Событие шестое
Дело художника – рождать радость.
Ведьма всё так же проживала в избушке на курьих ножках. Вообще, время законсервировалось в её владениях. И сама за прошедшие пять лет ни на одну бородавку не изменилась. И обстановка в избушке не изменилась. Хотя нет, в обстановке перемены, добавилась ещё одна ученица.
– Хорошо, что приехал, касатик, – Матрёна сунула ему настоящий гранёный стакан, Мухиной изобретённый, с коричневой гадостью, в ответ на просьбу голову подлечить.
– Что опять не так? – Звучало-то приветствие бодро, но имея опыт общения с Матрёной, Брехт это её «хорошо» услышал как предупреждение, что сейчас взбучку получит.
– Немцы эти два новых, – Матрёна махнула на Василису, качающую ребёночка в люльке подвесной ногой, а руками чего-то в ступе перетирающую. – Не вылечу их. Не по силам мне. Остальные-то болячки и хвори изведу, а главные не по силам.
– Так Василиса писала, что Бетховен лучше слышать стал и звон в ушах прошёл. И какашки не чёрные больше. – Брехт зажмурился и жижу коричневую в себя втянул. Горечь горькая. Ну, это понятно. Сейчас аспирин это ивовая кора. Чего ей сладкой-то быть.
– Какашки исправили, кишки все промыли, и звон в голове пропал – это точно. Но дальше не знаю, всё одно плохо слышит немец, особенно правым ухом.
– Ну, ты же просто ведьма, а не волшебница Гингема. Нет так нет. Что, можно его в Дербент забирать?
– А Василиса? Ей учиться надо. И не бросила я ещё немца, колдую, – заржала-закашляла Матрёна.
– Васька, а сам Людвиг ван чего говорит, ты-то чего молчишь? – Пётр Христианович на Василису Преблудную переключился.
– Нам тут хорошо, – и на младенца кивнула. – Куда с малым в такую даль.
– Вам? А выступления, концерты? Что, не бузит композиторский муженёк?
– Так он же в Москву каждую субботу и воскресенье ездит. Там концерты даёт, и учениц набрал. Всё князья и графья. Княгини то бишь, и баронессы.
– Уведут…
– Я им уведу! – Матрёна двинула туда-сюда челюстью. – Уведалка срастётся.
– Ладно, так и не сказали, сам Бетховен в Вену свою назад не рвётся? – Пётр Христианович композитора больше года не видел. И сейчас его в Студенцах не было, и правда в Москву укатил.
– Рвётся иногда, – махнула рукой Василиса, – но кофе свой сварит, конфетами шоколадными заест, Петрушу покачает в люльке и отойдёт. Рояль только новый требует каждый месяц, чем старый не угодил?
– А как он с отцом Ираклием ладит? – вспомнил Брехт, что Бетховен, чтобы жениться на Василисе, перешёл в православие.
– Учит его отец Ираклий русскому языку, а ещё они хор церковный организовали и деток ещё на свирели вместе играть учат. Доволен Лёша, что религию сменил.
– Лёша?! Прикольно. Ладно, с Лёшей все ясно, а что со вторым немцем?
– Не могу я его вылечить. То же самое, что и с этим немцем. Здоровье поправила, от срамной болезни вылечила, как ты, вашество, говоришь, организм от ядов свинцовых почистила, а слышит плохо. Ему Васькин немец свою трубку слуховую отдал.
– Назад не собирается? – немец был необычный.
– Что он дурной, что ли?! Всё за Маняшей бегает, козёл старый. Рисует её и всё непотребство предлагает – нагишом её нарисовать. Я ему сказала, что если что сделает с девкой, то я ему стручок отсушу. – Грозно зыркнула Матрёна на вторую свою ученицу. Маняшу она взяла к себе после того, как выходила её от тяжёлой болезни. Брехт не понял, что это было. В письмах ему писали, что нечистый в неё вселился. Эпилепсия, наверное. Как раз Василиса была в Европах, а потом в Дербенте, вот бабке помощница и потребовалась, пациентов с туберкулёзом все больше и больше у ведьмы с каждым месяцем.
– И чем этот немец тут занимается, кроме того, как к девчуле пристаёт?
– Письмо жене написал. Должна сюда приехать. Не ладится у них с детками, все малые помирают. Скоро уже прикатит, – недовольно пробурчала бабка.
– Понятно. Ещё один терем строить будут. Так чем он тут занимается?
– В полон его болезные взяли. Всем картинки рисует. С утра до ночи малюет. Двух пареньков нанял краски ему смешивать. Вашество, ты Федьку этого турни, а то доведёт меня до греха, попотчую чем, чтобы не кидался на всех девок подряд. Да и отцы с братьями болезных княжон, чувствую, скоро дырок в нём шпагами понаделают. Ко всем подряд пристаёт, всех хочет голышом нарисовать. Седой весь, а туда же, как козлик вокруг девиц скачет.
Федька – это Франциско Гойя. Если верить письмам Антуанетты, то он узнал, что Бетховен уехал в Студенцы к ведьме лечиться от глухоты, бросил жену и работу и отправился следом. Тоже ведь глохнет. И ещё видения у него всякие бывают. Брехт всё же надеялся, что и у него, и у Бетховена – это просто отравление свинцом, но, видимо, нет. Как там, в сериале «Доктор Хаус» – это у него «аутоиммунное».
Нужно встретиться, поговорить хоть с интересным персонажем. Потом же доски на всех теремах в Студенцах поприбивают потомки. В этом тереме рисовал и пользовал княжну Растудыкскую известный испанский художник Франциско Гойя. А иногда и маменьку её княгиню…
Точно лишних дырок ему тут скоро понаделают. Стоп. А к Антуанетте этот сатир не приставал?
– Хорошо, подумаю. Говоришь, остальные болезни вылечила?
– Ну, больше всех со вшами и блохами боролись, никак в баню его запереть не удавалось. Пришлось конюхам связать немца.
– Испанца.
– Вот я и говорю – немца. Вашество, а от третьего немца меня избавь. Не хочу его лечить. Он злой. И дурной. Ещё зашибёт.
– Третий немец?.. А, так это итальянец.
– По мне, хоть чёрт с рогами, только убери его с села, мочи моей нет. Прокляну.
Нда. Третий немец оказался пшиком. Брехт его нашёл в Митаве. Не сам нашёл. Люди нашли посланные. Пётр Христианович хотел себе в Дербенте янтарную комнату сделать. Вспомнил, что из маленького янтарного кабинета, подаренного Петру прусским королём Фридрихом I в большую «Янтарную камору» переделал эту штуковину Растрелли. Тот самый граф Варфоломей Варфоломеевич (Бартоломе́о) Растрелли. А ещё вспомнил, что у него в России остались дочь и зять. Тоже архитектор и художник. Смотрел по ящику как-то передачу про итальянца. Там говорилось, что умер архитектор в Митаве, и его дочери и зятю была назначена пенсия матушкой императрицей Екатериной.
Люди итальянца обрусевшего нашли, он взялся создать эскизы для янтарной комнаты в Дербенте, но жаловался, что сейчас плохо себя чувствует. Брехт его в Студенцы и отправил. И Антуанетта писала, а теперь вот и Матрёна жалуется. Оборзел в корень этот Франческо Бартолиати, всем недоволен, на всех орёт, даже на Антуанетту. Пора этого третьего немца или турнуть, или в Дербент с собой забрать. Посмотреть нужно, чего успел наследник великого Растрелли натворить. Антуанетта по просьбе Брехта в письме попросила художника показать эскизы, так тот нарычал на неё и сбежал на неделю в Москву. Потом вернулся. А эскизы так и не предоставил. Ничего. В Дербенте такие мастера заплечных дел искусные есть, что загляденье на их работу смотреть. Научат вежеству итальянца, и за каждую потраченную копейку заставят эскизов нарисовать. Это им не Европа. Тут вам не там. Тут вам тут.
Янтаря Брехт напокупал уже столько, что на три комнаты и два кабинета хватит. Всё и везде, где мог, два года подряд его люди в Пруссии и Прибалтике скупают. Мелочь идёт на безделушки, отходы на янтарную кислоту. Превращают её в таблеточки маленькие и втюхивают по всей Европе, как омолаживающее средство. На третье место вышла в экспорте Дербента после шафрана и красителей из марены красильной. Немного рекламы, немного объявлений в газетах, несколько подкупленных княгинь и графинь в Петербурге, и вся Европа ринулась в Петербург покупать таблетки молодости. А потом стали их и в Вене продавать.
И ведь это не мошенничество, насколько Брехт помнил, именно для того её и в будущем использовали.