Глава 49

— Варюш, ты не смотри, что Тёмка у нас взрывной, он добрый на самом деле и быстро утихает, — погладила меня по руке мама Люда, налив нам еще «по капельке» своей вкусной ягодной наливки и все жутко смущая этим своим неимоверно пристальным ищущим взглядом. Взгляд матери, что наверняка пытается рассмотреть в тебе, чем ты станешь для ее единственного ребенка — теплом, радостью, уютом или вечной войной и головной болью. А я, к своему стыду, пока в основном второе. Вернется Зима будем над собой работать. — А как смотрел на тебя, а! Я как глянула, сразу и поняла: все, пропал-пристроен мой сынуля. Насовсем. Он же девчонок никогда не водил. Ну, кроме как еще в садике Светку Коломийцеву приволок и сказал, что жениться будет.

Еще спрошу я, что там за Светка. Шучу, конечно.

— Я тоже не подарок и несдержанная бываю, — не стала кривить душой. — Будем притираться.

— А и правильно, сразу оно ни у кого идеально не бывает. Я знаешь, как с пап Сашей поначалу воевала, пока не поняла, что упрямый он, всегда на своем стоит, воюй не воюй, а глянешь ласково да погладишь — и хоть веревки вей. Пугаться только трудностей не надо, Варюш, это жизнь. Как вам душа велит, так и пусть у вас будет. Никого не слушайте, только друг друга. Мы с пап Сашей к вам тоже лезть не будем, обещаю. Я не из тех свекровок, какая станет тебе тыкать, что да как правильно. Может, подскажу когда чего, если позволишь. Вы только с детишками не затягивайте, Варюш.

— Да я… мне же доучиться… — Мне бы… нам бы Артема дождаться, целым, невредимым, а дети… там уж как пойдет.

— Так и учись! Мы с пап Сашей все на себя возьмем. Нам же в радость будет, знаешь как? Понянчим, поможем, залюбим, пока еще оба в силах и при здоровье. Мы с ним большую семью хотели, и Тёмка всегда братьев-сестер просил… да не вышло.

Разошлись мы за полночь, в голове шумело, но о том, чтобы уснуть, и не думалось. Я не знала, как скоро Артем планировал за мной вернуться. Уселась у окна в отведенной мне спальне в мансарде и уставилась в темноту. Воспоминания потекли сквозь меня как река, захватывая и волнуя. Как стоял Зима передо мной, дико разъяренной его выходкой, засунув свои кулачищи в карманы штанов и поигрывая мускулами на татуированных руках. Глаза — что лед голубой, прозрачный на солнце. Красивые — ужас. Как вдыхал у моих волос и кожи, зажав у стены в подъезде, жадно, нахапываясь, будто сроду не обонял ничего подобного и с ходу ошалел. Как целовал, прямо вгрызался-вылизывал, прижимая меня, то ли все еще вырывающуюся, то ли уже готовую поиметь его на полу в моей квартире, шептал-стонал-толкался, водой, повсюду ласкающей, катился. Считанные секунды, за которые оба дошли до безумного вожделения.

Какой болью вспыхнули глаза его от моих оскорблений, когда сунулся о чувствах своих рассказать.

Как брал меня, отдавая всего себя на самом деле, на той лестнице. Насколько шокирующе много было его во мне, вокруг меня. Его и отбирающего начисто разум удовольствия, в котором он меня всегда с легкостью топил. Сколько недоумения, настоящего шока было на его лице, когда опять психанула, испугалась, побежала, обгаживая словами все, что случилось только что…

Как после всего, после моих гадких слов, отказов он шел, притягивался ко мне снова и снова. Как встал на защиту, перевалил на свои плечи все, как если бы это было самой обычной вещью, другого варианта не существовало в принципе.

Как же мало-мало-мало у нас еще было хорошего! Мы же ничего и не успели! Не сказали, не наласкались, не притерлись…

Уснула я, и сама не помню как, просто к стеклу лбом, нахлюпавшись носом, прислонилась и тут же испуганно вскинулась, ощутив сильные руки на своих плечах. В отражении оконного стекла поймала отражение Артема за моей спиной, на секунду столкнулась с ним взглядом, задохнулась от радости. Он не дал обернуться, стремительно наклонился, нависая, обнимая, окутывая всю собой. Губами прижимался-жалил покорно подставленную ему шею, наверняка оставляя следы. А мне плевать… нет, мне их нужно, необходимо просто и губ-рук-кожи-аромата-тепла его, и следов-печатей повсюду. Я их скулила почти, выпрашивала, запрокинув голову и цепляясь за его шею руками.

— Тёмочка-Тёмочка-Тёмочка, не пущу больше! — умоляла-приказывала, вдавливая пальцы в его затылок, ловя своими губами колючую шершавость его щек. — Не смей! Только попробуй еще раз… Я тебя… Господи, Тёмочка, я же тебя…

— И я, кошка моя родная, и я тебя… — пробормотал он в мою кожу и стянул со стула. — Вот как увидел тогда на улице в позе бегущего оленя, так и вмазался. А потом как всю разглядел, так и настал мне тотальный пи… Короче, насовсем я твой, Варьк.

Он улегся на страшно заскрипевшую под нами узкую кровать, вытягивая меня на себе. Я накинулась с поцелуями на его подбородок и шею, но он положил свою широкую ладонь на мой затылок, фиксируя.

— Малыш, угомонись чуток, — хрипло пробормотал он. — Мне бы уснуть.

— Ты цел? — тут же переполошилась я, подрываясь с него и начав ощупывать. — Не ранен? Где болит?

— Здесь болит, — Зима схватил мою кисть и прижал ладонь к своей ширинке, и его член толкнулся в нее.

— Артем же! — возмутилась я шепотом, но руку не убрала, наоборот, обхватила посильнее, отчего Зима вздрогнул и скрипнул зубами. — Я подумала, у тебя что-то серьезное!

— Бл…ин, а это серьезнее некуда, Варьк, между прочим. Стоит колом, а тебе нельзя. Мука мученическая. Но если серьезно… — его голос изменился, и он уставился на меня пристально и напряженно и подтянул обратно на себя. — Не вышло из меня героя твоего, Варьк. Все само собой случилось. Проблема наша решилась, но вот решил ее не я, а, сука, судьба.

Я обхватила его колючие щеки ладонями и снова принялась целовать.

— Дурачок ты, Зима. Сдалось мне твое геройство. Вернулся и цел — вот и счастье. Жениться когда пойдем?