VII. Похититель сокровищ

«Я стала собственным привидением».

Босые замерзшие ступни. Волосы больше не мед, а солома. Глаза тоже давно не сталь – всего лишь пасмурное небо. Ладони в кровавых лунках от ногтей. На нее нельзя смотреть без жалости… И без отвращения. Шрамы так зудят и ноют, что хочется счесать с себя кожу наждачкой – до мяса, до самых костей. От мази, что остужает и рассудок, и раны, веет горьким шалфеем.

«Кто ее наложил? Неужели она?»

Эта мазь почти вытянула гной, и кожа начала срастаться: там, где еще вчера были язвы, сочащиеся сукровицей, остались лишь струпы. Неестественно быстрая регенерация. Пускай и не ведьма, но все еще не человек. Это пугает. И это вселяет надежду.

«Нет, не умру».

«Где их, черт возьми, носит?!»

Ходить все еще больно – в мышцах, связках, но гораздо больше – в груди. Морозный воздух, которого она наглоталась, всю ночь бредя через лес, будто сжег легкие дотла. Пять шагов – присесть. Еще пять шагов – упасть там, где стояла, потому что силы истончились, словно те нити из пряжи, что лишили магии. Дверь не поддается. Закована печатью. Никто и не думает приходить к ней, хотя прошло уже несколько часов с тех пор, как она очнулась. В желудке урчит.

«Хоть бы воду принесли! Неужели меня никто не слышит? Может, это такая пытка?»

Ладони вслепую исследуют поверхности столов. Несмотря на то что солнце уже должно было взойти, в зале по-прежнему так темно, что можно закрыть глаза и не заметить разницы.

«Где включается свет?!»

Виски сдавило, но уже не у Ферн, а у меня. Я схватилась за лоб и растерла его пальцами, надеясь, что в этот раз обойдется без кровотечения из носа: не хватало запачкать платье! Впрочем, это не самое худшее, с чем можно столкнуться, впервые пробуя читать чужие мысли. Все-таки стоило закончить обучение ментальности у Тюльпаны… Или хотя бы выспаться, а не ворочаться с боку на бок до шести утра, надеясь, что ответы придут ко мне сами в одном из снов.

Сколько я уже прячусь здесь, в темном углу зала, подглядывая за Ферн из-за плотины морока и наскоками влезая к ней в голову? И как только Морган далась телепатия столь легко… Но уж если получилось у шестнадцатилетнего подростка, то получится и у Верховной ведьмы. В конце концов, еще никогда у меня не было такого сильного стимула, как тот, что дала мне Рашель прошлой ночью.

Я отняла руку ото лба и, сморгнув головную боль, снова посмотрела на Ферн, блуждающую вокруг синего дивана.

«Я стала никем».

Она прошла мимо меня, даже не заметив. Мы с ней наконец-то поменялись ролями: теперь это я подглядывала за ней из темноты, изучая.

– Fehu, – шепнула Ферн и, склонившись над канделябром, щелкнула пальцами. А затем, когда ничего не произошло, щелкнула еще раз и еще. – Ну же! Fehu, твою мать, fehu!

– Если бы «твою мать» усиливало заклятия, я бы уже давно об этом знала.

Я могла поклясться, что Ферн действительно взвизгнула, отскакивая от меня на другой конец комнаты и падая где-то там вместе с несколькими стульями. Так вот, значит, каково это – остаться без магии? Бояться каждого шороха?

– Доброе утро, – сказала я, смирившись со своим поражением в качестве телепата и решив действовать по старинке. Не дождавшись ответного приветствия, я закатила глаза и добавила не без усмешки: – Кстати, это делается вот так. Fehu!

Свечи вспыхнули, да и не только в канделябре: зажглись восковые пирамидки с лепестками лаванды, украшающие каминную полку, и соевые пеньки на шкафах тоже. Тяжелые жаккардовые шторы на окнах отодвинулись и раскрылись, а воск зашипел, быстро закапав на пол из красного дерева. Выражение зависти на лице Ферн, высокомерно фыркнувшей и поведшей подбородком, вызвало у меня улыбку. Я годами буду лелеять это воспоминание – тот самый миг, когда Ферн поняла, что находится в Шамплейн не по праву рождения, а лишь с моего позволения. Миг, когда она осознала свою слабость и мою силу.

– Но свет вообще-то можно включить и здесь, – сказала я, закончив хвастаться ведьмовским мастерством и стукнув пальцем по пластиковой кнопке над камином. Хрустальная люстра мигнула и осветила комнату так ярко, что Ферн закрылась руками. Когда же она опустила их, я едва сдержалась, чтобы не ахнуть: при искусствен– ном освещении она походила на ходячий труп. Синюшная, искромсанная, вся в бинтах, как мумия, и в запекшихся чешуйках… – Г-хм… Присядь. Нам есть что обсудить.

– Ты знаешь, как давно я брожу здесь?! – возмутилась Ферн вместо того, чтобы радоваться, что я до сих пор не задушила ее подушкой. Вообще-то она отрубилась уже через десять минут после того, как Исаак объявил о ее пробуждении, и проснулась снова лишь час назад. Но об этом Ферн, видимо, решила тактично умолчать. – Посмотри на меня! Мне срочно нужна теплая ванна. Все такое липкое… – Ферн оттянула пальцами бинт на бедре и скривилась, заглянув под него. Мазь Ворожеи из пустынных цветов блестела на ее фарфоровой коже, скрывая уродливые шрамы. – И еще я жутко голодная! Раз ты здесь, то можешь принести мне…

– Сядь!

Я не позволила себе сорваться на крик, хоть меня и переполняли эмоции. Зато я сделала волнообразный жест правой рукой, который буквально подбросил Ферн в воздух и швырнул на диван. Ни сил, ни настроения препираться с ней у меня не было. И терпения, чтобы выносить ее царственные замашки, тоже.

– Я тебя ненавижу, – сказала я то, что Ферн прекрасно знала и так. Она проглотила жалобный скулеж, больно ударившись о деревянную спинку. – Ты пыталась уничтожить меня, мое наследие и моих друзей и, надо сказать, почти преуспела в этом… Но тебе все равно хватило наглости заявиться сюда. Так будь мне благодарна! То, что я не оставила тебя подыхать в лесу, не значит, что ты имеешь право голоса. Если не хочешь сейчас же вернуться на улицу, то начинай рассказывать. Почему ты пришла в Шамплейн?

Я и так знала ответ на этот вопрос, но хотела, чтобы Ферн произнесла это вслух.

– Потому что мне больше некуда было идти. – Голос Ферн скрипел, как висельное древо на ветру, а серые глаза были такими тусклыми, что казались бесцветными. – У меня не осталось денег и припасов. Мне было плохо. А еще… Еще за мной гнались…

– Паук, – сказали мы одновременно, и Ферн удивленно вскинула голову. Рот ее беззвучно приоткрылся, а губы задрожали, как у ребенка.

– Ты знаешь? – удивилась она, подгибая голые коленки: шрамы загадочных форм, вырезанные во имя Sibstitisyon, испещряли даже их. – Ты уже встречалась с ним?

– Еще нет, но очень жду этой встречи. Я надеялась, ты прольешь свет на некоторые… детали. В конце концов, никто не знает своего питомца лучше, чем его хозяин.

Уголок губ Ферн, таких же израненных и шелушащихся, как все остальное тело, нервно дернулся вверх.

«Не такая уж и тупая», – поймала я очередной поплавок ее мыслей и едва сдержалась, чтобы не скукситься и не выдать себя.

– Как именно это произошло? – спросила я. Ферн уже устроилась на диване поудобнее и забралась под флисовое одеяло, догадавшись, что наш разговор будет долгим. – Как ты потеряла контроль над диббуком?

– Это случилось у Хардвика три недели назад…

– У Хардвика?.. В шестидесяти милях от Шамплейн?

– Да, у нас там были кое-какие… дела.

– Какие же?

– Перед тем как напасть на Шамплейн, мне нужно было найти ведьму. Узнать, можно ли как-то вернуть мне магию. Никакой ведьмы, увы, там не нашлось, – ответила Ферн без утайки. – Зато нашлось много детей… Паук и раньше сбегал по ночам, но всегда возвращался к утру. Мне было все равно, чем он занимается на своем демоническом досуге – главное, что защищает меня и исправно выполняет приказы. Но однажды он не откликнулся на мой зов. Пришлось пойти за ним самой и…

– Что «и»?

– Вот.

Ферн вдруг отогнула ворот майки и вытащила оттуда бронзовую цепочку крупного плетения – слишком грубую и топорную для ювелирного украшения. А еще подозрительно знакомую… Когда мы на пару с Зои переодевали Ферн, я тоже обратила на нее внимание, но приняла за обычное безвкусное украшение. Однако теперь все встало на свои места.

На одном из звеньев болталась маленькая петелька, к которой раньше прикреплялся зачарованный свисток контроля. Но сейчас его там не было.

– Свисток раскололся, – сообщила Ферн, и я задержала вдох, чтобы не ахнуть. – Прямо у меня в пальцах, когда я нашла Флетчера за поеданием останков какого-то мальчишки на детской площадке. Я попыталась остановить его, подчинить себе, как делала это с Исааком, но диббук пришел в ярость и напал на меня. Этого стоило ожидать. Он был странным еще тогда, когда я только надела на него ошейник…

– Ошейник? – переспросила я, сделав пометку в голове.

– Да, про́клятый. Уже через минуту после этого Паук обрел собственный голос. Даже сам выбрал себе это дурацкое имя! – Ферн истерично усмехнулась. – Но диббуки – существа примитивные. Они не способны выражать эмоции или мыслить в долгосрочной перспективе. Исаак был таким… Но Тимоти Флетчер другой. По какой-то неизвестной мне причине диббук не поглотил его – он с ним договорился. Это не одержимость… Это союз.

– Хочешь знать, что это за «неизвестная причина» такая?! – раздраженно спросила я и, наклонившись к Ферн, сорвала с ее шеи бесполезную цепочку, а затем яростно швырнула ту в камин. – Зло, помноженное на другое зло, дает зло в квадрате! Флетчер – детоубийца. Маньяк! Ты хотела отомстить мне, а отомстила всему Вермонту! Ты хоть представляешь, на какие беды обрекла невинных людей?! Не могла, что ли, выбрать кого-то поспокойнее? Скажем, продавца мороженого, библиотекаря…

Я нервно прошлась по кайме ковра, топча золотой орнамент. Вихрь моих мыслей раздувал огонь в камине: тот вырос так высоко, что обугливал изнутри дымоход. Ферн съежилась под флисовым одеялом, но больше от усталости, чем от страха: наш разговор вымотал ее, бездомную и скитающуюся неделями по городам Вермонта.

– Я выбрала Тимоти Флетчера, потому что мне нужен был такой же безумец, как я сама. Тот, кто ненавидит так же сильно, как ненавижу я, – сказала она, глядя на меня с той самой ненавистью, которой скармливала любого, кто вставал на ее на пути, пока сама не стала ее добычей. – Мягкотелость Исаака сделала таким же мягкотелым и диббука. Я решила не повторять ошибок. Думала, что, отдав диббуку физическую оболочку психа, помешанного на убийствах, я тем самым дам ему подкормку. Диббук ведь питается человеческими пороками… Он сам не что иное, как порок во плоти! Душа до того озлобленная, что не нашла покоя после смерти и продолжила сеять страдания. Я… – Ферн осеклась, будто подумала о том же самом, о чем и я: в таком случае у нее, черт возьми, есть все шансы пополнить ряды диббуков! – В этом я и просчиталась: в Тимоти Флетчере нет ничего человеческого, а значит, нет ничего того, что провело бы между ним и диббуком грань. Я создала чудовище.

– К счастью, я и мой ковен уже имели дело с чудовищами ранее. За что тоже спасибо тебе, – хмыкнула я, глядя на Ферн сверху вниз.

Судя по заходившим туда-сюда желвакам, она собиралась огрызнуться, как делала это раньше, зная, что в мире нет никого, кому хватило бы сил заставить ее поплатиться за свою надменность. Но, вовремя вспомнив, что теперь фортуна не на ее стороне, она передумала и ограничилась сморщенным носом.

– Теперь, когда я удовлетворила твое любопытство, мне можно поесть, пожалуйста? – спросила Ферн, и я озадаченно вскинула брови. – И принять ванну…

– Шамплейн тебе не хостел. С чего ты взяла, что я позволю тебе остаться?

– Потому что ты копия нашей матери, – усмехнулась Ферн, и это «нашей» так покоробило меня, что моя каменная выдержка дала трещину. – И потому что, если бы не ты, меня бы здесь не было, а значит, не было бы никакого диббука…

– Хочешь сказать, происходящее – моя вина?!

Огонь в камине, методично переплавляющий бронзовую цепочку, выстрелил снопом искр. Они почти подожгли кресло-качалку, пристроенную к книжному шкафу. Треск огня стал прерывистым, аритмичным, как и мое сердцебиение. Пальцы сжались в кулаки, и точно так же сжалась и шея Ферн. Она поперхнулась, впилась в нее собственными ногтями, словно на горло ей накинули петлю из джута.

– Ты превратилась в пустышку без магии лишь потому, что не умеешь вовремя останавливаться, – отчеканила я, стоя над ней и стараясь запомнить каждую секунду того, как лицо Ферн наливается пунцовым цветом, а затем становится мертвенно-синим. – Ты осталась одна, Фернаэль, потому что сама убила всех хороших людей, которые могли вернуть тебе веру в лучшее. Ты оказалась бесправной, голодной и беспомощной, потому что такова участь всех чудовищ – быть побежденными. Ты даже не… – Я осеклась, вовремя прикусив язык. Нет, не время говорить об этом. Зато самое время отыграться. – О, знаешь, что я сейчас поняла? Как же иронично! У тебя нет дома. Нет друзей. Нет денег. Ты бежишь от того, кто должен был защищать тебя. Ничего не напоминает? Добро пожаловать в мою жизнь, какой она была до встречи с Коулом, стерва!

Ферн скатилась с дивана и упала на пол. Лишь тогда я ослабила захват, и она снова смогла дышать, давясь сухим кашлем. Пальцы ее ног, лиловые после вчерашнего обморожения, зарылись в ковер из овечьей шерсти. Я невольно отметила, что это одна из немногих частей ее тела, не помеченная Sibstitisyon. Еще ладони, шея и лицо – чистым оставалось только эти участки.

– Фернаэль, – прохрипела она, забираясь обратно на диван и растирая пальцами шею, на которой, вопреки разделяющим нас метрам, остались отпечатки моих пальцев. – Почему ты назвала меня Фернаэль?

– А почему ты такая заноза в заднице и никак не исчезнешь из моей жизни? – ответила я вопросом на вопрос, поняв, что все-таки сболтнула лишнего.

– Больше никогда не зови меня так.

Ферн опустилась боком на подушки, подогнула под себя ноги и молча повернулась ко мне спиной.

«В каком же Ферн, должно быть, отчаянии, – подумала я, – раз единственное место, где она может почувствовать себя в безопасности, – это в доме заклятого врага, способного убить ее одним щелчком пальцев».

Пока я рассматривала ее издали, мне вдруг померещилось, что под подушкой Ферн гладит свое запястье – тонкий шрам, обхватывающий его кольцом. Он почти слился с остальными рубцами, но я твердо знала, что тот шрам был необычным… Он был клеймом скорби и могильным камнем. Выцветшая метка атташе.

Будто возмутившись моей догадке, что Ферн скучает по Гидеону, моя собственная метка мигнула оранжевым. Я тоже ее погладила, мысленно успокаивая и себя, и Коула, что бдел за дверью зала и уже устал подслушивать. Я буквально чувствовала, как он зевает, но упрямо выполняет обещание не входить и не вмешиваться. Допрос Ферн был лишь моей прерогативой, и, к счастью, он подошел к концу.

Почти.

«Это не твоя сестра. Это не Фернаэль Сайфер-Дефо».

Я вернулась к камину и, взяв кочергу, принялась ворошить поленья. Нужно было отвлечься… И отвлечь Ферн. Пришлось выждать несколько минут, прежде чем я ощутила это – податливость. Даже зная, что я одной своей волей могу переломить ее пополам, она начала проваливаться в сон. Лучшее время, чтобы проскользнуть через него в ее сознание… Лучшее время, чтобы узнать.

«Если хочешь что-то спросить, то спроси прямо, а не ройся у меня в голове!»

Я вздрогнула от неожиданности и выронила кочергу. Тюльпана любила говорить, что «новички копаются в мыслях так, будто ловят половником соленые огурцы в бочке». Спотыкаются о границы чужого разума, как дети, которые учатся ходить. От насмешливого взгляда Ферн, приподнявшейся на локтях и в кои-то веки вновь ощутившей свое превосходство, мне захотелось провалиться сквозь землю. Пожалуй, все-таки нужно будет возобновить обучение.

– Ладно. Как ты узнала, что являешься дочерью Виктории Дефо? – спросила я. – Марк Сайфер рассказал?

Ферн перевернулась на спину и положила голову на подлокотник. Казалось, в комнате стало темнее… И душнее. Колени у меня все еще ныли: под колготками растеклись фиолетовые синяки, оставленные ступенями лестницы, на которую я рухнула от слов Рашель как подкошенная. На то, чтобы прийти в себя после ее новости, мне потребовалось несколько часов… Но чем больше потрясений в твоей жизни, тем быстрее ты с ними справляешься.

– Какое отношение это имеет к Пауку? – резонно поинтересовалась Ферн. Говорить о прошлом она любила не сильнее моего – единственное, в чем мы действительно были похожи.

– Просто ответь. Тогда получишь и свою еду, и горячую ванну.

Ферн приободрилась, приняв сидячее положение.

– Я нашла письма, – принялась рассказывать она, делая между словами такие долгие паузы, будто ей не хватало воздуха в легких, чтобы догововорить сразу. – В кабинете у отца. Обшарила все его закрома… Это было второе, что я сделала после того, как выбралась из своей башни. – И, когда мой рот открылся, чтобы спросить, а что же Ферн сделала первым, она горько ухмыльнулась. Я закрыла рот. Перебила весь свой ковен… Да, точно. – Виктория написала Сайферу с десяток писем. Чтобы он вернул дитя… Чтобы не смел прятать его… О том, что он конченая мразь и что она разберет гору Кливленд на мелкие камешки, когда доберется до них. Сайфер ответил ей лишь крохотной запиской, которую мне удалось восстановить, заговорив его перьевую ручку… «Она не была Верховной. Бесполезная. Я ее убил». После этого никаких писем больше не приходило. Их переписка началась летом того года, в который я родилась… А первое письмо датировалось вторым днем после моего рождения. Несложно было сложить два и два.

«Но Марк Сайфер не врал».

Я облизнула пересохшие губы и подошла к дивану. Ферн напряглась, вскинув голову, и свет упал на ее лицо, почти зажившее и даже слегка румяное. В ней наконец-то снова можно было разглядеть черты Дефо: высокие тонкие скулы, узкий подбородок, мягкий овал лица, кошачий разрез серых глаз… Откуда же все это, если не от моего рода?

– С какого возраста ты помнишь себя? – спросила я, и Ферн подозрительно сощурилась. – Твое первое воспоминание. Какое оно?

– Зачем тебе это?

– Отвечай.

Ферн закатила глаза.

– Не знаю… Мне был лет пять или шесть… Стены, витражи, игрушки… Лицо Марка, по традиции принесшего шоколадный торт… Что за вопросы такие?

Взгляд ее заострился, как наконечник стрелы. Ферн не нужна была телепатия, чтобы видеть меня насквозь. За ее спиной все еще стояло полтора века прожитой жизни, пускай за все эти годы она и видела меньше, чем я за свои двадцать с лишним лет. К счастью, от позорного разоблачения меня спас Коул.

– Одри!

Он влетел в чайный зал, сжимая в пальцах сотовый телефон. Коул прекрасно помнил, что здесь его поджидает Ферн – о таком уж вряд ли забудешь, – но даже не посмотрел на нее. Женщина, из-за которой он ослеп и из-за которой умер (пусть и ненадолго) его старший брат, не вызвала в нем ни грамма эмоций по сравнению с новым сообщением на его смартфоне.

– Школа-интернат для мальчиков «Арлингтон», – прочитала я с горящего экрана и вопросительно взглянула на Коула, но он жестом велел мне прокрутить вкладку браузера вниз. Так я и сделала, а затем… – Эта эмблема! Я помню ее!

Заснеженная опушка леса. Скрюченные пальцы вонзаются в промерзшую землю, как в тело вонзаются обсидиановые когти существа, что жаждет вывернуть тебя наизнанку. Хруст ребер. Последние удары сердца. Посиневшие губы. «Мы тебя чуем, ведьма».

– Ученик Арлингтона пропал несколько дней назад, – сообщил Коул, мягко забирая телефон из моих закоченевших рук. – Директор не хочет поднимать шумиху, поэтому Миллер поручил мне проверить, есть ли связь между его исчезновением и нашим похитителем детей. Этот мальчик уже сбегал раньше… А вчера в лесу нашли его порванный пиджак. Сэм отказался ехать, говорит, Зои не в себе из-за той стычки с Дарием. Так что… Поедешь со мной, родная?

– Конечно! Сейчас же едем!

Он улыбнулся уголком губ, ведь сколько бы ни ворчал про мой любопытный нос, сующийся в каждое его расследование, наше детективное партнерство ему нравилось.

Ферн громко закашляла, привлекая к себе наше внимание, и я неохотно повернулась.

– Я принесу тебе одежду, – сказала я, на что лицо Ферн, только-только вернувшее клубничный румянец, вновь побелело. – Поедешь с нами. Чей щенок сорвался с поводка, тому этот поводок и сшивать.

– Ни за что!

Я никогда не видела, чтобы Ферн боялась, но стоило догадаться: страхи есть у всех. Даже Аврора Эдлер, темная ведьма старше шестнадцати веков, заставшая самого короля франков Хлодвига I, была готова пасть на колени перед «маленькой Верховной», лишь бы не сгинуть от старости и подагры. Но Ферн боялась вовсе не смерти, нет… Она боялась того, что он успеет сделать с ней до этого.

– Я не пойду! – повторила Ферн, забившись в угол дивана так, будто я собиралась тащить ее за руки и выталкивать на улицу. – У меня нет магии! Он же убьет меня!

Мы с Коулом переглянулись. Все происходящее напоминало сон, не то приятный, не то кошмарный. Ферн, дрожащая под одеялом, прячущая мокрые глаза и растирающая медицинские повязки на бедрах. Казалось, от одного лишь упоминания Паука ее раны вновь заныли и начали сочиться.

– Так и быть, трусишка, – вздохнула я, но мое глумление ничуть не задело Ферн. Она была готова пережить еще тысячу насмешек, лишь бы не встречаться с Пауком лицом к лицу. – Сиди здесь. Из комнаты ты не выйдешь, но я попрошу Тюльпану принести тебе еду. Правда, не могу обещать, что она будет не с мышьяком.

Когда дверь за нами закрылась, дышать сделалось гораздо легче: Ферн осталась где-то там, позади, вместе со всем нашим… моим прошлым. Ах, если бы ее можно было запереть в той комнате навсегда!

«Помни, милая Одри: дьявол в деталях».

Я обернулась, но так и не поняла – это сказала Ведьмина башня или Ферн? На кухне по-прежнему царил беспорядок – следы драки, которую Коулу и Джефферсону удалось пресечь лишь спустя четверть часа после того, как Тюльпана увела дрожащую Морган наверх и смогла объяснить ей, что она ни в чем не виновата, а перевернутый шоколадный торт легко испечь заново. Пол до сих пор устилали осколки керамики, столовые приборы и растоптанный шифоновый бисквит. На углу столешницы запеклась кровь. Она же накапала целую дорожку от кухонного проема до лестницы, где Диего, зажимая рукавом разбитый нос, чуть не подрался еще и с Сэмом, волочащим его за ухо в ванну. Прошлой ночью весь дом наслушался испанский брани на годы вперед.

Заведённый, как электрическая катушка, Диего напоследок рыкнул мне прямо в лицо, что «все это из-за моего de puta madre гостеприимства, которое hacía vivir un infierno». Как бы ни переводилась эта фраза, на самом деле он так не считал, ведь кому, как не мафии, знать: чем ближе враг, тем лучше его видно. Однако горячий мексиканский нрав и выпитая кастрюля пряного вина требовали выхода. На всякий случай Джефферсону пришлось запереть Дария в фургоне, чтобы не допустить повторения, и заодно обработать его затылок, пробитый серебряным подносом. Снег во дворе точно останется алым до февраля, пока не растает.

Укрыв пледом Исаака, дремлющего под дверью Ферн в передвинутом кресле-бержер, я тихо прошла вместе с Коулом до холла. Особняк не спал, но играл в молчанку: всем нужно было остыть. Даже Зои, окаменевшей при виде Дария, когда тот, проходя через арку и прижимая к затылку полотенце, подмигнул ей. От этой маленькой издевки зрачки ее сузились, а звон браслетов на задрожавших руках напомнил музыку ловцов ветра. Все это время Зои твердила, что ничего не помнит о своем пребывании в темнице, как не помнит и того, кто именно чинил над ней пытки…

Но в тот момент я поняла, что Мари Лаво – превосходная лгунья.

– Куда-то собрались, детишки?

Джефферсон возник на пороге неожиданно, как дурное известие. Сквозняк трепал его волосы, короткие и вьющиеся от мокрого снега, как у барашка. Свитер крупной вязки с порванными краями и рукавами, подвернутыми до локтей, обнажал больше шрамов, чем было платьев в моем шкафу. Даже в такую погоду Джефферсон не надел ни пальто, ни шарфа – видимо, «крутые парни» не болеют воспалением легких. От этого я незаметно закатила глаза. Как они с Коулом могли быть такими похожими и разными одновременно?

– По делам, – отчеканил Коул, отодвигая Джефферсона с прохода.

– По тем самым, с которыми тебе звонил начальник? – догадался Джефф, и Коул гневно сощурился, видимо, даже не подозревая, что за ним следили. – Это правда? То, что ваш местный маньяк оказался диблом…

– Диббуком, – поправила я рефлекторно, закатив глаза еще раз.

– Да-да. – Джефферсон даже не посмотрел на меня. Казалось, в присутствии Коула он забывал моргать, без конца разглядывая его. Это было бы мило, не знай я, что Джефф тот еще болван. – Я никогда не встречал демонов, оборотней, призраков и всякое такое… Всегда занимался одними лишь ведьмами. Так что я очень заинтригован! И обязан посмотреть.

– Посмотреть? – переспросил Коул. – Что это значит?

– Хочу поехать с вами, – беззаботно пояснил Джефф, и, судя по тому, как он вышел следом за нами на крыльцо, разрешение ему не требовалось. – Проведу время с любимым племянничком! Это ведь лучше, чем оставлять меня наедине со всем твоим ковеном, правда, Одри? – Он наконец-то обратился ко мне, но лишь для того, чтобы надавить на болевые точки. – Дария я отвез в Берлингтон, он пробудет там до вечера. Малец слегка туговат на оба полушария мозга, как вы могли заметить… Так что моя сегодняшняя помощь – это извинения. Я не собирался портить малышке ее день рождения.

Коул сложил руки на груди, тем самым выражая весь свой скепсис. Йоль не прекращал подбрасывать нам сюрпризы, но в этот раз я не хотела ничего решать. Настал черед Коула делать сложный выбор, поэтому я молча капитулировала на улицу и, спустившись с крыльца, услышала, как за моей спиной кто-то резко вздохнул.

– Лучше он будет под нашим присмотром, чем под одной крышей с Морган и остальными, – оправдался Коул, запрыгнув за руль сразу после того, как Джефферсон, не снимая с лица свое любимое высокомерно-довольное выражение, прошел через весь холм к припаркованному у леса фургону.

Я взглянула на Коула и ободряюще погладила его пальцы, лежащие поверх руля. Мое новенькое колечко из розового золота, оказавшись зажатым между ними, будто накалилось и согрело нас обоих. Коул странно посмотрел на кольцо, но не произнес ни слова, заводя машину. Если бы я не знала, куда мы едем, и не видела мельтешащий зеленый фургон позади, то, возможно, смогла бы задремать от качки и тепла. Но в голове, как и всегда, роилось слишком много мыслей.

– Она не моя сестра.

Я знала, что Коул только и ждет, когда я же заговорю об этом. С самого Йоля в его карих глазах плескалась тревога: перед тем как Тюльпане удалось уложить меня спать после встречи с Рашель, я коротко пересказала им обоим наш разговор. Не знаю, как много они успели понять, пока Тюльпане не осточертело слушать мою истерику и она не развеяла надо мной сонные чары. После того как я проснулась, никто не заговаривал со мной об этом вновь. Даже Коул. И за то, что он не лез мне в душу, когда там было пусто, я была благодарна ему едва ли не сильнее, чем за то, что он вообще есть в моей жизни. Но кто, как не Коул, заслуживал знать правду?

– Ты говорила с Ферн об этом? – осторожно уточнил Коул, и я покачала головой:

– Нет. То есть я попыталась выяснить что-нибудь, но… Ферн свято убеждена, что Виктория – ее мать. Она не поверит мне, если расскажу, ведь это все обесценивает. Только представь… Столько боли, столько лет и усилий ради того, что не имело смысла! Месть, которая предназначалась другому, но обрушилась на меня. Она прожила свою жизнь зря… А я зря потеряла всю семью, – прошептала я, и Коул спустил одну руку с руля, чтобы взять в нее мою. – Помнишь тот ритуал, основанный на родственной крови? Который я провела на берегу Шамплейн в Самайн под видом передачи Верховенства. Этот ритуал связал нас с Джулианом вместе… Он же должен был связать и Ферн, но не сработал. Я все гадала почему… Думала, что просчиталась где-то, что она слишком сильна для этого, но теперь мне все ясно. Ритуал не сработал, потому что мы с Ферн не родственники.

– Но кто тогда Ферн, если не дочь Сайфера и Виктории?

– Не знаю… Но выясню. Однажды. Сейчас у нас есть дела поважнее, – сказала я. – Когда мы будем в школе, сможешь провести меня туда, где нашли униформу ученика? Если это место из моих видений, я смогу отследить Паука…

– Паук? Униформа? Так мы что, едем в какую-то закрытую школу, да? Ух ты! Прямо как «Секретных материалах». Хорошо, что я позавтракать не успела!

Коул едва не съехал в кювет, когда в джипе, уже миновавшем зачарованный лес, вдруг образовалось мерцающее облако. Вязкое и молочное, оно затянуло собою задние сиденья, как туман, а затем выплюнуло худенькую девочку в водолазке и стеганой парке с меховым капюшоном, под которым примялись пшеничные волосы.

– Морган! – Я подпрыгнула в кресле, и смятение уступило место неистребимому ужасу. – Какого черта ты здесь делаешь?!

– Составляю вам компанию, – ответила Морган невозмутимо, просунув голову между сидений. – Втроем ведь веселее!

– Вчетвером, – процедил Коул, с трудом вернув себе самообладание и вырулив обратно на дорогу. Бросив взгляд в зеркало заднего вида и заметив фургон, петляющий следом за нами, он судорожно вздохнул: – С нами едет Джефферсон. Мой дядя и охотник, который страстно мечтает расправиться с Эхоидун! Я взял его с собой ради того, чтобы не подвергать тебя и Шамплейн опасности, а ты просто взяла и… Пуф! – Коул изобразил одной рукой взрыв. Видимо, так, по его мнению, выглядело крушение нашего плана.

Морган стянула с головы капюшон, и ореховые глаза, всегда кажущиеся мне теплыми и искристыми, как солнечный свет, обрели стальной оттенок.

– Давайте я сама решу, где мне безопаснее, а? Я вам больше не верю! Вы сказали, что ничего не скрываете от меня, однако умолчали о Ферн, все это время спящей за стенкой. Как умолчали и о том, что убийца, о котором судачат по всем местным телеканалам, на самом деле одержим диббуком! Вы ведь по его следам отправились, да? Зои сказала…

– Зои?! – переспросила я и даже отстегнула ремень безопасности, чтобы привстать с кресла и повернуться к Морган лицом. Она была обязана увидеть мои нахмуренные брови и стиснутые челюсти, чтобы осознать, как близко подтолкнула меня к нервному срыву. – Вы обе должны мирно спать в своих постелях! После вчерашнего…

– Да, именно после вчерашнего, – перебила меня Морган глухим шепотом, и губы ее стянулись в тонкую линию. – Я целую ночь не могла заснуть. Все думала, что я за царица, если не могу дать отпор какому-то козлу…

– Ты слишком строга к себе. Покажи мне ведьму, не испугавшуюся охотника, и я назову тебе год, в котором ее сожгли. В шестнадцать лет страх и оцепенение – не повод для личностного кризиса, – устало заметила я, падая обратно на сиденье.

– Однако ты в шестнадцать была другой. Ни у кого язык бы не повернулся назвать тебя ребенком! Ты уже была независимой, храброй, отчаянной… Жила на полную катушку и…

– Жила? Нет, я выживала! – напомнила я, сгорбившись. – Воровала, убегала, пряталась… И лгала. У меня не было никого, кто защитил бы меня, как тебя вчера защитил Диего. Именно поэтому тебе и не нужно быть «независимой» и «отчаянной», понимаешь? Потому что ты в ковене. Тебе не нужно быть, как я…

– Но я хочу! – заявила Морган самоуверенно и даже стукнула кулаком по спинке моего кресла. – Потому что сейчас я – чертово тепличное растение! Недаром Диего зовет меня «цветочек». Ворожея ошиблась. Никакая я не Supreme supremme. Так, всего лишь… ромашка!

Морган грустно шмякнулась лбом об оконное стекло и притихла, позволяя мне переварить ее слова и побороть улыбку. Ох уж этот юношеский максимализм и бунтарский дух… Наконец-то они показались!

– Зои в курсе, что ты здесь? – спросил Коул с подозрительной морщинкой между бровями, выезжая на девятое шоссе Шелберна, чтобы развернуться в сторону Северо-Восточного королевства к Колчестеру.

– Зои мне не нянька, – насупилась Морган, приоткрывая заднее окно, чтобы втянуть в себя запах хвои, особенно терпкий и пряный здесь, вблизи лесопилки, мимо которой мы проезжали. – Между прочим, она сама предложила мне поехать с вами…

Я напряглась. И Коул тоже. Чтобы Зои добровольно отправила Морган туда, где когда-то бродил Паук и где поблизости будет ошиваться матерый охотник?.. «Провидице всегда виднее, как лучше поступить. На то она и провидица», – напомнила я себе, скрипнув зубами.

– Так вы введете меня в курс дела? – вновь вылезла между креслами Морган. – Можно без всяких жутких кровавых подробностей. Так, в общих чертах…

Предоставив короткий рассказ Коулу, я привалилась боком к дверце и закрыла глаза.

– Только вам придется наложить на себя морок, – предупредил Коул, сворачивая на лесную тропу спустя еще час езды. Она выглядела почти необитаемой – узкая, грунтовая… Сложно было поверить, что где-то там, за колючей чащей, раскинулась целая школа-интернат. – Я не могу провести аж четверо человек. Это вызовет вопросы. Джефф сойдет за моего напарника, а вот вы… Просто следуйте за нами, пока не станет понятно, что и куда.

Морган закивала головой, как болванчик, а я открыла глаза и перегнулась к лобовому стеклу на лязг чугунных ворот. Коул затормозил перед ними, медленно открывающимися от дистанционного управления, и впереди раскинулся поистине впечатляющий вид.

Морган у меня над ухом ахнула.

– Как здесь красиво! – восхитилась она.

– Как здесь уныло, – скривилась я.

Неудивительно, что Морган здесь понравилось, ведь школа «Арлингтон» напоминала католический монастырь: темно-синяя черепица, гротескные горгульи. Несколько зданий с контрфорсом из серого гранита, соединенные между собой коридорами, достигали четырех этажей в высоту. Маленькие башенки и острые шпили, похожие на драконьи гребни, царапали низко висящие облака. Там, где тянулось полукруглое мраморное крыльцо, окна были квадратными и зелеными, похожими на изумруды искусной огранки. Сквозь них угадывались очертания фресок, колонн и мельтешащих учеников в темно-синих пиджаках с нашивками и белыми воротничками. Если повернуть голову вправо, можно было разглядеть вдалеке часовню, поросшую сухим виноградом, и статуи плачущих ангелов. Слева же раскинулось футбольное поле с трибунами и даже конюшня, откуда доносилось ржание лошадей и веяло свежим овсом. Территорию школы обступали кленово-хвойные леса: захочешь зайти глубже в чащу – не протолкнешься между деревьями, настолько узко они были посажены. Снег здесь почти не лежал, будто бы на улице в «Арлингтоне» было теплее, чем во всем остальном Вермонте. Грязно-коричневая земля в сочетании с бурыми камнями подчеркивала гнетущую атмосферу этого места.

Коул припарковался под сенью голых деревьев недалеко от входа. Рядом встал зеленый фургон. Вывалившийся из него Джефферсон все-таки накинул плащ, но вовсе не для того, чтобы не замерзнуть, а чтобы спрятать фалькату – та мелькала в разъеме между пуговиц.

– Детектив Гастингс, я полагаю?

Тихое «Non tamen» – и вот мы с Морган невидимы для смертных. Перед Коулом остановился поджарый мужчина лет пятидесяти, с бакенбардами и посеребренной клюкой. Точно так же серебро припорошило его волосы. Судя по дорогому костюму с фалдами, шелковыми лацканами и роговыми пуговицами, этот мужчина мог позволить себе многое… Как, впрочем, и любой директор элитного интерната для богатеньких чад.

Приветствие мужчины польстило моей смекалке:

– Меня зовут Конрад Марч, я директор «Арлингтона». Ваш босс Манфред Миллер – мой давний товарищ. Он поручился за вас и предупредил, что вы заедете. Мы вас ждали. – И, судя по тому, как мужчина постукивал зачехленными в перчатки пальцами по рукояти клюки, ждали они Коула с большим нетерпением. Однако при виде Джефферсона, идущего вразвалку с дымящейся сигаретой в зубах, директор принял жеманный вид. – А это ваш напарник?.. Хм.

– Какие-то проблемы? – коротко и ясно обозначил свою позицию Джефферсон, на что директор поморщился, наблюдая, как тот демонстративно топчет окурок ботинком.

– Никаких. Главное, чтобы от вас была польза.

– Больше всего пользы будет от ваших честных и быстрых ответов, – заговорил Коул. – Мальчик пропал ровно три дня назад, правильно я понял?

Он быстро забывал обо всех прочих делах, когда речь заходила о расследовании. Коул словно забыл и о нас с Морган, ютящихся за капотом машины – на безопасном расстоянии от Джефферсона, чья аура была убийственна для любого колдовства, а значит, и для моих чар невидимости. Достав свой блокнот, Коул направился вместе с директором к школе.

Я молча взяла Морган за руку, потянув следом. Пока директор кратко излагал недавние события, у нас появилось время прислушаться. В прямом и переносном смысле.

– Ты чувствуешь это? – спросила Морган шепотом, хотя под слоем заклятия, гораздо более совершенного, чем зелье невидимости Anweledig, можно было разговаривать в полный голос.

Я кивнула ей: спину и впрямь облюбовали мурашки. Судя по тому, как Морган втянула голову в плечи, мне не мерещилось – то были взгляды, устремленные на нас со всех сторон, будто мы находились в толпе. Но ни на улице, ни в темных витражных окнах уже никого не было – только пожилой дворник, соскребающий лопатой приставшую к тротуару грязь. Он не смотрел на нас, но смотрело что-то другое…

«Вы в паутине».

Что это значит, голос?

– Вы должны отыскать маленького сорванца как можно скорее! Когда мистер Голфильд узнает, что Кристиан снова сбежал… – запричитал директор, распахивая перед нами двери с фрамугой, которые могла бы придерживать гувернантка в чепчике.

– Вы не сказали отцу мальчика о том, что его сын исчез?! – изумился Коул, застыв на пороге. Шок выбелил его лицо… Ведь, в отличие от директора, он знал, что мальчик уже не вернется. Не сказать отцу о пропаже – значит не сообщить ему о гибели родного сына.

– Мистер Голфильд большой человек, – закряхтел директор. – У него своя верфь в Шамплейн, и он многое сделал для нашей школы. Негоже волновать его по таким пустякам… За Кристианом давно водится такая привычка – незаконно покидать территорию. Правда, раньше он исчезал максимум на день… Мистер Голфильд ведь потому и отправил сына учиться к нам, чтобы мы укротили его строптивый нрав. Ну и чтобы Кристиан получил лучшее образование, достойное Гарварда! Уроки этики, французского, верховая езда по субботам и вторникам… Наша школа была открыта еще при Джеймсе Мэдисоне! Правда, во времена Второй мировой школу переоборудовали под приют, но когда здесь случился пожар… – Директор прочистил горло: – В общем, после войны школу восстановили и открыли заново. Видите, какая архитектура? Еще мой прадед управлял этим местом…

То, с каким упоением директор принялся нахвалить школу, будто пытаясь продать ее Коулу, раздражало. Но еще больше раздражало то, что он совсем не волновался о судьбе мальчике – он волновался о том, чтобы не остаться без спонсора.

Кристиан Голфильд. Я повторила это имя шепотом, и оно осело кислотой на языке. Вот, значит, как звали последнюю жертву Паука… Мальчика, растерзанного в снегу, чьи последние минуты я созерцала в абсолютной беспомощности.

Теперь же я могла созерцать и то место, что когда-то было Кристоферу вторым домом. Внутри школа выглядела даже больше, чем снаружи: прошмыгнув внутрь, мы сразу оказались в многоэтажном шестиугольном зале, похожем на Колизей. Пронизанный каменными коридорами, ведущими в другие секции, зал был заставлен резными скамьями. Лестницы из литьевого гранита переплетались между собой от первого этажа до четвертого, образуя ниши и балконы. С них на нас смотрели стайки любопытных учеников, но стоило директору шикнуть, как они тут же попрятались. Судя по звуку колокола, отбившего девять часов в одной из башен, занятия только-только начались.

– Лучший друг Кристиана, Эдвард, может что-то знать, – произнес директор, пока мы изучали шестиугольный зал. – Он последний, кто видел Кристиана. Вся его одежда была изодрана о деревья и репейники… Но он отказывается рассказывать, что произошло. Почти не ест… Подозреваю, они могли повздорить, как это часто бывает у мальчишек, и Кристиан сбежал в пылу ссоры.

Я едва не споткнулась на ровном месте. Изодранная одежда?.. Неужели Эдвард тоже был в лесу в ту ночь? Почему же я не видела его в своем видении?

«Потому что ты была им».

Это осознание пронзило спицей. Вот чьими глазами я смотрела на происходящее! Вот как Паук почуял меня. Я была не астральной проекцией – я была духом в чужом теле, почти как Рашель. Немудрено, что Коул нашел меня без сознания, ведь это значит, что я была…

«Почти мертва».

Вот так ритуал!

«Какая Верховная – такие и заклинания».

– Возможно, вам удастся разговорить Эдварда. – Голос директора эхом звучал на фоне, слившись со звуком моего сердцебиения, стучащего в ушах. – Я снял его с занятий, так что он ожидает вас. Спальни учеников седьмого класса располагаются в южном крыле. Со стороны конюшни тоже есть вход.

– Благодарю, но я хотел бы начать с опроса учителей, а потом осмотреть то место, где нашли пиджак Кристиана, – заявил Коул тоном, не терпящим возражений, и сделал пару пометок в блокноте, прежде чем спрятать его во внутренний карман пальто.

– Да-да, конечно… – Директор смолк, но не сдвинулся с места. Его взгляд прилип к лицу Коула и сделался таким же жеманным, как при виде Джефферсона. Кажется, он только сейчас рассмотрел их обоих вблизи. – Знаете, когда Манфред рекомендовал вас, он не говорил, что вы будете таким… юным.

– Да, я часто это слышу, но, уверяю, мой возраст никогда не бывает помехой. Вдобавок…

– Нас тоже не предупредили, что вы такой жлоб, для которого деньги важнее безопасности учеников, – вставил Джефферсон, и Коул свирепо зыркнул на него. – Вы ведь в курсе, что по Вермонту бродит маньяк, на счету которого уже с десяток детей? Вашего ученика нет в школе вот уже как три дня, а вы беспокоитесь о том, как бы папочку его не расстроить!

Лицо директора пошло сеточкой капилляров, взбухших от возмущения. В ответ на его посыпавшиеся оправдания Джефферсон, которому уже надоело играть роль молчаливого копа, вальяжно махнул Коулу рукой и двинулся в один из коридоров.

– Давайте уже займемся делом. Болтовней пацана не найдешь.

Коул глубоко вздохнул, и этот его вздох сквозил сожалением: если бы он мог отмотать время назад и оставить Джефферсона в Шамплейн, он бы наверняка так и сделал. Но в чем-то Джефф был прав: стоило поскорее приступить к поискам, пусть и на самом деле то были лишь поиски улик, а не самого мальчика. Его самого мы уже не найдем. А вот след Паука…

Я чувствовала его душок здесь так же хорошо, как и запах смерти. Впрочем, это было одно и то же.

«Я передумала, – постаралась передать я Коулу мысленно, растерев пальцами зажженную метку под рукавом. – Мне не нужно к месту, где нашли пиджак мальчика. Мне нужно к его другу, Эдварду».

Я не знала, насколько буквально работает наша связь: в конце концов, это ведь не рация. Она соединяла наши чувства, но не мысли… По крайней мере так я считала, пока не услышала, как Коул вдруг ненавязчиво спросил у директора:

– А где, говорите, ожидает допроса Эдвард?.. В южном крыле со стороны конюшни, да?

Он пошел следом за Джеффом, мельком глянув на нас с Морган из-за плеча. Я кивнула, молча высказывая свою благодарность. Такое разделение по парам было справедливым: пока мужчины занимаются расследованием и охотой, женщины занимаются магией. Каждый на своем месте.

– Со стороны конюшни… Кажется, я знаю, где это. – Морган встрепенулась: – Нам туда! Идем.

Я не стала задавать лишних вопросов. Морган удивительным образом чувствовала себя в «Арлингтоне» как рыба в воде. Возможно, потому что она все детство провела в таких местах: приюты, хосписы, церкви… Школа недалеко ушла от них: отчужденная, с давящими стенами из каменных блоков и такая огромная, что, нечаянно заблудившись, здесь можно было плутать до следующего Йоля. Тем не менее Морган шла весьма уверенно, и для этого ей даже не нужен был компас, как Тюльпане. Через несколько метров мы оказались на развилке между статуями рыцарей в бронзовых латах. Все здесь дышало стариной, древней историей и… мраком. А еще холодом: я замерзла сильнее, чем мерзла на улице, но, взглянув на Морган, не заметила, чтобы она ежилась. Кажется, холодно было мне одной.

«Потому что ты парадокс – видела его, но осталась в живых».

Хлоп-хлоп!

Звук разнесся по одному из коридоров – быстрый, короткий хлопок, будто прерванные аплодисменты. Я запнулась на полушаге и вгляделась в развилку, ища источник шума, но Морган дернула меня за рукав и нетерпеливо потащила дальше.

Проходя мимо кабинетов, мы не удержались и заглянули в один из них. Хоть снаружи школа и выглядела как средневековая крепость, внутри она оказалась вполне современной: учитель анатомии в белоснежной сорочке расхаживал перед проектором, а ученики сидели каждый за своей отдельной партой из темного лакированного дерева. Все они, сутулые и безрадостные, выглядели сонно. Неужели здесь так плохо и нудно учат?

Хлоп-хлоп!

– Ты слышала это? – спросила я, оборачиваясь, когда мы, преодолев чехарду коридоров, наконец-то очутились в крыле, отдаленно напоминающем жилое.

Тот же самый звук… Морган последовала моему примеру и, притормозив, осмотрелась.

– О чем ты? – нахмурилась она. – Я ничего не слышала. Но, знаешь, мне тоже не по себе. Помнишь, что сказал директор? Во время войны здесь сгорел приют… А на кладбище в Ривер-Хейтс я частенько встречала призраков. Вдруг здесь они тоже есть? Ведь чем место пожара не кладбище.

– Может быть, – согласилась я, умолчав о сомнениях.

В таких местах, поросших не только пылью и плющом, но и историей, пару призраков всегда можно было сыскать. Мама рассказывала, что раньше они обитали даже в Шамплейн… Но призраки никогда не показываются просто так. Для этого нужно потрясение за гранью приличий – что-то настолько же шумное и возмутительное, как Самайн Вуду на кладбище Метейри. Что-то… вопиющее.

Неужели все дело в убийстве мальчика? Но это ведь случилось за территорией школы… В лесу, а не в этих стенах. У местных призраков не должно быть поводов для беспокойства.

«Хлоп-хлоп», – раздалось снова, но в этот раз я проигнорировала звук.

– Давай поскорее найдем мальчика, – сказала я, устремившись вперед.

– А это разве не он?

Я остановилась рядом с Морган, повернувшей за угол купален, и поняла, что она снова права.

– Один. Два. Три… Нет-нет! Я не готов! Мне нужно еще немного времени, пожалуйста…

Мы едва не прошли мимо него, слившегося с тенями приоткрытой спальни, где в ряд стояло шесть деревянных коек с балдахинами. Везде было прибрано: заправленные постели, дорогие сатиновые простыни, личные шкафчики с вещами… Почему-то закрытые на маленькие замочки. По углам были расставлены книжные шкафы и несколько письменных столов со стопками учебников. Мальчик же сиротливо слонялся перед окном. Взад-вперед, взад-вперед. Оно выходило прямиком на конюшню, и ржание лошадей было слышно так отчетливо, что заглушало прочие звуки. Кажется, обитателю комнаты это нравилось: каждый раз, когда какая-то лошадь громко заявляла о себе, он прикрывал глаза. Веснушчатое лицо, продолговатое, с мелкими чертами, расслаблялось. Мальчик был не старше одиннадцати, еще даже не оформившийся в подростка. Такая же безукоризненно белая рубашка и синий пиджак с нашивкой, как у всех остальных, но на брюках красовались затертые пятна, словно от частых падений. Выглядел паренек болезненно: весь его внешний вид выдавал непомерную усталость, неестественную для ребенка. Глубокие синяки под ресницами – такие бывают, если не спишь сутками… Нет, неделями.

– Что же делать… Как найти… У меня не получится… – бормотал мальчик, мечась вдоль подоконника.

При виде нас, вынырнувших из-под морока, он притих и обхватил себя руками.

– Привет, – улыбнулась Морган первой, когда стало понятно, что первым наш единственный свидетель не заговорит, предпочитая пялиться на нас и прижиматься спиной к окну. – Ты Эдвард? Директор сказал, мы можем поговорить с тобой… о твоем друге. Кристиане.

Хватило одного упоминания этого имени, чтобы Эдвард ощетинился. Глаза его, голубые-голубые, как небо, превратились в две узкие щелки, но уже не от испуга, а от раздражения.

– Вы не похожи на полицейских, – весомо заметил Эдвард, задержав взгляд на Морган, ровесники которой тоже учились в «Арлингтоне». – Если вы не они, то, пожалуйста, уйдите! Я уже рассказал директору все, что знаю.

– О чем? – решила подыграть я. – О том, что Кристиана похитили?

Мальчика передернуло, и его взгляд – такой взгляд, которого не должно быть у ребенка, – пронзил меня насквозь.

– Кристиана не похищали. Он… сбежал. Сбежал, да.

Все мы трое знали, что это ложь. Но какой ребенок осмелится сказать в лицо взрослому: «Моего лучшего друга утащила и сожрала паукообразная тварь»? Поняв, что так, с ходу, ничего не получится, я отодвинула назад Морган и подошла к Эдварду.

– Нехорошо врать тем, кто может тебе помочь, – мягко пожурила я.

– Вы уже приезжали в школу раньше, да? – вдруг спросил Эдвард, склонив голову набок, и я едва сдержалась, чтобы не ответить: «Нет, но я была в твоем теле». Раздумывая, стоит ли доверять мне из-за какого-то фантомного чувства родства, паренек тряхнул головой и глянул на свое запястье. На нем не было ничего, кроме закатанного манжета рубашки. – Может, вы и способны помочь, но явно не мне. Для меня уже слишком поздно. Я потерял дедушкины часы…

– Уверена, он не будет сердиться.

– Нет, дело не в этом…

– А в чем тогда? Объясни.

Эдвард моргнул несколько раз и замолчал. Я вздохнула. Так у нас ничего не получится… Слишком мало времени и еще меньше доверия. Будет гораздо проще, если я просто воспользуюсь заклинанием памяти и…

Хлоп-хлоп!

– Нет, нет… Я не готов! – вдруг завопил он, оттолкнув меня от себя так сильно, что от неожиданности я упала на Морган, и вместе мы покатились по полу. – Мы еще не начали! Я не досчитал до десяти! Это нечестно… Нечестно!

Из его глаз брызнули слезы. И без того низенький и щуплый, он осел на пол возле батареи и, обняв коленки, стал совсем крошечным. Морган бросилась к нему с нарочито бархатным «Эдвард!», сыпля успокоительными словами, но тот ее не слышал. Он не слышал ничего, кроме хлопка, раздавшегося снова.

Хлоп-хлоп!

– Я больше не хочу играть в эту игру, мистер Флетчер!

– Мистер Флетчер? – переспросила я, и десятки взглядов, прожигающих мне спину с той самой секунды, как мы вошли в здание школы, вдруг разом отвернулись, удовлетворенные. Я там, где нужно. – Тимоти Флетчер?

Морган уставилась на меня, осознав то же самое.

Хлоп-хлоп!

– Эдвард, – позвала я вкрадчивым тоном, присаживаясь перед ним на корточки и упрямо тряся за плечи, чтобы привести в чувство. – Посмотри на меня! Паук… То есть мистер Флетчер сейчас здесь? Он в школе?.. Эдвард! Ты должен ответить!

Мальчик посмотрел мне в глаза, рыдая, и слабо кивнул.

– Похититель сокровищ, – всхлипнул он.

– Что?..

– Это детская игра, – прошептала Морган за моей спиной. Ее пальцы безостановочно теребили оловянный крестик под свитером, но напуганной она не выглядела. Лишь сосредоточенной. – В приюте, где я подрабатывала вместе с родителями, сироты обожали эту игру… Это похоже на прятки. Ты отдаешь «похитителю сокровищ» любую свою вещь, а потом закрываешь глаза и считаешь до десяти. Похититель прячется. У тебя есть семь попыток, чтобы сказать «Сокровища!», и тогда похититель хлопает в ладоши. Ты пытаешься найти его по звуку. Находишь – получаешь вещь обратно, не находишь – она остается у похитителя.

Эдвард наконец-то взял себя в руки, взглянув на Морган со щемящей надеждой, и подтер рукавом рубашки мокрый красный нос.

– Родители редко нас навещают, но часто присылают подарки. Так мы и начали играть… Один из старшеклассников научил. Это была наша любимая игра… Пока несколько недель назад мистер Флетчер не стал играть вместе с нами. – Эдвард говорил так тихо, что мне пришлось пододвинуться к нему вплотную, чтобы что-то расслышать. – Это мы виноваты. Мы нашли в лесу люк… Открыли его, чтобы посмотреть, что внутри, и… Выпустили что-то. Или, наоборот, впустили. Я не знаю, не знаю… Теперь тот, кто теряет свои вещи, всегда играет с мистером Флетчером.

– Он заставляет вас играть?

– Да. Таковы его правила. Поэтому все запирают шкафчики и следят, чтобы не оставить ничего из личных вещей в комнате перед уходом. Я говорил учителям… Директору… Они не верят! Никто никогда не верит детям! – воскликнул Кристиан с горечью и сожалением. – А три дня назад пришел черед Кристиана играть. Он случайно забыл в классе свой пенал и… Кристиан проиграл.

Дети, которых некому защитить. Дети, которых диббук терроризировал все это время, пока мы гадали, где его искать. Дети, что не могли спать, есть и думать ни о чем, кроме как о выживании и безумной прихоти страшного существа, которое не спрашивает согласия. Он играет всегда и со всеми. Или играй тоже – или умри.

«Прежде чем съесть муху, паук пеленает ее в кокон из паутины. А здесь так много мух…»

– Теперь мой черед играть, – прохрипел Эдвард, сдавливая пальцами собственное запястье до белых полос. – У него мои часы. Но я не готов… Я не смогу… Я…

Хлоп-хлоп!

Мальчик снова заметался, как пичужка, попавшая под дождь. Я надавила Эдварду на плечи, удерживая на месте, и заставила посмотреть мне в глаза. От скатывающих– ся слез воротник его рубашки уже пошел мокрыми пятнами.

– Ты не будешь играть, – твердо сказала я. – Я сыграю вместо тебя.

– Одри… – выдохнула Морган за моей спиной.

– Мистер Флетчер не играет просто так, – выдавил Эдвард сквозь икоту. – У него должна быть вещь…

– Без проблем. Будет ему вещь.

Я встала, расправила плечи и вышла в коридор. Везде было по-прежнему тихо и безлюдно, но не занятия послужили тому причиной: жизнь априори не могла кипеть там, где поселилась смерть. Паук был где-то рядом… Недаром волоски на руках шевелились. Он точно услышит меня, ведь зачем еще он хлопал все это время, если не для того, чтобы привлечь внимание?

– Похититель сокровищ!

Я сняла с пальца колечко и бросила его вперед. Оно застучало по каменным плитам, ускакивая от меня на середину коридора, пока не застряло там между половицами. Лишь Морган, наблюдавшая за мной из дверного проема, увидела легкое шевеление губ, которым я проводила кольцо. Оставив его там, как жертву, я вернулась в спальню и плотно закрыла за собой дверь.

Эдвард, вжавшийся в батарею, находился уже на грани обморока. Он не пошевелился, даже когда за дверью что-то зашумело – клацающее, металлическое, как скрежет ножа, которым пытаются нашинковать камень. Спустя секунду я рывком распахнула дверь, но, как и ожидалось, в коридоре уже никого не было. Как не было и моего кольца на полу.

– Молоко и роса, масло оливы и весенние ливни. Ничего не стало. Ничего не было. Ничего и не будет, – прошептала я над мальчиком, когда мои ладони легли ему на лоб. Он не сопротивлялся – не осталось сил. Рот его немо приоткрылся, пока я забирала весь пережитый им страх. Тот источал смрад гниющей листвы и бузинных ягод, которые Эдвард давил подошвами, пока бежал обратно к школе от тела своего лучшего друга. Теперь вместо страха к Эдварду пришли покой и дрема.

Веки мальчика налились тяжестью под моим шепотом. Вместе с Морган мы перетащила его на постель. Уже спустя минуту колдовского сна к нему вернулся здоровый румянец, а еще спустя час он проснется счастливым и забывшим все, что ему довелось пережить.

Хлоп-хлоп!

– Беги за Коулом и приведи его, – велела я Морган.

Выпустив из пальцев оловянный крестик, она затрясла головой так яростно, что та чуть не оторвалась.

– Если Паук здесь, тебе не справиться с ним одной! Но я могу. Я ведь…

– Иди за Коулом, – повторила я строго, жестом указав на дверь.

– Как я тебя потом найду?! Школа ведь огромная!

– Эдварда ты нашла, даже никогда его не видя. Значит, меня найдешь и подавно. Считай, это твой ковенский экзамен. Живо, Морган! Делай, что я говорю!

Ноздри у нее раздулись от негодования, но таков был ковенант – даже будучи царицей ведьм, ты обязана слушаться, коль принесла его. Взбешенная, Морган топнула ногой и вылетела в коридор. Я услышала цокот ее сапожек, удаляющийся с космической скоростью – она не бежала, а летела.

Дождавшись, когда шаги Морган стихнут, я тоже вышла в коридор, убрала волосы за уши и громко сказала:

– Сокровища – раз!

Хлоп-хлоп!

Дюжина взглядов, смотрящих мне в спину. Это точно был не Паук – это были невидимые зрители, трепещущие в предвкушении развязки. Или им просто не терпелось избавиться от нового жильца моими руками?.. Как бы то ни было, я не хотела терять драгоценные минуты, а потому клюнула на приманку и бросилась через коридор.

– Сокровища – два!

Снова «хлоп-хлоп» из соседнего крыла, такое тихое, что я едва не заплутала между пустыми кабинетами. Спустя пять минут дыхание сбилось. Слушать нужно было внимательно… Но эхо наслаивалось, разносилось так далеко, что путало, превращая школу в лабиринт, где вместо кривых зеркал – кривые звуки.

– Три!

Казалось, хлопок прозвучал справа, но стоило мне повернуть туда, как я оказалась в тупике перед альковом с деревянными скамьями, на которых дремал тощий серый кот. Вернувшись обратно, я поняла, что все-таки заблудилась, и мне пришлось сказать:

– Четыре!

«Хлоп-хлоп» – донеслось из-за соседней колонны с лепниной в форме папоротниковых листьев. Я обогнула ее и ускорила шаг, пристально вглядываясь в сгущающиеся тени: освещение становилось все тусклее, а воздух – разряженнее, как после грозы.

– Пять! – выкрикнула я, поняв, что ушла слишком далеко от последней точки и не знаю, куда двигаться дальше.

Несколько секунд ничего не происходило. На миг я решила, что опять заблудилась и свернула не туда, а потому попросту не слышу следующего хлопка. Но все оказалось с точностью до наоборот.

«Хлоп-хлоп» – раздалось почти над самым ухом, и я вздрогнула, закрутившись волчком.

Все спальни, кабинеты и купальни остались позади: в гонке за хлопками мне пришлось спуститься на цокольный этаж и пройти через всю школу. Это было уже восточное крыло, и оно странно изгибалось внутри, словно птичьи крылья, раскрытые в полёте. Конюшни больше не было ни видно, ни слышно: вместо неё из окон открывался вид на внутреннюю сторону часовни. Судя по всему, я очутилась на противоположном конце школы… И уперлась в дверь.

Хлопки доносились прямо из чулана.

Там, за грудой швабр и железных ведер, на стене красовалась ясеневая панель с разводами пыли. В этих разводах можно было разглядеть отпечатки длинных ладоней и таких же длинных пальцев… Кто-то недавно трогал эту панель. И, переступив ведра, я дотронулась до нее тоже: постучала по ней костяшками.

Глухой стук – с той стороны пустота. Задумчиво потерев панель, я нашла выпирающий угол и сняла ее без всякой магии. Тяжелая, она едва не придавила меня, рухнув рядом, и передо мной открылась глубокая дыра, напоминающая кроличью нору. Только вела она вовсе не в Страну чудес.

– Шесть, – шепнула я, и из рябящей темноты раздался хлопок.

«Ты почти победила в его игре. Но победишь ли ты его самого?»

– Сейчас проверим, – ответила я и осторожно переступила зубчатую деревянную раму, забираясь в затхлый и узкий проход.

Единственным источником света была маленькая лампочка, болтающаяся в чулане на прорезиненных проводах. Она раскачивалась, и тени плясали у меня под ногами, как лужи дегтя. Я шла по ним, видя лишь пыль, мерцающую в воздухе. За проходом меня встретила лестница: я нащупала ее носком сапога раньше, чем сделала бы шаг вперед и полетела вниз кувырком.

– Мерцают светлячки.

Тусклый зеленоватый свет, напоминающий сияние болотных огоньков, рассеял липкие тени. Как и сломанные перила, вогнавшие мне в руку несколько заноз, лестница была выточена из кедра. Все здесь дышало на ладан: от моего веса ступеньки прогибались. Гнилые, шершавые доски… Даже колдовской огонь, источаемый моими ладонями, не мог пробиться сквозь тьму: все, что мне удавалось осветить, – это несколько следующих ступенек. Медленно перебираясь с одной на другую, я спускалась все ниже и ниже, пока тьма вокруг не сомкнулась окончательно.

Как же глубоко вниз уходит эта чертова лестница?

Казалось, она ведет в самый ад. По крайней мере, именно на него было похоже то место, в котором я оказалась, наконец-то ступив на ровную поверхность. Заклинание осветило стены: рельефные, покрытые природной известкой. Это была пещера без какого-либо освещения и уюта: лишь деревянные ящики с печатями, свидетельствующими, что им больше пятидесяти лет. Вероятно, то было бомбоубежище, заколоченное за ненадобностью после Второй мировой. С той поры здесь явно никто не бывал: все утонуло в грязи, тушках мертвых крыс и плесени. С потолка свисали лоскуты паутины. Я пригнулась, проходя под ними, но все равно почувствовала, как что-то завозилось у меня в волосах. Судорожно стряхивая с себя насекомое, я пошатнулась.

Хрусть!

Хрусть, хрусть, хрусть. Снова и снова. Каждый мой шаг отдавался громыхающим эхо. Сглотнув, я медленно опустила руки, освещая заклятием то, на чем стояла.

«Добро пожаловать в настоящее паучье царство».

Кости. Их было так много, что ноги провалились и утонули по щиколотки в останках, точно в песке. Верхняя челюсть, все еще сохранившая ряд мелких, явно молочных зубов; коленные чашечки в корке из запекшейся крови; целая ладонь со всеми пальчиками; раздробленные суставы, обглоданные ребра в ниточках мяса, снова зубы… И половина поблескивающей черепушки, отражающая свет.

Все кости были маленькими, тоненькими и настолько хрупкими, что рассыпались от любого прикосновения, как сахарное печенье. Стоило мне наклониться, и они завибрировали, исторгая плач и зов о помощи. Кости хотели быть услышанными… Хотели быть найденными, чтобы рассказать свою историю. Чтобы вернуться домой.

Пропавшие дети – все до последнего они были здесь, под подошвами моих ботинок.

Я задержала дыхание, стараясь не вдыхать костную пыль, поднявшуюся душным облаком от очередного шага. Кости не просто плакали – они вопили. Голова кружилась и гудела: мне даже не нужно было дотрагиваться до них, чтобы испытать всю боль, которую они вобрали в себя перед тем, как их вынули из тел. Слишком много страданий… Слишком много детей. Больше, чем насчитывала полиция. Больше, чем я могла представить себе даже в самых страшных снах.

Я покачнулась, и кости захрустели вновь. Стараясь ступать между ними, но все равно топчась на детских останках, я заставила себя идти вперед.

Все это время… Прямо на виду у всех…

«Он любит детей. Любит быть среди них. Он здесь живет. Не питается. Пока что…»

Хрусть!

На сей раз это была не я. Мышцы свело, пальцы сжались в кулаки. Я резко обернулась, готовая обороняться, но меня схватили вовсе не демонические когти, а Коул.

– Успел, – прошептал он с облегчением, вцепившись мне в плечи так сильно, что наверняка останутся синяки. Челка упала ему на глаза, прилипнув ко влажному лбу: Коул бежал через всю школу, чтобы успеть. – Сокровище… Я так и думал!

– Что? – не поняла я. – Сокровище?.. Тебя привела не Морган? Ты что, тоже в прятки играл?!

– В прятки? Нет, это скорее были догонялки…

– С кем?

– С девочкой, – ответил он, наконец-то восстановив дыхание, но его руки никуда не делись с моих плеч, лишь надавили сильнее. – Она неживая… Да, явно неживая! Слишком уж прозрачная. Девочка сказала, что у него мое сокровище. Хм, не соврала.

Неживая девочка… Значит, Морган была права – в этой школе полно призраков. Коул видел их и раньше – например, в Новом Орлеане, когда успел перезнакомиться со всеми мертвецами на Метейри в ожидании шабаша Вуду. По какой-то причине ему общение с призраками давалось даже легче, чем нам, ведьмам. Вот почему они преследовали нас от самого входа – просто пытались помочь.

– Сокровище… – нахмурилась я, не сразу осознав, что речь обо мне. В иных обстоятельствах я бы наверняка хихикнула и зарумянилась, но сейчас мы стояли в куче детских останков посреди грязной дыры, и у нас явно имелись дела поважнее. – Посмотри, где мы, Коул. Паук был здесь все это время… Он живет в этой школе!

– Да, – кивнул Коул слишком спокойно для детектива, которого все это время водили за нос. – Я уже понял.

Он глянул вниз на кости, подсвеченные зеленоватыми всполохами огня, и скривил губы. Блеснул навахон, разложенный одним механическим движением, отточенным до совершенства.

– Их слишком много… Сколько же на самом деле он убил детей?

– Десятки, Коул. Десятки.

Мы оба давно должны были привыкнуть к подобным зверствам, но каждый раз ужасал, как первый. Даже у Коула задрожали руки. Держа в одной из них меч, второй он нашел мою ладонь и исступленно сжал ее, всего на одну секунду… Прежде чем смириться и отпустить.

Я двинулась первой, жестом веля Коулу держаться позади: атташе – козырь ведьмы, а козырь не стоит показывать раньше времени. Хруст ломающихся костей заглушал мысли, но уже спустя минуту, когда мы оказались в центре каменного подвала неправильной формы, ковер из костей вдруг перестал быть самой страшной вещью, которую я видела за свою жизнь.

Потому что я увидела мебель.

– Господи, – выдохнул Коул, рефлекторно попятившись. – Это же…

– «Нет подарка от ребенка краше, чем новая посуда из его коленных чашек», – вспомнила я едва слышно, проглатывая тошноту.

Стулья. Маленький низкий комод. Посуда. Столовые приборы, разложенные на бочке вместо стола. Все здесь было сделано из костей: из другой половины черепушки, которую я видела у входа, – супница, в которой плескалась кровавая и зловонная слизь; из тех косточек, что потоньше, – вилки, ложки и ножи. Стул же был смастерен из чьего-то таза, держащегося на разбитых обломках позвоночника вместо ножек. Все кости были заточены под нужную форму, связаны, отполированы… Несколько даже висели под потолком. Они позвякивали от шевеления воздуха, переливаясь мелодичным звоном, и раскачивались над еще одной кучей костей – крупной и высокой, доходящей мне почти до пояса. В ней виднелось углубление, делающее кучу похожей на гнездо.

«Это и есть гнездо. Его спальное место».

Снова хруст – на этот раз из дальнего угла пещеры. Я махнула Коулу рукой, прогоняя в тень, а сама подошла к импровизированному столу. Стараясь не смотреть на костяные ложки, среди которых мог затесаться и разыскиваемый всеми Кристиан, я набрала в легкие побольше воздуха и выпалила:

– Семь!

Хлоп-хлоп!

Меня оглушило, настолько близко раздался последний хлопок, и с потолка у дальней стены что-то спустилось. Нечто большое, но легкое, как дым от костра, такое же гибкое и подвижное. Я тут же поняла, как Паук передвигался по школе незамеченным: наполовину человек – наполовину тьма. Он был совершенно беззвучен, но при виде меня довольно застрекотал, будто кузнечик. Перебирая жучьими конечностями, Паук замер в нескольких метрах от меня и выпрямился во весь свой двухметровый рост. Тьма всколыхнулась, приоткрылась, как панцирь, и хлынула вниз, превращаясь в ту самую рясу, что я запомнила из видений. Туловище диббука лишь отдаленно напоминало человеческое: плоский и впалый живот, гораздо меньше ребер. Слишком тонкий, с серой пергаментной кожей… И пятью головами на пяти шеях, переплетенных между собой. Ни у одной из голов не было лица – лишь по два отверстия вместо носа, улыбающиеся зубастые пасти и пульсирующие пучки вен там, где у людей находятся глаза.

– Маленькая ведьма проиграла, проиграла! – промурлыкало существо злорадно, и я почувствовала запах соли и разложения от его дыхания.

Голос едва подчинялся мне, но я сказала:

– Разве? Хлопков было всего семь. На седьмой я тебя и нашла.

– Проиграла, потому что решила играть, – объяснил Паук, подавшись ко мне, и я тут же сделала шаг назад. Но вместо того, чтобы напасть, он протянул руку с длинными обсидиановыми когтями и подразнил меня жемчужным колечком, крутящимся на одном из них. – Красивое. Мы любим красивые дополнения к косточкам!

В другой его скрюченной руке я заметила часы с золотой гравировкой, явно принадлежащие Эдварду.

– Ай-яй-яй! Воровать нехорошо, – зацокала языком я. – Ты ведь не думал, что спрятаться в месте, где полно детей, хорошая идея?

– А разве нет? – Все пять голов испытующе наклонились вбок. – Где дети, там безопасно. Так все считают. А мы любим безопасность… И любим детишек. Не только есть их, но и играть с ними, смотреть, говорить… Где детишки, там всегда веселье! Там всегда Паук.

Со мной говорила лишь та голова, что располагалась по центру: остальные только щерились и облизывались длинными раздвоенными языками, похожими на змеиные. Косясь на когти Паука, чтобы не упустить момент, когда они окажутся в опасной близости от моего лица, я постаралась осмотреть все его шеи. Ферн говорила о про́клятом ошейнике… Но в кожистых складках и узлах никакого ошейника не было видно и в помине. Слишком темно, чтобы разглядеть.

– Маленькая ведьма уже не ребенок, – проурчал Паук, и когти его застучали друг о друга, пока он играл ими в зеленоватом свете моего заклятья. То замигало, сбитое моей нервозностью, и мне пришлось сжать пальцы в кулак, чтобы свет не потух. – Мы едим только детей… Но всегда можно сделать исключение!

– Боюсь, с сегодняшнего дня ты на диете, – сказала я, повысив голос, и вытащила из-под воротника кофты жемчужные бусы, впитывая кончиками пальцев их силу. Вестники всегда поддерживали меня – не только магически, но и морально. Возможно, лишь благодаря им я решилась крикнуть: – Я никакая тебе не маленькая ведьма! Я Одри Дефо, Верховная ведьма ковена Шамплейн, на территории которого ты посеял хаос. Может быть, тебя и создала ведьма, но, к твоему сведению, никто из нас не жалует диббуков. На востоке тебя ждет Шёпот, на юге – Вуду, а на западе – Завтра. Куда бы ты ни пошел, тебя остановят, но раз эта честь выпала мне… Так тому и быть.

Паук снова застрекотал. Мне потребовалось время, чтобы понять: так звучит его смех.

– Думаете, мы боимся вас, ведьмы? Что нам могут сделать ваши ковены, когда у нас есть свой? Мёртвый ковен… Ковен тысячи костей! Такой молчаливый, просто прелесть. И пахнет молоком, – проурчал Паук, погружая пергаментные руки в останки, слоями застилающие землю. Подобрав совсем мелкий черепок, точно кошачий, он раскрутил его на когтистом пальце за глазницу – должно быть, то был череп новорожденного. – Детские кости питают нас, как вас питает ваша магия… Только однажды она иссякнет, а детишки – нет. Детишек в мире так много! – Паук замурлыкал, переползая в гнездо из обглоданных тел. – И каждый день рождаются новые. Наш пир никогда не закончится!

– Invenire, – не вытерпев, я шепнула то же заклятие, что сказала колечку напоследок, прежде чем принести его Пауку в жертву.

Надетое на один из его когтей, колечко неистово раскалилось, обжигая существо до звериного вопля, и расплавило коготь до самого основания. На пальце остался полукруглый след – печать, что больше никогда не позволит Пауку укрыться от моего взора. Если, конечно, я не покончу с ним сегодня.

«Покончи! Покончи!»

Швырнув кольцо в груду костей, Паук заверещал всеми пятью головами:

– Мерзкая дрянь! Мы тебя выпотрошим!

– Попробуй! Hellish dolor, – выпалила я то, что однажды почти позволило победить мне одержимого Исаака; то, что должно было навлечь на диббука самую страшную агонию, какую только может испытывать кто бы то ни было. Но вместо этого…

– Маленькая ведьма все-таки проиграла, – заурчал Паук, и я вдруг поняла, что моя магия больше не работает.

Раздался глухой удар, и даже зеленое свечение в моих ладонях потухло. Пещера погрузилась во мрак, пока где-то рядом не упал фонарь.

– Джефферсон, нет! – крикнул Коул из темноты.

Я обернулась и действительно увидела его. Джефф стоял так близко… Слишком близко, почти касаясь меня плечом. Древняя сила охоты, обезвреживающая всякую магию, обезвредила и меня. Он сам не понимал, что, швырнув Коула в стену и заняв его место, тем самым подписал нам всем смертный приговор. Смертельное благородство.

Паук прыгнул вперед. Он двигался стремительно и неумолимо, как стрела, но таким же был и Джефф. Возникший между мной и диббуком, он обнажил фалькату. Где-то рядом с фонарем, осветившим половину пещеры, валялось его сброшенное пальто, а из-под лестницы выглядывала Морган, держась за колющий от бега бок. Все произошло так быстро… Рубящий удар со свистом разрезал и воздух, и Паука – ровно на две половины от плеча до торса. Брызнула черная, дегтярная кровь, заливая мне обувь.

– Вот как это делается, – ухмыльнулся Джефферсон, выдернув меч.

Паук издал булькающий звук, покачнулся… Но устоял. Головы его, повернувшись к Джефферсону, оскалились, и кровь перестала литься. Плоть диббука быстро срослась обратно, словно рубаху заштопали – спустя секунду на нем уже и не было никакой раны.

– Дерьмо, – шепнул Джефферсон, удивленно глядя на свою фалькату – закаленную поколениями охотников, но бессильную против того, что было соткано из чистейшей тьмы. – Как это возможно?.. Почему?

– Кости-кости, – промурлыкал Паук, наклонившись к нему. – Добро пожаловать к нам в гости!

Грудная клетка демона заскрежетала, раскрылась, как пасть, и вдруг вывернулась наизнанку. Следовало бы догадаться, что у существа с именем Паук не может быть одна пара рук… Несколько новых конечностей вынырнуло наружу – зазубренные ворсистые клешни, тонкие и острые, как метательные копья. Длиннее обычных рук раза в три, они раскрылись и попытались достать до меня, зажатой у стены. Все, что я смогла сделать, лишившись магии, – это закрыться ладонями.

Волосы всколыхнул внезапный порыв ветра.

– Отойди! – приказал Коул, дернув меня за шкирку и отбросив к подножию лестницы.

Он отразил удар клешней, а затем прыгнул на одну из бочек, уходя от атаки очередной пары выросших рук (уже третьей). Ими Паук сметал все на своем пути: крушил собственноручно сделанную мебель, откалывал куски гранита от стен, ломал каменные арки, а сам скакал по костям. Пригнувшись, чтобы не попасть под раздачу, я принялась искать взглядом проклятый ошейник на демонических шеях. Это был единственный способ положить нашему кошмару конец – уничтожить проклятую вещь.

Где же она? Где?!

Темнота. Возня. Нескончаемый шум. Я наблюдала, как двое охотников пытаются обезвредить Паука с противоположных сторон. Метка моя светилась оранжевым: Коул отбивал выпад за выпадом, обходя Паука против часовой стрелки, пока Джефферсон сражался с ним лицом к лицу. Однако Паук легко маневрировал и перемещался с места на место, не прекращая хлестать когтями воздух и мечи.

– Ах!

Я испуганно взглянула на Коула, но это был не его крик. Рядом со мной пролетела и упала фальката. Джефферсон вдруг оказался прижат к своду арки, вздернутый клешней, и обсидиановые когти вонзились ему в горло. Кровь, алая, затопила его свитер за считаные секунды.

– Джефферсон! – закричал Коул.

Снова стрекот. Одна из пастей диббука раскрылась над лицом Джефферсона и лизнула его, пробуя на вкус. Мгновение – и зубы, тонкие, как зубцы вилки, разорвали ему щеку, словно тряпичную ткань. Но даже тогда Джефферсон не сдался: он продолжал бить диббука в грудь перочинным ножиком, вытащенным из-за пояса, пускай каждая рана и срасталась раньше, чем он успевал нанести еще одну. В сумме Джефф нанес Пауку ударов двадцать, не меньше, прежде чем понял: все бесполезно. К тому моменту лицо его уже стало белым от кровопотери. Лишь тогда страх, который Джефферсон отказывался признавать, вырвался из него с новым криком. Перочинный нож выпал из ослабевших пальцев, как и фальката.

– Не трогай их! – раздался визг Морган.

Охотничья суть истребляет любую магию… Кроме той, что существовала задолго до Охоты. Зная это на уровне инстинктов, Морган впорхнула прямо в гущу событий – то была уже не битва, а вакханалия насилия. Коул даже никак не мог подступиться к Джеффу: стоило ему отрубить одну конечность Паука, как на ее месте тут же вырастала новая. В полумраке было сложно разглядеть, насколько сильно Коул ранен, но из прорезей в его одежде капала кровь, а на щеке алели длинные полосы. И все-таки Коул стоял твердо, ни разу не позволив Пауку сбить себя с ног. Если преимуществом Джефферсона была физическая сила, то преимуществом Коула – ловкость.

Он снова обрубил одну клешню, и та покатилась к ногам Морган, заслонившей собой окровавленного Джефферсона.

– Назад!

Вспышка – и фонарь стал не нужен. Пещеру затопило ярким светом – жидкое золото, что лилось сквозь кожу Морган, превратив ее в самое красивое северное сияние на свете. Пшеничные волосы развевались в воздухе, как будто для нее исчезла гравитация. Кажется, даже ступни не касались пола. Рука Морган, упершаяся Пауку в грудь, казалась тверже камня. Такой же твердой было и то колдовство – первобытное, дикое, – что заставило Паука отползти назад.

Никакого телекинеза. Никаких заклятий. Только желание, которому подчинялось все сущее, хочет оно того или нет.

– Ты не можешь! – прорычал Паук, сгорбившись под невидимым прессом. Лишние конечности втянулись обратно в тело. – Ты нам не царица!

Морган осталась стоять на месте. Вытянув палец, она указала Пауку на угол пещеры, будто тот был нашкодившим ребенком, которого следовало наказать. Скрежеща когтями по каменному полу и склонив свои безликие головы, Паук действительно попятился к нему. Он повиновался Морган, хоть и продолжал шипеть:

– Ты ничтожество! Ничтожество!

– Это ты ничтожен, – ответила ему Морган спокойно, хотя коленки у неё предательски дрожали. Я видела это, а Паук, к счастью, нет. – Я вижу твое имя, диббук! Я вижу твою прогнившую душу и те грехи, из-за которых даже чистилище закрыло перед тобой двери. Я не просто царица – я Первая Верховная, создательница и повелительница того, из чего созданы ведьмы, а значит, и ты тоже. Подчиняйтесь мне, Тимоти Флетчер и Анхель Де’Траст! Подчиняйтесь!

Существо снова застрекотало, пытаясь глумиться:

– Повелительница?! Чем ты, сопливая девчонка, можешь повелевать?

Ответом Пауку стала боль: в следующую секунду он уже свалился на пол, ломаясь пополам. Все пять его голов завопили и вывернулись под неестественным углом. Это стало лучшим доказательством слов Морган, произнесённых шепотом, но таким, что их нельзя было не услышать:

– Я могу повелеть всем.

Магия. Я снова почувствовала ее в кончиках пальцев, будто прикоснулась к оголенному проводу. Мне не нужно было смотреть на Джефферсона, чтобы понять: он при смерти, раз охотничий иммунитет его тлеет, как залитый водою фитиль. Но сейчас это было как никогда кстати.

Испачканная в костяной пыли и преисполненная ярости, я повторила то, что должна была сказать еще давно:

– Hellish dolor!

Паука скрутило изнутри, и он зашелся таким ревом, что задрожали стены. Его нельзя было просто разрубить пополам и убить, но можно было пытать, как он пытал несчастных детей, разделывая их заживо. С упоением наблюдая, как диббук мечется по задней части пещеры, освещенный янтарным светом, я вдруг наконец-то заметила…

– Коул, ошейник!

Коул, наспех перевязывавший горло Джефферсона лоскутом своей кофты, встрепенулся. Наши метки вновь запылали оранжевым, и в тот же миг его взгляд нашел то, что нашел мой.

На шее той головы, что всегда говорила за всех, показался обруч из черепашьего дерева. Прежде обтянутый складками тонкой пергаментной кожи, он слился с ней в темноте, но сияние Морган не оставило обручу шансов.

Вот он, источник проклятия!

– Руби центральную голову, Коул!

Несколько быстрых шагов. Прыжок. Блеск навахона. Истощенный нашей магией, Паук успел ударить Коула наотмашь, заехав ему по боку, но этого оказалось мало. Стиснув зубы, Коул пригнулся под раскрывшимися когтями и очертил мечом дугу.

Хрустнули кости, по которым покатилась безглазая голова. Следом звякнул деревянный обруч, разрубленный пополам так же, как и шея демона. Проклятая вещь, почерневшая от выстрелившей струи крови, затерялась где-то в костях, но диббук…

– Почему он не освободился? – воскликнул Коул, но мне было нечего ему ответить.

Мы оба отлично помнили тот день, когда впервые встретились с Ферн в горе Кливленд. Чтобы победить Исаака, чье тело оказалось в плену такого же диббука, Коулу пришлось избавить его от механических часов, лишив одной руки. Стоило тем упасть на землю, как демонический паразит сполз с Исаака кожурой и спрятался в свой крошечный заводной домик. Ведь диббуки не могли существовать вне досягаемости своего вместилища…

Но этот, похоже, мог. Две половины ошейника лежали на полу вместе с одной из снесенных голов, однако человеком Тимоти Флетчер так и не стал.

– Одри!

Коул дернул меня на себя, и вместе мы повалились в груду костей, едва избежав столкновения с Пауком. Он бросился на стену, и вынырнувшая дюжина рук одним ударом проломила металлический люк, спрятанный в ней. Там, за люком, протянулся длинный туннель. Паук скрылся в нем быстрее, чем мы с Коулом успели подняться на ноги.

Пещера наконец-то затихла… Но ненадолго.

– Все будет хорошо, – шептала Морган над Джефферсоном, жадно хватающим ртом воздух. Он лежал навзничь и прижимал трясущуюся руку к шее. Увы, перевязка не помогла: крови набежало так много, что зеленая ткань свитера превратилась в красную. Щека его, порванная, открывала зубы и челюстной сустав. Джефф был таким бледным, что его веснушки напоминали капли золотой краски на белом мраморе. Я вдруг поймала себя на ужасной мысли, что точно так же будет выглядеть Коул, если однажды окажется на месте Джеффа. Если однажды тоже будет умирать.

Ресницы Джеффа трепетали. Он потянулся к руке Коула, опустившегося рядом, но в следующий миг окаменел… Потому что Морган поцеловала его.

Это был совершенно невинный, почти материнский поцелуй, лишенный пошлости и предосудительных умыслов. «Бог есть любовь», – невольно вспомнила я с замиранием сердца. То было благословение, милосердие и дыхание самой жизни, что скользнуло между окровавленными губами Джефферсона, наполняя и распирая его изнутри вместе с искристым светом Морган.

Когда свет этот улегся, как и облако костяной пыли, Джефф уже сидел, привалившись спиной к стене, и щупал пальцами зажившую шею под грязной повязкой.

Вытираясь от его крови, Морган довольно улыбнулась. Она будто не замечала, как Джефферсон смотрит на нее… В его глазах читались ужас, благодарность, облегчение.

И осознание.

Колечко из розового золота, затерявшееся среди останков, сияло, отныне связанное с Пауком, пока тот не умрет. Я откопала его и спрятала в карман, прежде чем повернуться к остальным и сказать:

– Что же… Все пошло немного не так, как мы ожидали.