уже шёпотом: — Друг, я оставлю Еву у вас, хорошо? Нужно на работу съездить, дела не ждут.

Он кивает, внимательно глядя на меня. Барабанит пальцами по колену, о чём-то размышляет.

— Помощь моя нужна? — спрашивает, понизив голос и бросая быстрый взгляд в сторону болтающих девушек. — Если что, я всегда готов.

— Нет, всё нормально, просто пока точно не пойму, что всё рассосалось, не могу одну её оставить.

— В сущности, разумно. В общем, замётано, брат, будет твоя Ева в полной безопасности.

— Спасибо.

Пожимаю Брэйну руку и возвращаюсь к Еве.

— Я скоро приеду за тобой, просто несколько дел утрясу и вернусь. Будешь хорошей девочкой?

— Очень постараюсь, хоть это и будет очень тяжело, — смеётся и, встав на носочки, целует меня в щёку.

И я плыву, как долбанный романтик, от простого поцелуя в щёку плыву, потому что рядом с Евой хочется стать лучше и чище. И раз уж так вышло, что жить без неё не могу, то придётся соответствовать.

— Брэйн, головой отвечаешь, — напоминаю, берясь за ручку двери.

— Уяснил, — отвечает, прикладывая руку к сердцу, а я выхожу на улицу.

* * *

Мать их, свернул, называется, путь сократил! Теперь меня зажало в охренеть какой плотной колбасе на выезде из города. Справа — внедорожник, слева — крошечная малолитражка, больше похожая на разукрашенный в ярко-малиновый цвет тазик. Впереди здоровенный жёлтый автобус, везущий за город детей. Хотел было сдать назад, чтобы вывернуть на обочину и там попробовать объехать, но не успел: почти в задницу упёрся любитель отечественного автопрома. Етить их за все конечности. Куда прутся, чего дома-то не сидится? Бесят.

Кто-то совсем рядом сигналит, как будто эта хрень способна хоть чем-то помочь, но блажен, кто верует. Озираюсь по сторонам, но совершенно ничего интересного не вижу. Мать их, даже пялиться некуда — вокруг лишь унылое зрелище. Просто тачки, звук клаксонов и запах выхлопухи. Вдруг замечаю, что в соседнем внедорожнике, заляпанном грязью, слегка побитом жизнью, опускается тонированное стекло со стороны водителя. Не знаю, зачем смотрю туда, но что-то точно гипнотизирует. Надо бы отвернуться, потому что на хер не нужны чужие нервные рожи, но чем дальше впиваюсь взглядом в лицо водителя, тем тошнотворнее становится.

Нет, нет... Этого не может быть! Это невозможно.

Мерзкий липкий комок поднимается к горлу, мешает дышать, и я готов выблевать на асфальт свои внутренности, лишь бы не видеть этого. Уродливая ярость топит все остальные эмоции, почти ослепляя, и я несколько раз моргаю, чтобы убедиться — это не грёбаный сон, не ночной кошмар. Это оживший кошмар, от которого уже не избавиться.

Мне же сказали… они же все сказали, что он сдох, сдох! Чёрная злоба лишает рассудка, и я сижу, оглушённый эмоциями, вцепившись в руль, причиняя себе боль, но почти не чувствуя этого.

Вдруг впереди стоящие машины трогаются с места, а в спину мне несутся возмущённые возгласы, приправленные щедрой порцией отборного мата,  и звуки чёртовых бибикалок. Это немного отрезвляет, возвращает из мутного болота памяти на землю.

— Едь уже, придурок! — орёт кто-то, а я окончательно прихожу в себя и газую.

Машины трогаются, и внедорожник, улучив место для манёвра, выворачивает в сторону. Мать его! Пытаюсь догнать, потому что жизненно необходимо снова увидеть его уродскую рожу, но судьба не на моей стороне, потому что в плотном потоке машин теряю грязную колымагу из вида. Чёрт, чёрт!

Ярость захлёстывает, забивает лёгкие, скручивает внутренности узлом. Больно, как же больно, невозможно. В глазах темнеет, и я впервые за жизнь в шаге от того, чтобы вылететь с дороги, голову разбить в дребезги. А может, так лучше будет? Если все эти годы Урод топтал землю совсем рядом со мной, дышал одним и тем же воздухом, возможно, снова кого-то избивал, а я всё это время пребывал в блаженном неведении? А всё потому, что отец и Викинг клятвенно заверили меня, что Урод сдох, как собака. Они ведь оба долдонили одно и то же! А он жив, жив и я только видел его, тварь такую.

Их многолетняя ложь ранит больнее всего. Не больно, когда врут из телевизоров или в порыве страсти. Невыносимо, когда лгут самые близкие.

Сердце лихорадочно стучит в груди, когда на полном ходу мчусь к “Бразерсу”, где, как всегда, окопался Вик. Я убью его за то, что столько лет врал, просто урою. А ещё друг, называется. Гад он, а не друг.

Паркуюсь, запихиваю ключи в карман и несусь вперёд, не разбирая дороги. Огибаю здание клуба, чтобы ни одну рожу не встретить на своём пути, потому что не могу ручаться, что не изобью кого-нибудь в хлам. В кармане вибрирует мобильный, но мне точно сейчас не до разговоров, даже если где-то случилось землетрясение.

Забор, закрывающий задний двор “Бразерса” от лишних глаз и случайных прохожих, так себе преграда, потому уже через минуту несусь к железной двери чёрного входа. Луплю ногами, кулаками, чуть не головой бьюсь, пока личный охранник Викинга — Скиф — не отпирает дверь. Отпихиваю его в сторону, а он вопит что-то мне вслед, только мне как-то насрать. Пусть только сунется, зашибу. И Скиф, по всей видимости, угадывает моё настроение безошибочно, потому что не пытается схватить и помешать добраться до кабинета дражайшего шефа.

Взгляд расфокусирован, но я слишком часто находил дорогу к Викингу, будучи в любом состоянии, потому сам не замечаю, как распахиваю деревянную дверь.

— О, брат, — оживляется Викинг, но я за один длинный шаг преодолеваю разделяющее нас пространство.

— Сука ты, брат, — выплёвываю, прежде чем двинуть кулаком по роже.

Вик падает на пол и таращится на меня широко открытыми глазами, в которых плавает немой вопрос. Бурчит что-то, вытирая кровь с губы, а я нависаю над ним и хватаю за грудки, рывком поднимая на ноги. Мы с ним одного роста, идентичной комплекции, но дури во мне, особенно в этот момент, в разы больше.

— Какого хрена? — шипит, когда снова бью его по роже. На этот раз на ногах устоять у него всё-таки получается, только голова дёргается, а светлые волосы прилипают к разбитой губе. — Белку поймал, дерьма ты кусок?

— Ты, падла, нахера врал мне столько лет? — ору ему в лицо и запускаю стулом в стену. — Я тебе верил, гондон ты!

— Прекрати творить херню! — орёт и наваливается сзади, обхватывая своими ручищами мои плечи, мешая двигаться. — Я тебя, придурка, в психушку сдам, если не уймёшься! Говори толком, что случилось?

Пытаюсь вырваться, и хоть Вик сильный, сволочь, но всё-таки удаётся скинуть его.

— Ты, блядь, всю жизнь мне говорил, что Урод сдох. Ты мне первым об этом написал, дерьмо собачье! А сегодня я видел его, понимаешь, видел?! Рожу, сука, отъел, но я узнал его. Я всегда его узнаю, всегда, потому что его морда мерзкая годами перед глазами стоит.

Когда заканчиваю свою пламенную речь, Вик морщится, словно я каждым сказанным словом избивал его. Из разбитой губы сочится кровь, а левый глаз стремительно краснеет. Теперь его идеальная, холёная рожа уж не так привлекательна.

Вытираю взмокший лоб рукой, а во рту такие сушь и горечь, что, кажется, от обезвоживания сейчас сдохну.

— Сядь, пожалуйста, — тихо просит Вик, направляясь к бару. — Закоротило тебя, конечно, не хило…

Бурчит что-то ещё себе под нос, доставая бутылку коньяка, а я вдруг ощущаю такую усталость, что слушаюсь и опускаюсь на диван. Вытягиваю ноги, ставшие вдруг свинцовыми, откидываю голову на спинку и зажмуриваюсь.

Мужики не плачут и не танцуют, но когда внутри что-то отчаянно трещит по швам, хочется уткнуться кому-нибудь в колени и рыдать. От злости, обиды, ярости, отчаяния.

— Пей, — слышу над самым ухом, а Викинг вкладывает мне в руку прохладный стакан. Сжимаю его изо всех сил и подношу к губам. Срать, что налил туда, хоть отраву, главное выпить.

Обжигающая жидкость льётся по пищеводу, поджигает кровь, и я одним глотком выпиваю содержимое стакана, как оказалось, с коньяком.

— Ещё?

— Давай.

— Помнишь, как ты мне в тринадцать рожу расквасил? — усмехается Викинг, разливая новую порцию.

— Ага, из-за Светки Сазоновой.

— Красивая деваха была… — замечает мечтательно и сверлит меня взглядом. — Пей давай, Зорро.

— Пошёл в жопу, — отмахиваюсь и снова опустошаю стакан наполовину. — Зубы мне не заговаривай. Ты ещё какую-нибудь бабу вспомни, может, посмеёмся. Придурок.

— А я и не заговариваю, — пожимает плечами и кладёт ногу на ногу, покачивая ступнёй в тяжёлом ботинке. Пальцами исследует боевые ранения и шипит, когда касается глаза. — Изуродовал меня… ещё и обзывается.

— То есть нагло врать всю жизнь лучшему другу, по-твоему, нормальная практика?

Викинг напрягается, а потом машет на меня рукой и снова разливает коньяк.

— Думаешь, если я нажрусь как свинья, то всё забуду, да?

— Ты когда пьяный более вменяемый, между прочим, потому не кобенься, а пей. Да и не выпущу тебя отсюда, пусть хоть связать придётся, потому что в таком состоянии ты столько бед наворотить способен, что аж страшно. Потому сиди тут, как хороший мальчик, и пей.

Пару минут проводим в полной тишине, пока Викинг не набирается храбрости и не начинает:

— Вообще-то мы как лучше хотели. Ты был одержим местью, вот твой отец и решил, что если ты узнаешь, что Урод кони двинул, то успокоишься и не наделаешь лишних глупостей.

— То есть это ложь во спасение моей никчёмной жизни, я правильно понял?

— Что-то вроде того, — кивает и болтает остатки коньяка в фигурной бутылке. — Ты бы не успокоился, пока не нашёл его, я же тебя знаю. Никогда ты не отступал от намеченных целей, всегда пёр буром, напролом. Вот и с Уродом не стал бы церемониться, убил бы его.

— И правильно бы сделал.

— Правильно или нет — вопрос десятый. Другое дело, что снова загремел бы в тюрягу из-за этого ошмётка человека.

В голове туман, и голос Викинга доходит до меня, будто сквозь слой ваты, но внутри клокочет такая всепоглощающая ярость, такая злоба, что не продохнуть. И никакой грёбаный коньяк не поможет, хоть залейся им по самые уши.

— Родя, прости меня, — доносится и тяжёлая рука ложится на плечо. — Как же эта сволочь на глаза тебе попалась?

— Тварь он, убью с… суку, — выдыхаю, закрывая глаза и проваливаясь в мутное болото забвения.