Глава 5. Небесный ледоход

Ирина, покрепче прижав к себе кота, недрогнувшей правой рукой запечатлела дивную в своей оригинальности картину.

— Лучшее лекарство от слёз! — подумала она, — И захочешь о таком пожалеть — не получится ведь! Зато, как антистрессовое средство от печальных раздумий — самое то! Чего я вообще расстраивалась, а? Это рыдать надо было бы горючими слезами, если б это дивное создание не прокололось и осталось со мной!

«Дивное создание» выло, взбрыкивало ногами, и, наконец, собрав воедино своё самообладание, вынырнуло на поверхность. Узрев физиономию бывшего жениха, Ирина отшатнулась — его лоб венчали ровнёхонькие параллельные полосы царапин, мастерски нанесённые «с двух лап», которые шли от середины лба под волосы, на которых чепчиком-миниатюрой кокетливо красовалась медицинская маска.

Сергей, выбравшийся из ванны, оскорблено развернулся к Ире, шагнул к ней навстречу и тут обнаружил, что в ногах у него путается объёмное и пушистое розовое банное полотенце.

— Что за… что это было? Что? — обычно весьма приятный и звучный голос Сергея срывался на недопустимо высокий, и вполне-вполне мог быть назван визгом.

Он сфокусировался на коте у Ирины на руках и ткнул пальцем:

— Это что? Какой-то драный кошак? Он на меня напал?

Ирина пожала плечами. Её чрезвычайно заинтриговал вопрос, а по какому, собственно, поводу, это незваное явление что-то тут вопит, размахивает руками, занимает жизненное пространство и претендует на какое-то особое к нему отношение.

— Сергей, что ты тут забыл? Кто тебя сюда звал, и по какому праву ты ворвался в квартиру?

Сергей был дезориентирован и потрясён — каким-то непонятным образом его законное преследования «хахаля» закончилось ошеломляющим падением, резкой болью на лбу и голове, а также совершенно непонятной для него реакцией Ирины.

Он шагнул было к невесте, но проклятое полотенце, его стреножившее, не позволило это сделать достойно! Пришлось, чувствуя себя крайне нелепо, распутываться, а потом, отшвырнув от себя мерзкую розовую тряпку, попытаться всё-таки выяснить у невесты, что именно происходит.

— Ирина! Что случилось? Откуда у тебя это животное и что вообще происходит? Почему ты так себя ведёшь? — он ощутил боль на лбу, посмотрел в зеркало, ахнул, но поскорбеть над травмами и повреждениями Ирина ему не позволила:

— Ничего такого! Я тебя попросила мне больше не звонить, тогда зачем ты здесь?

Сергей никогда не воспринимал всерьёз эту балованную питерскую штучку-внучку. Понятно, что она годилась только для того, чтобы продвинуться вперёд амбициозному и уверенному в себе Сергею Якимову. Он был уверен, что без особых хлопот покорит её саму, её родню и достигнет научного Олимпа, пройдя по лёгкой дороге, проторённой ему академиком Вяземским. Ирина была явно неискушенной в сердечных делах — смущалась его комплиментам, краснела и с такой радостью слушала его рассказы о том, как он её любит-любит…

Теперь на него с холодным презрением смотрела абсолютно другая девушка — уверенная в себе, невозмутимая и, словно со стороны наблюдающая за чем-то этаким… не очень принятом в приличном обществе. Ему не приходило в голову, что вот эта самая Ирина стреляет лучше самого академика Вяземского, занимается экстремальным вождением и, благодаря не очень-то нежным отношениям с братьями в детстве, вполне умеет за себя постоять.

— Ирина, я требую объяснений! — он постарался придать голосу солидности.

— Требуешь? А что, милый, ты можешь требовать от внучки академика, к которому ты так стремился, что даже был готов жениться на девушке, которая: «Да никакая. Серая такая вся и тусклая. Да, именно, как ты говоришь, ни того, ни другого»… так ты маме своей меня описывал, а? Женишок? Уже решил, с кем собираешься развлекаться после женитьбы? Или по месту подобрал бы? А? — Ирина спустила Семёна Семёновича с рук и хищно прищурилась, зачем-то взяв кухонное полотенце и задумчиво накручивая его на кисть правой руки.

Сергей изумлённо уставился на неё.

— Откуда? Как ты? Ээээ, то есть, кто тебе сказал эту ерунду? Я никогда…

— Хватит! Я сама лично всё это слышала!

— Ирочка, ты не понимаешь! Мама… у меня мама очень придирчива к моей будущей невесте. И очень ревнива! Если бы я описал ей свои истинные чувства к тебе, уверен, что она была бы в ярости! Любимая, поверь мне! Ты мне дороже всех! — Сергей врал самозабвенно, старательно выводя дрожащим от чувств голосом всевозможные нежные и трепетные фразы и обороты.

Между тем, нельзя сказать, что чувств не было! Были, и ещё какие! Любовь меж них тоже присутствовала — горячая, искренняя и пылающая любовь к самому себе! А ещё-то самое ощущение близости к мечте, когда, кажется, руку протяни и схватишь самое-самое своё заветное желание. Ради этого, как Сергей был уверен, можно и врать, и в любви клясться, и вообще делать, что угодно — он потом разберётся. Главное, не упустить эту глупую деваху, которая сейчас непременно поверит ему, сотрёт с лица это неприступное выражение, зальётся слезами и падёт ему на грудь, клянясь в любви и ужасаясь, что чуть было его не бросила! Ну, вот… вот сейчас…

— Пошел вон! — Ирина только глазами сверкнула в ответ на все пустые клятвы и враньё, щедро расстилаемое перед ней этим прощелыгой.

Она не могла не знать о том, что такие люди есть — время от времени слышала истории о таких «прощемившихся» в высшие научные эшелоны и выезжающих на том, что они были женаты или вышли замуж за кого-то «нужного».

Правда, себя она за такую «нужную» не держала — попросту знала, насколько дед холодно оценивает её таланты. Но это знала она, а не этот подлый тип, готовый ради нужных связей жениться на нелюбимой, врать ей, даже детей с ней завести, лишь бы привязать покрепче. Она презирала и себя…

— Как же я не поняла-то? А? Это мне так хотелось, чтобы меня любили, что я ничего не замечала, не видела, не слышала… Фу, противно-то как!

— Ах, вот оно как… прынцессочка дедова, да? До простых смертных нам и дела нет, да? — Сергей, словно в стену с разбегу врезался, осознав, что все его старания пошли прахом, а раз так, можно уже и не изображать что-то этакое! — Куда уж обычному парню до тебя, да, дрянь питерская?

Он шагнул было к ней. Нет, ударить и не думал, а вот схватить за плечи, потрясти, душу отвести, глядя на её страх, утешиться хоть этим, внезапно очень захотелось.

Прилетевший в челюсть кулачок, разумно укрытый несколькими слоями плотной льняной ткани, отбросил его обратно в ванную, а Семён Семёнович, бросившийся ему под ноги и красиво заплетший конечности недруга, непринуждённо уронил его на пол. Кусок мыла, на которое прилетел несостоявшийся жених, доделал начатое хозяйкой и её котом.

— Нда… надо было его сначала развернуть к двери, а потом стукнуть! — деловито посетовала Ирина. — Ааааабидна, однако! Интересно чего он так вопит? Cёмочка, ты не в курсе? Ну, на пол грохнулся и что? Отбил мозг сотрясением нижних полушарий? Эй, ты! Ударник матримониального фронта, чего ты так воешь? Чего-чего у тебя пострадало, болезный? Ой, нет, считай, что я не спрашивала. Вот это меня уже не интересует!

Выставить этого типа, травмированного в особо уязвимом месте обычным куском мыла, было не так просто, как кажется, но Ирина справилась, а закрыв и заперев за ним дверь, удалилась в комнату и… и вовсе даже она не плакала, а плюхнулась на кровать и рассмеялась.

— Это ж надо, а? Вошёл жаааних целый и невредимый, вышел брошенный, поцарапанный котом, ушибленный ванной в лоб, мной в челюсть, полом в филей и мылом в… самое дорогое, что у него есть — раз ни чести, ни совести, ни чувства собственного достоинства не наблюдается! Хорошо хоть мыльница в сражении не участвовала — мы бы ему вообще бы ничего целого не оставили.

Кот не очень понял перечень действующих лиц, зато чётко осознал, что враг изгнан с его непосредственным участием.

Вадим позвонил сестре как раз когда она готовила праздничный обед себе и Семёну Семёновичу — отметить баталию и собственную викторию, а заодно и конфузию бывшего женишка.

— Ты как? — обеспокоенный голос старшего брата почему-то заставил Ирину потереть глаза.

Макс звонил ей уже больше полугода, а Вадим всего несколько раз. И вот сейчас Ирина почувствовала, что ей становится тепло и с той каменно-заледеневшей стороны сердца, где жила память о старшем брате-гении, до которого ей никогда в жизни не дотянуться. Словно отвалилась эта ледяная зависть и извечное раздражение, разбитые вдребезги настоящим беспокойством и тревогой Вадима.

— Ира, ты плачешь? Слушай, я могу к тебе вылететь уже через… да вот уже часа через два с половиной. Билеты есть, я узнавал. Не расстраивайся, мы всё решим! А того мерзавца я лично на шашлык разделаю!

— Ваааадииим, — проскулила Ира, — Я его сама побила!

— Че — го? — Вадим решил, что ему послышалось.

— Я его треснула так, как ты меня как-то учил? Помнишь? Меня мальчишки обижали, и ты показал, как бить? Ну, мне лет десять было, я ревела и тебе мешала.

Вадим помнил. Помнил и уткнулся лбом в стенку от безнадёжного желания вернуться туда, обратно в детство, вытереть слёзы Ирке, поколотить всех мелких паразитов, которые её задирали, резко сказать деду, чтобы он не смел обзывать ЕГО СЕСТРУ бестолковой и тупой. Только вот ничего не вернуть, и ей пришлось во всём этом барахтаться самой.

— Ир, ты прости меня! Я виноват. Я так виноват перед тобой. Я не… не защитил. Я был бесполезен.

— Как выяснилось нет, — сквозь слёзы рассмеялась Ирина. — Я всё-таки запомнила, как надо бить, и мы с Семён Семёновичем и мылом почти добили моего бывшего жениха…

— А Мыло это кто? — осторожно уточнил Вадим. — Семён Семёнович — это кот, мне Макс сказал, а вот Мыло…

— Вадька, я тебя люблю! — расхохоталась Ирина, — Слышишь? Тебя и Макса.

Где-то в небесном пространстве между Питером, Москвой и Новосибирском шел настоящий ледоход и ломались вековые льдины, освобождая что-то крайне нужное этим троим.

Несмотря на осень и холодные ветра, несмотря на возраст и жизненный опыт, несмотря на… на все эти очень разумные доводы и том, что надо любить только себя, а всё остальное — пыль, из давным-давно растёртых в мелкий порошок привязанностей, возникало что-то очень-очень тёплое, важное и нужное. Крепкое и нерушимое, ценное и настоящее.

— Я тебя тоже! — Вадим не видел, как счастливо улыбалась Ирина, вдруг обнаружившая, что вместе с тем несчастными дyрнeм она, похоже, избавилась и от своего вечного одиночества.

Одиночество ведь не выносит не только котов, но и родных, которые готовы прилететь к тебе за несколько тысяч километров, а также оно абсолютно и совершенно не переваривает слово «люблю», сказанное от души.

— Только я всё-таки к тебе прилечу. Позволь мне тебя проводить к Максу. Заодно и сам его увижу. Странное дело, соскучился я по вам обоим! Тем более, что у нас в Москве теперь племянница имеется — дочка Серёжки. Макс говорит, что она очень смешная… Навестим их. Ладно?

— А, знаешь, прилетай! Я… я буду так тебя ждать! Я ведь никогда не ждала старшего брата! — призналась Ирина.

— Хорошо, вот теперь у тебя будет такая возможность. Только ты так и не ответила, кто такой этот Мыл? — припомнил Вадим.

— А вот прилетишь, я тебе его покажу! — пообещала, расхохотавшись, Ирина.

Оказывается, это так приятно… Знать, что у тебя есть старшие братья, за которых можно спрятаться, укрыться за широкими плечами, борясь с детским желанием показать язык всем неприятелям разом! Можно представить брату кота по фамилии Горбунков и знать, что он тебя поймёт, можно даже с мылом его познакомить, и наслаждаться выражением его лица. Так много всего можно, когда чувствуешь себя нужной и любимой младшей сестрой.

Возможно, именно из-за этого нового и дивного ощущения, Ирина шла в понедельник по институту так, что её с трудом узнал научный руководитель, глубоко задумавшийся над найденным на столе заявлением об увольнении.

— Ирина Антоновна, я не понял, что это?

— Это? Это я увольняюсь. Решила избавить вас от необходимости возиться с навязанным «тухлым яйцом». И да, позвольте извиниться за деда… Он не должен был как-то вам докучать подобными вещами — я ехала, чтобы честно работать, а не быть в положении «академической внучки». Подпишите, пожалуйста, заявление, и я освобожу вас от своего присутствия.

— Слышала! Обиделась? Наябедничает! — эти панические мысли всполохами метались в голове научного руководителя, ясно отражаясь на физиономии.

— Да, случайно слышала, нет, не обиделась! И уж точно не стану жаловаться. На что? На собственную глупость разве что, раз давно не разобралась, что происходит! — Ирина приняла подписанный лист, заверила нервного руководителя, теперь уже бывшего, в том, что зла точно-точно не держит, а уходя, сказала:

— Хотела сказать, чтобы вы не волновались… Я забрала кота. Ну, Семёна Семёновича Горбункова…

— Зачем? — не понял руководитель.

— Как зачем? Себе! Я в субботу его во дворике обнаружила и поняла, что он — мой кот!

— Так вы же… это… уезжаете!

— И он со мной! Вот только сейчас выпрошу у охраны его ветпаспорт — он нужен, чтобы ему билет на самолёт купить.

Вадим, поджидающий сестру в машине, несколько удивился, когда увидел, что её провожают растрёпанный и явно крайне изумлённый дяденька научного вида и крупный тип в камуфляже, старательно открывающий перед Ириной все двери.

— Не волнуйтесь, мы с ним уже купили ему приданое, и недруга прогнали, и праздники отпраздновали, и брата моего старшего встретили, короче, никому я его не отдам! Мой кот! — убеждала Ирина Горбунковских поклонников, укладывая в сумочку свою трудовую книжку и ветпаспорт кота Семёна Семёновича. — И спасибо вам за него! Без вас он бы меня не дождался, а как я без него?

Вещи были собраны, да не так и много их было у Ирины… Ключи возвращены квартирной хозяйке, машина, взятая напрокат, отогнана в гараж.

— Знаешь, я только сегодня поняла, что у меня тут всё было временным, — негромко сказала Ирина. — Кроме Семёна Семёновича и твоего приезда. Самое-то главное я нашла в последние дни, вот с ним, с этим самым важным, и уезжаю.

Самолёт резво пробежал по взлётной полосе, взлетев навстречу небесному ледоходу, освободившему путь двум людям и коту.

Ирина держала переноску на коленях, уговаривала не волноваться абсолютно невозмутимого Семёна Семёновича, чуть поплакала, прощаясь с городом, который неожиданно дал ей так много, а потом задремала.

— Ну, что Макс, встречай нас… будем навёрстывать то, что мы друг другу задолжали! — думал Вадим, косясь на спящую сестру и очень важного кота Горбункова, который, как и все коты, делал вид, что знает что-то абсолютно неизвестное и непостижимое для людей.