Глава 11
Едва ли Влас мог вспомнить, что привело к первому унижению в его жизни. Кажется, он сам, взбешенный, кричал что-то отцу. Возможно, про то, что тот видеть не желал супругу, не то что прикасаться к ней. Или про то, что воинство насмехается над Посадником, неспособным приструнить собственную жену. А может, про то, что Влас надеялся… нет, молился всем богам о том, чтобы Тур не был с ним одной крови.
Он уже забыл, за что получил, но зато навсегда запомнил ее – звонкую, хлесткую пощечину. Не столько боль унизила юного княжича, сколько то, что удар видел весь двор. И никто, даже матушка, не вступился. Она и прежде старалась не глядеть на сына, словно отдала его Посаднику в откуп. Чуяло сердце, что не заменить ей Туру первую, покойную жену, принесшую трех дочерей. Сумей соперница наконец выносить мальчика, и ей, Прекрасе, вовсе не нашлось бы места в княжьем тереме. Но Тур ждал наследника и ради него женился вдругорядь.
Долгожданный сын не принес счастья в дом. Тур был холоден с ним, не брал на охоту, не учил держать меч. Лишь на людях улыбался и деловито басил, как передаст Власу все, что имеет. Власа считали любимцем Посадника. И лишь сам Влас знал, как отец его ненавидит.
Воспитал его Дубрава Несмеяныч – младший брат Тура. Воспитал как родного, ведь своих детей так и не завел, хотя и сказывал, что хотел бы. Он объяснял, как драться, учил, как поставить себя среди нахальных сверстников. Он же дал совет, как быть с девками, когда пришел срок.
Влас стал таким, каким хотел видеть его отец. Нет! Влас стал лучше! Отроки сражались за право войти в его дружину; первые красавицы льнули к нему; купцы советовались, с кем вести торг; даже Несмеяныч однажды пробурчал, что вырастил достойного воина.
Но отцу все чего-то не хватало. Привези Влас из Тяпенок добрые вести али голову вождя шляхов, быть может, тогда… Но наследничек оплошал. И что того хуже, оплошал и выжил. Вернуться к отцу с позором, снова получить унизительную пощечину? Нет уж, лучше не вернуться вовсе.
Поэтому, лежа животом поперек седла, отдаляясь от племени Иссохшего Дуба, приговорившего его к смерти, он не ликовал. Напротив, Влас равнодушно глядел на покачивающиеся в такт движениям коня руки и, наверное, впервые искренне молился: «Хозяйка Тени, я не раз возносил тебе требу. С твоим именем на устах я поил клинок рудою. Я и сам не робел пред ликом твоим. Так неужто недостоин уйти с гордо поднятой головой? Неужто не заслужил гибели в бою?»
Влас не умирал. Измученный, искалеченный, опозоренный. Снова и снова хлебал он бесчестье. Столько, что и проглотить был не в силах. Не иначе судьба глумилась над ним, проверяя, сколько еще надобно добавить княжичу, чтобы тот переломился.
А с ним рядом сидела упрямая лекарка. Та, что отгоняла от него Тень, залечивала раны, отпаивала зельями. О, как же он ненавидел эту девку! Ее наивные синие глаза и неумелую улыбку, кожу, гладкую как шелк…
Конечно, она влюбится в шляха. Пригожий мальчишка, что поклоняется женщине наравне с Рожаницей. Поющий, что не прикоснется к ней против воли, ничего об удовольствиях не знающий и потому не жаждущий их.
Влас был таким же когда-то. До того, как впервые возжелал близости. То была чернавка матери, дородная девица чуть старше самого Власа. Он не мог выкинуть из мыслей ее крутых бедер и груди: подглядел, наученный дядькой, когда та пошла в баню. Влас был глуп. Он пел ей песни, как Шатай Крапиве. А потом увидал, как один из дружников отца нагнул ее посреди кухни. А после кинул монетку, и чернавка быстро спрятала ее за пояс.
Дубрава Несмеяныч знатно расхохотался, когда белый как полотно Влас явился к нему и потребовал научить, как победить соперника в поединке.
– Ради бабы, говоришь? – Дядька подкрутил усы и, тяжко вздохнув, сел. – Дай-ка я тебе кое-что расскажу о бабах…
Совет, данный Дубравой, долго выручал княжича. Печатный пряник али драгоценные сережки – ключ к сердцу самой неприступной красавицы. Вот вроде и робеет, стоит позвать ее на сеновал, а надень на запястье наруч с каменьями – и сама задирает юбку.
Чернавка стоила всего-то серебруху. Влас тогда швырнул монету на пол и приказал:
– Раздевайся.
Девка, не моргнув и глазом, подобрала денежку и скинула понёву.
– Дальше раздевайся.
Дождавшись, пока на ней не останется ни лоскутка ткани, Влас велел:
– А теперь становись на четвереньки.
Чернавка выполнила и это. Еще и поторопила:
– Княжич, у меня там, не ровен час, тесто перебродит. Давай уже к делу!
Прикасаться к ней Влас не стал. Побрезговал. Но одному чернавка все ж его научила: любую бабу можно купить. Надобно лишь предложить хорошую цену.
Когда-то давно Тур так купил его мать – закидал золотом, ввел в княжий терем. Много после Влас и сам покупал так любовь. Но пришел срок, когда платить стало нечем. Нынче у Власа не осталось ничего. Да и имелось ли когда? Может, он всегда был так же беден, как сейчас, умирая посреди степи, просто этого не замечал? Теперь не то что женщину или друга, глоток воды купить не за что. Только просить, как побитая собачонка…
– Воды… – прохрипел Влас, и конь замедлил ход.
– Очнулся! – Крапива полезла за бурдюком.
Шлях же плюнул на две стороны:
– Да сдохнэшь ты или нэт?!
– Только… – Влас и на коне пока удержаться не мог, зато бранные слова сами легли на язык. – Ты… первый…
Ему помогли умоститься в седле. Приходилось неуклюже хвататься за переднюю луку и лошадиную гриву, но, сидя верхом, Влас ощутил, что Тень снова отступила, не польстившись на его молитву.
Лишь в Мертвых землях княжич узнал, как вкусна бывает вода. Лекарка прислонила горлышко к его губам, бережно придерживая голову. Прохладные пальцы касались колючей щетины на подбородке, задевали шрам, ими же и оставленный, но приносили не боль, как когда Влас пытался взять Крапиву силой, а облегчение.
– Осторожнее пей. Понемногу…
– Еще я тебя спрашивал, – фыркнул Влас и тут же закашлялся.
– Я же упреждала…
Одеяло, коим раненого укутали при отъезде, Влас повязал на бедра, но оно и срам толком не прикрывало, и не грело. От тела его исходил жар, лихорадка била княжича, но сам он того не замечал, опоенный зельями. Крапива тщилась отодвинуться, да некуда. Приходилось натягивать рукава на ладони и обнимать его за пояс, и Влас нет-нет, а прижимал ее руку локтем.
– Что, – вроде как равнодушно спросил он, – станешь плакать, коли помру?
– Вот еще!
– А зачем тогда спасала?
– Затем, что тебе ответ перед Маткой Свеей держать! Из-за тебя столько людей погибло!
Влас вздрогнул и глухо ответил:
– Не я убивал твоих односельчан, а этот вот.
Шатай укор услышал и в долгу не остался:
– Нэ попрячься твои воины, как трусливые пищухи, мы сражались бы с ними.
– А коль скоро их не было, резали беззащитных земледелов, – докончил за него княжич. – Что, лекарка, были ли среди погибших твои родные? Отец или, может, жених? Был у тебя жених?
Влас и сам не понял, откуда взялся последний вопрос. Однако ж стал ждать ответа затаив дыхание. Спина напряглась, и княжич думал лишь о том, чтобы лекарка не заметила, как колотится его сердце. Но Крапива отвечать не стала. Вместо того зло бросила:
– Оба помолчали бы! От вас двоих только беды!
Глаза Шатая округлились, стали ровно плошки.
– Аэрдын! Чем я обидэл тэбя?
И таким по-детски невинным было его лицо, что Влас и сам поверил бы, что юнец не сражался в Тяпенках, а в стороне стоял.
Вот только Крапива не обманулась:
– Влас сказал правду. Ты убивал тех, с кем рядом я жизнь прожила. И ты… ты ведь даже не запомнил никого из них, верно? Вы не трогаете женщин и потому мните себя благородными. Но вы обычные головорезы! – Крапива говорила все громче, пока наконец не сорвалась на крик. Видно, долго держала в себе эти речи. С тех самых пор, как запрыгнула к шляху в седло. – Дарко, Рыло, дед Перей… Ты узнал бы хоть кого-то из них, если б увидал? А ведь они все полегли от ваших мечей! А Холодок? Холодка помнишь? Он был красавцем. Любая девка мечтала о том, как сядет с ним на вече́рках. Ты убил его, Шатай! Ты! На моих глазах! И ты его даже не запомнил, так?
Шатай стиснул поводья до побелевших костяшек. Он вперился взглядом в лошадиную башку и буркнул:
– Нэт, нэ запомнил.
– И теперь ты спрашиваешь, чем обидел меня? Ты?! Хулил Власа за то, что он пытался меня… – Голос Крапивы сорвался, но она через силу договорила: – За то, что он меня снасильничать хотел? Ну так ты не лучше! Княжич только хотел, а ты и твое племя над нашей деревней надругались.
Шлях сидел в седле, как аршин проглотивши. Он не повернулся к девке и говорил будто сам для себя, не заботясь, расслышит ли кто. Говорил так, что даже Власа до костей пробрало.
– Стрэпэт рассказывал, что дщери Рожаницы жэстоки. Я нэ вэрил. Но тэпэрь вижу, что это так. Ты молчала, аэрдын. Когда сэла на моего коня, когда выбрала сэбе в мужья. Когда поцеловала мэня пэрэд Кругом… Ты молчала о своей обидэ. Ты говоришь тэпэрь. Когда из-за моей глупости пострадал вождь, когда я освободил осужденного раба, когда я все бросил… Ты говоришь, что нэнавидишь мэня сэйчас, когда я прэдал ради тэбя свое плэмя. Если ты хотэла наказать мэня, аэрдын, ты наказала.
– Я не… – Травознайка осеклась.
Влас, сам того не желая, вступился за нее:
– Никто не обманывал тебя, шлях. Ты сам выбрал женщину заместо племени, сам седлал коня и сам сбежал с нами вместе. Девка всего-то хочет защитить родных.
Крапива взбеленилась пуще прежнего:
– А ты не прикидывайся, будто мы друзья! С тебя всё и началось! Не мог портки потуже затянуть, надо было тебе девку в поле повалять!
Кожа Власа там, где ее покрыли ожоги, чуяла немногое. Как знать, может, лишь потому он и остался жив? Сколько бы ни били его шляхи, добрая половина ран не причиняла мучений. Но когда Крапива переплела руки на его животе так сильно, что еще немного, и придушила бы, по телу побежали мурашки, а боль смешалась с наслаждением.
– Я просил прощения, – процедил Влас. – Звал тебя в терем, предлагал стать молодшей. Я тебя женою звал, дура!
От ярости лекарка едва могла молвить:
– Так вот что ты делал?! Не неволил меня, не пытался купить, как… корову! Это ты мне честь оказал, княжич, а я и не уразумела. Так слушай же! Лучше мне в омут с головой, чем за такого, как ты. Лучше сгинуть в степи, в пасти у дикого зверя, от жажды умереть. Но твоей женой я не назовусь, покуда Рожаница не спустится с небес и сама не соединит наши руки!
Много ран Влас получил за последние дни, но, что греха таить, эта далась тяжелее прочих. Он процедил сквозь стиснутые зубы:
– Всего-то!
Если и жила на свете девица, отличающаяся от той, что разбила княжичу сердце, как день от ночи, то звали ее Крапива. Светлоокая, светловолосая, дурная… Она не ценила денег и драгоценных каменьев, не страшилась неизвестности, помогала даже тем, кого стоило бы лишить жизни. Таким, как Влас. Она путала мысли, сводила с ума и не понимала своей красоты.
Быть может, она не влюбится в шляха. Но и Власу не видать ее ласки. Не возьмет травознайка, боящаяся мужчин как огня, сама обжигающая их подобно пламени, за руку такого, как он. Он может сколь угодно крепко целовать Крапиву, она даже может ему отвечать… Но она никогда его не полюбит. Влас знал это, потому что и сам себя ненавидел.
* * *
Спустя всего-навсего половину ночи Крапива пожалела, что княжич оказался живуч. Выхлебав добрую часть их запаса воды, он решил, что достаточно здоров, и принялся командовать. Они с Шатаем непрестанно переругивались и, лекарка была в том уверена, непременно передрались бы, случись хоть одна остановка.
– Я родился в Мертвых зэмлях! – возмущался Шатай. – Я знаю дорогу!
Влас же спорил:
– А я говорю, надо забирать южнее! Там мы шли, там был родник. А без воды мы все одно подохнем!
– Нэ пришлось бы о том бэспокоиться, нэ выпей ты целый бурдюк!
– А кто виноват, что ты не догадался взять больше?
– У родника нас будут искать пэрвым дэлом!
– Не будут. Никто не подумает, что мы настолько идиоты.
И так повторялось снова и снова, пока не срывалась уже Крапива:
– Замолчите оба немедля! Эдак мы друг другу глотки перегрызем раньше, чем нас погоня настигнет! И это если она есть, та погоня…
– Есть. – Шатай гордо выпятил грудь, будто речь шла не о дикарях, спешащих по их души, а о добрых друзьях. – Дэти Мертвых зэмэль нэ прощают прэдатэльства!
– Тебе-то почем знать? – фыркнул Влас. – Ты больше не часть племени.
Рассвет занимался у самого горизонта, пока еще слишком робкий, чтобы озарить степь, но все ж достаточно яркий, чтобы беглецы могли разглядеть друг друга.
Под глазами у Шатая залегли глубокие тени, хотя прежде он легко мог не спать несколько ночей кряду. На лбу и подбородке его темнели свежие ссадины, соломенные волосы нещадно трепал ветер, но шлях не откидывал их с лица: ему не было никакого дела ни до них, ни до чего-либо еще.
Крапива прильнула к спине княжича, слишком изможденная, чтобы мстить ему за былые обиды. От Власа шел жар, и холодной степной ночью хотелось раствориться в нем без остатка.
Сам же Влас, единственный из троицы, был полон сил. Вскоре после ссоры княжич принялся храбриться и барагозить, но лекарка подметила и мертвецкую бледность, и опухшую горячую кожу вокруг ран. А всего хуже была неурочная резвость. Княжич вертелся в седле, хохотал и подначивал Шатая, норовил погладить травознайку по мягкому бедру и рассказывал о том, до чего хорошо живется у него в тереме и как много она потеряла, отказавшись стать молодшей.
Лекарке случалось встречать такое: незадолго до кончины больной вдруг становился необычайно бодр и весел. Тело, ощутив приближающуюся Тень, боролось с самим своим естеством и кипятило кровь. Оно, может, и кстати, ведь волочь с собой умирающего было бы сложнее. Приходилось бы останавливаться и менять перевязки, готовить лекарства… Нынче же Влас, казалось, не нуждался не только в снадобьях, но и в отдыхе или еде. От полоски сушеного мяса он с отвращением отказался, зато пил, как измученная лошадь. Скоро и правда пришлось задуматься о родниках.
Обыкновенно подобное облегчение длилось недолго. Когда силы у тела заканчивались, больной падал и уже не шевелился, пока замедлялось биение его сердца. Лекарка знала все это, но не произносила вслух, потому что изменить ничего уже не могла.
– Эй, шлях! Дай воды. – Влас подстегнул коня, оказавшись рядом с Шатаем, и протянул руку, по которой тут же и получил.
– Пэй ту, что я отдал.
– Та кончилась. Дай еще. Ну?
Терпением степняки не отличались. Шатай схватился за меч:
– Можэт, лучшэ зарэзать тэбя, чтобы нэ тратиться? Или подождать, пока сдохнэшь сам?
– Шатай, пожалуйста… – тихо попросила Крапива.
Она, сидя позади княжича и обхватив его руками за пояс, чувствовала, как судорожно колотится его сердце. Оно разгоняло кипящую кровь по жилам, и вода лишь самую малость могла притушить этот пожар.
Шлях отпустил рукоять меча и отвязал бурдюк:
– Больше нэт. Нужно искать источник.
Жадно проглотив все до последней капли и облизав губы, Влас разрешил:
– Ну так ищи. Слыхал, вы, дикари, способны унюхать родник. Не зря вас кличут зверьем.
– Молчи, – процедила Крапива.
Но княжич продолжал насмехаться:
– Теперь-то я понял почему! Баб-то у вас нету. Небось сношаетесь с дикими кошками?
– Влас!
Крапива рванулась закрыть ему рот, да не успела. Княжич закончил:
– Или вам больше по нраву друг с другом, а, Шатай?
– Влас, закрой свой грязный рот!
Но предостережения лекарки уже никому не понадобились, потому что мужчины разом соскочили на землю, сцепились и покатились. Растерянные кони продолжили двигаться вперед медленным шагом.
– А ну, хватит! Да прекратите же!
Пока девка остановила коней, слезла да подбежала к спорщикам, те уже знатно валяли друг друга в пыли. Свежая одежда, которую пожаловали спасенному пленнику, мигом пропиталась кровью из открывшихся ран, у Шатая текло из разбитого носа.
– Срэдинный ублюдок!
– Я своего отца знаю! Ублюдок здесь ты!
– Стоило оставить тэбя подыхать на камнэ!
– Не оставил бы! Тебе ведь девка приказала, а ты знай перед ней на брюхо падаешь!
– Ты спас аэрдын от подзэмного жора, но тэпэрь я отдал долг! Тэпэрь готовься пэть Тэни!
Силы оказались равны: Шатай и прежде дрался негоже, а нынче еще и двигал только одной рукой. Другая, подвязанная лекаркой к шее, едва шевелилась. Влас же… Про него и говорить нечего.
Крапива смяла рубашку на животе в ком. Как растащить дурней? Как унять? Зашибут ведь и не заметят, если кинуться к ним! Вот если бы холодной водой окатить или отвлечь чем…
Мелькнувшая мысль оказалась столь же дерзкой, сколь и простой. Матушка за подобную глупость выгнала бы срамницу из дому, ну да если эти двое друг дружку поубивают, то неоткуда будет выгонять, потому что дома не станет. Крапива до боли закусила губу и крикнула:
– Эй, глядите!
А после хватанула широкую шляховскую рубаху за воротник да дернула тесемки. Легкая ткань скользнула к поясу. А мужчины так и замерли с занесенным для удара кулаками и разинутыми ртами.
Крапива стояла перед ними с обнаженной грудью, беззащитная и напуганная. Но, вопреки всему, чему учила ее мать, ощущала не стыд. Иное чувство разливалось под кожей, и названия ему девица покамест не знала.
– Хороша, – цокнул Влас и тут же получил кулаком в лицо.
Шатай вскочил и ревниво заслонил девицу от срединника:
– Прикройся, аэрдын.
– Ты что, дурак? – Влас вскинул брови. – А ну как послушает? Езжай так, девка! Не знаю, как этому, а мне любо!
Странная уверенность охватила Крапиву. Доселе незнакомое ощущение власти будоражило.
– Рты захлопните. Оба, – велела она. – И вернитесь в седла.
Влас осклабился:
– Как прикажешь, славница! Иди ко мне.
Крапива покачала головой:
– Я еду с Шатаем. – И затем она елейно докончила: – Тебе, как я погляжу, шибко весело. Так и веселись один.
Мрачное лицо шляха озарилось победоносной улыбкой. Он ни слова не сказал княжичу, но поглядел на него так, что у Власа вновь зачесались кулаки.
– Но я возьму одеяло. Запрещаю меня трогать, понял, Шатай? Потому что в драку полезли оба.
Улыбка малость побледнела, но не пропала.
Оставшиеся без присмотра кони выискивали редкую сочную зелень и фыркали один на другого, как только что их седоки. Рыжий мерин Кривого был крупнее, но спокойнее, зато Шатаев норовист не по размеру и задирист. Он бил копытом, когда рыжий покушался на найденный им вкусный росток, и кусался, чего прежде за ним не водилось. Надо сказать, что гнедой Шатая упрямился с самого начала их пути. Но, удерживаемый хозяином, не озорничал. Почуяв же свободу, ошалел, словно его слепень ужалил под хвост.
– Вот упрямая тварь! – выругался Шатай и добавил, многозначительно покосившись на Власа: – Еще и конь умом поврэдился…
Он догнал животных и успокаивающе похлопал гнедого по морде, но, едва сунул ногу в стремя, тот снова заартачился. Вслед за ним забеспокоился и рыжий – прижал уши и забил копытом.
Шатай процедил:
– Сын горной козы… В седла! Скорэе!
Коли что-то напугало степняка, надобно сначала делать ноги, а опосля уже спрашивать, от чего бежали. Крапива быстро усвоила эту науку, Влас же, хоть и рад был порисоваться, предпочел последовать ее примеру. Но не тут-то было! Гнедой взбрыкнул, вырывая повод, и, словно дождавшись команды, рыжий бешено заржал. Влас сорвался с места за мгновение до того, как конь побежал. Куда там! Кривого мерин, может, и не оставил бы, но до срединника ему дела не было. Смекнув, к чему идет, княжич бросил бесполезную затею и поспешил на помощь Шатаю: гнедой встал на дыбы, глаза его бессмысленно таращились.
– Уйди, раб! Нэ мэшай!
– Да пошел ты! – тяжело дыша, отрезал Влас.
Но от двоих проку было еще меньше, чем от одного. Не в силах договориться, мужчины лишь мешали друг другу. Коню же всего меньше хотелось оставаться на месте, и, не дождавшись всадника, он тоже понесся прочь. Запутавшегося в стремени Шатая малость протащил за собой, но тот ловко подтянулся, выхватил притороченный к седлу меч и срезал ремешок прежде, чем Крапива успела взвизгнуть. Поднятый клуб пыли еще не осел, а говор степи, который, привыкнув, уж и не разберешь, стих. Попрятались птицы, замолчала доставучая мошкара, даже ветер и тот не свистел. Зато появился иной говор – тяжелый, многоголосый. От его звучания где-то глубоко в животе рождалась звенящая тревога.
Срединникам язык степи был незнаком, но и они уразумели, что это не к добру. Шлях же где лежал, там и замер. Лекарка кинулась к нему: не сломал ли чего? Но Шатай выпростал вперед руку – стой! Он приложил палец к губам.
Влас едва слышно выругался, и Крапива, хоть и получала от матери нагоняй за каждое бранное слово, с ним согласилась.
– Что это? – спросила шепотом, но шлях так злобно на нее зыркнул, что стало ясно: каждый звук несет смерть.
Крапива удерживала рубашку у груди и думала, что, не прижимай она так сильно руки, сердце точно выскочило бы меж ребер. Оно колотилось громче некуда и наверняка выдавало ее незримому пока хищнику. Зубы ему вторили.
Находись травознайка дома, под защитой развесистых крон деревьев, решила бы, что по листьям застучал дождь. Но окрест не было ни дождя, ни листьев, ни деревьев. Шуршали крылья. Множество, множество крыльев! Крошечных, но жестких, легко прорезающих не то что людскую кожу, а и толстую конскую шкуру.
Троица и не поняла, когда рой приблизился. Клуб пыли в воздухе все не таял, а после вдруг ожил. Наперво он метнулся туда, откуда доносился едва слышимый топот копыт, и Шатай перевел дыхание. Но рой вернулся и завис прямо над ними.
Мошки напоминали светляков, коими Крапива любовалась вечерами. Мелкие, с толстыми мохнатыми брюшками и невероятного цвета крыльями – изумрудными, переливающимися на солнце. Когда одна букашка уселась лекарке на плечо, она не сразу смекнула, отчего мужчины перепугались. Эка невидаль – жучок! Таковые и в Тяпенках не редкость. Но мгновение спустя жучок выпустил острые жвала. Один такой и верно козявка невинная. Прихлопнешь и не вспомнишь. Но, собираясь в стаю перед яйцекладом, рытники могли сожрать как урожай, попавшийся на пути, так и неосмотрительного земледела. Стай навроде этой Крапива не видала никогда.
Обыкновенно небо перед грозой тяжелеет и нависает ниже. Нынче хоть и не ждали грозы, а казалось, что небо и правда давит на головы. Живое небо, жужжащее, голодное…
Жук вспорхнул с плеча травознайки и слился с набухающей тучей.
Крапива метнула на шляха умоляющий взгляд. «Как спастись?» – вопрошал он. Шатай ответил безмолвием: «Никак». А Влас, хотя его никто и не спросил, подумал: «А все этот поганый шлях!»
Надежда Шатая не оправдалась: рой не обманулся недвижи'мостью людей. Рой чуял кровь. Хватило бы и ссадины на подбородке шляха, чтобы привлечь его внимание, но рядом имелась более лакомая добыча – хорошенько отбитая, горячая, пахнущая так сладко и сытно… Для мошкары запекшаяся кровь на ранах что мед. А ран у Власа хватало.
Туча опускалась все ниже, пока не окружила их. Жуки путались в волосах, а Крапива боялась головой тряхнуть, чтобы не разозлить их пуще прежнего.
Всего гуще рой был подле Власа. Первый укус он выдержал, стоически стиснув зубы. Второй заставил княжича резко выдохнуть через нос. Когда же на него накинулся добрый десяток, не утерпел и взмахнул руками. Какой еще сигнал нужен голодным тварям? Они слились в серый жужжащий саван и укутали Власа. Послышался сдавленный крик.
– Нет… – У Крапивы земля ушла из-под ног: спасти княжича от племени Иссохшего Дуба, но не оборонить от стаи мошек? – Нет! – закричала она, привлекая их внимание.
– Аэрдын, молчи! – Шатай кинулся к ней, схватил за локоть и потащил прочь. – Его уже нэ спасти!
– Всех можно спасти!
– Аэрдын, нужно уходить!
– Вот ты и уходи! – Она размахнулась и влепила ему пощечину, а проклятье сделало удар больнее. Шатай охнул и выпустил ее, а Крапива по-мужицки свистнула в два пальца, пугая мошкару: – Эй! Я здесь! Здесь!
– Аэрдын, нэ надо!
Но где там расслышать предостережение, когда и собственного рассудка не слышишь?
– Ну! Хотите жрать? Меня жрите!
Жутким был ее танец! Она ударяла пятками о землю, скакала на месте и из стороны в сторону, кружилась. И рой, привлеченный запахом пота и безумия, ненадолго выпустил Власа.
Княжич, покрытый многими укусами, не сразу уразумел, как ему повезло. А уразумев, не поблагодарил девку, а заорал:
– Куда полезла, дура?! Спасайся!
Он неотрывно следил за ступнями девки в мягких шляховских сапожках. Из тонкой кожи, туго зашнурованные, захватывающие низ широких штанин, они плотно облегали ногу почти до середины икр. Рой вторил ее движениям; занавесь, укрывающая травознайку, становилась все плотнее. Казалось, она пляшет босиком на раскаленных углях и пламя вот-вот взовьется и спалит танцовщицу.
Видно, дурость заразна, и Шатай тоже не утек. Он рассекал рой мечом, но проплешины мигом затягивались.
– Не меня! Власа спаси! Деревню…
Но шлях и слушать не желал.
Жвала резали плоть, отщипывали кусочки снова и снова. Обнаженные плечи травознайки покрылись багровыми каплями.
– Чего они боятся? – Вопрос Власа потонул в реве стаи, и он крикнул снова: – Шлях! Ну? Чего они боятся?
– Ничэго!
– У всякого зверя есть страх! Думай! Огня? Воды?
У них не было ни того ни другого, и мужчины понимали это без слов.
Шатай рыкнул:
– Душницы! Рытники боятся душницы, но она давно нэ растет в стэпи!
– Кинь мне меч!
– Ни за что! Ты, раб…
– Жить хочешь? Кинь мне меч!
Отдать оружие чужаку! Врагу! Срединнику! Нет худшего позора! Но разве он не принял уже бесчестие, чтобы спасти аэрдын?
Шатай кинул клинок, и Влас ловко поймал рукоять. Но вместо того, чтобы размахивать им, подобно шляху, Влас глубоко резанул предплечье. Кровь потекла ручьем, и плотный саван роя разорвался на части, давая Шатаю с Крапивой передышку.
– Травознайка! Сделай так, чтобы вырос этот цветок!
Придумал тоже! Преврати бесплодную почву в напитанную дождем, вымани из почвы свернувшиеся тугими жгутиками семена… Кому такое под силу?
– Что вылупилась? Я видел, как тебя слушают травы. Ну! Или сдохнем все трое!
Взрастить цветущую траву из ничего?! Разве что богам такое под силу… Но кровь сочилась из прорезанной руки, Шатай закрывал аэрдын своим телом от роя, а в Круге не иначе как колдовство заставило Стрепета оступиться…
Крапива зажмурилась, вызывая в памяти образ ночного озера и кокон света над ним.
«Слушай…»
Уши заложило, и уже было не разобрать, рытники стрекочут острыми крылышками или жужжит сама степь.
«Слушай…»
Мертвые земли не всегда были мертвы. Если прислушаться…
«Слушай…»
Если очень-очень попросить…
Крапива села и уперлась ладонями в землю.
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – шептала она. – Рожаница, матушка…
«Слушай…»
Голова разрывалась, не в силах вместить нечто, рвущееся наружу. Из носа у травознайки потекла кровь, но никто того не увидал. Капли упали на мертвую землю и тут же впитались.
– Я не смогу… Не умею…
– Матка Свея клялась, что ты слышишь травы! Так слушай!
– Но я ничего не…
Крапива осеклась. Словно раскаленная железная спица прошла от уха к уху. Пропало жужжание роя, указания Власа и ругань Шатая. Остался лишь плач-стон. То плакала сама степь. Омертвевшая по чужой вине, обнищавшая, разодранная на куски собственными детьми. Степь прятала последнее, что имела; она усыпляла семена и пела им колыбельную.
– Помоги мне, – попросила травознайка. – Мне очень-очень нужна душница.
Понимай травознайка, что делается вокруг, непременно испугалась бы и не сдюжила. Но словно кто-то другой управлял ее телом и путал мысли. Ладони утопли в земле, и Шатаю почудилось, что девка вот-вот провалится целиком. Но Крапива сжала кулаки, ухватила что-то под землей и потянула. Дорожка крови стекала по ее губам, набухала сочной ягодой на подбородке, а ладони сжимали сочный зеленый побег.
– Это душница… – благоговейно прошептал Шатай.
Душница не цвела в степи давненько. Ребенком Шатай встретил ее лишь однажды, но и тогда от чудодейственного цветка остался лишь жесткий стебель.
Капля крови упала с подбородка, чтобы слиться с благодарной землей. Душница выпустила пушистые ароматные листья.
Как они спасались, Крапива уже не застала. Помнила только, что чьи-то руки подхватили ее, а тревожный говор роя стал тише. После пришла… нет, не темнота. Пришел свет, от которого было больно глазам, и все потонуло в нем.