19

2 октября

«Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора. Весь день стоит как бы хрустальный, и лучезарны вечера».

Прав был Тютчев, ой как прав. И не только насчет погоды. Конец сентября действительно выдался дивным — ясным, солнечным, тихим. Хотя я любовалась на него исключительно из окошка. И таким же ясным и солнечным бывает начало безответной, безнадежной любви. Безнадежная любовь — это всегда осень. Дорога в никуда. А никуда — это зима, которая, как известно, будет вечной.

Такое со мной было лишь однажды — в девятом классе, когда к нам пришел новенький, Никита Мареев. Он смотрел на меня как на пустое место, но целый месяц я была счастлива только от одной мысли, что утром приду в класс и увижу его. Потом у них с Ленкой Крестовой закрутился роман, и моя радость превратилась в страдания, которые продолжались целый год.

Утро начиналось с того, что звонил Максим и спрашивал, как я себя чувствую. Правда, потом мы обсуждали работу, которую я делала, лежа на диване с ноутбуком на животе, но это уже были мелочи. Главное — вечером я засыпала с мыслью о том, что он позвонит. Чувствовала я себя ужасно, поправлялась медленно, несмотря на все выписанные Максимом таблетки и полоскания — за которыми, кстати, попросила сходить соседку. И все-таки настроение у меня было прекрасным. Даже презенты от Германа не могли его сильно испортить.

Иногда из глубин сознания всплывала Нина-старая-зануда, которая весьма толсто намекала, что эйфория не по делу. Ну звонит он тебе, интересуется самочувствием, обсуждает с тобой работу, говорила она, и что? Домой-то все равно идет к Зае. Ужинает с ней, смотрит кино в обнимку, ложится с ней в постель, между прочим. Она варит ему борщи, покупает трусы, а ее мама считает его почти зятем.

Плевать, отвечала Нина-девочка-припевочка. Без аргументов. Просто плевать.

Вот теперь я уже могла вообразить что угодно. Даже не краснея. И иногда ловила себя на том, что лежу, уставясь в пространство, с блаженной улыбкой. И кино на этом мысленном экране крутится определенно для взрослых.

В субботу, тридцатого сентября, я поехала к маме. В понедельник все равно уже надо было выходить на работу, а тут еще Вера-Надежда-Любовь-София. Всесветные бабьи именины. Мы всегда немножко их праздновали, хотя ни одной женщины с таким именем у нас в семье не было. Скорее, чисто символически. Как то, без чего невозможно жить.

В Левашово я приехала ближе к вечеру, солнце уже садилось в легкую дымку тумана. Было тихо и как-то торжественно, что ли. Деревья сияли золотым и багряно-красным. По радио тихо пел мой любимый Крис де Бург. Я сидела в машине, не торопясь выйти, как будто чувствовала, что это последние счастливые дни, и хотела насладиться каждым мгновением.

— Вы что, с Геркой помирились? — спросила мама, когда мы сели за стол.

— С чего ты взяла? — удивилась я.

— У тебя такой вид… глаза горят. Как будто…

Мама постеснялась закончить. Как будто после чумового секса. Да если бы!

— Может, я влюбилась?

Вот уж о чем я точно не собиралась с ней говорить, но словно само вырвалось. Мамино смущение сразу испарилось, и она дословно процитировала нецензурную женскую поговорку о том, что один мужской орган менять на другой — только время терять. Тут я могла с ней поспорить, но мама, у которой в жизни был только один мужчина, все равно вряд ли бы поверила.

— Кстати, Герман звонил, — добавила она. — Спрашивал, как у меня дела. Как у тебя дела.

Я зашипела. Похоже, он рассчитывал открыть второй фронт и привлечь маму в качестве засадных полков.

— И что ты сказала?

— Ну а что я могла сказать? Что у тебя все нормально. На работу устроилась.

Я порадовалась, что не рассказала маме, кто мой начальник. А то она бы обязательно выложила — вот был бы цирк. Хотя… может, и жаль, что не рассказала. Может, это стало бы последней каплей и Герман оставил бы меня в покое?

В понедельник я пришла на работу и была приятно удивлена реакцией окружающих. Все, кто попадались навстречу, бурно радовались моему появлению. Даже Макаров, поджав губы, сказал:

— С выздоровлением, Нина Львовна.

Я не стала параноить, что эта радость связана с моими рабочими качествами. Даже если и так — ну и что? В газете, например, никто бы не огорчился, даже если б я умерла. Юлька и Кристина, которые звонили хоть и не каждый день, но часто, бросились меня обнимать. Максима еще не было.

— Ну, что тут нового? — спросила я, когда мы устроились на диване с традиционным утренним чаем-кофе.

Минут пятнадцать они вываливали мне все свежие и не очень свежие офисные сплетни.

— А, кстати, — спохватилась Юля под конец, — Фокин, по ходу, расплевался со своей Заечкой.

— Да ладно! — не поверила я.

— А вот! С четверга на пятницу здесь ночевал, на диване, а на выходные его Липкий Юрик приютил. Наверно, квасили два дня и баб крыли во все корки.

— А он что? — я сделала характерный жест, обозначающий выпивку.

— Кто? Юрик или Макс? Юрик нехило так попивает, а Макс, насколько я знаю, слегка, по случаю.

— Вангой буду, — мрачно сказала Кристина, поставив кружку на столик, — не сегодня завтра заявится Зая. Мириться. Никак не могу понять, почему это нельзя сделать дома, зачем обязательно на работу переться, чтобы все видели.

— Интересно, это такое всеобщее мужское — при ссоре хлопать дверью и сливаться? — вздохнула я, открывая ноут. — А я-то думала, что только мой такой герой.

— Наверно, сливается тот, кто находится на чужой территории, — предположила Юля. — Хотя они-то снимают, Зойка из Гатчины.

— А без слива никак? Чтобы на месте разобраться?

— Нин, ну откуда я знаю? Я с мужиком вообще не жила никогда.

— Некоторым лень. Или идти некуда, — пожала плечами Кристина. — Разве что погуляют вокруг дома. Или в гараж. Или с дружками побухать.

Развитию дискуссии помешал Максим.

— Привет, девчонки! — махнул он рукой от двери. — Как, Нин, поправилась?

— Более-менее.

— А ты как, еще бомжуешь? — не отрываясь от экрана, поинтересовалась Кристина.

Максим дернул щекой и ушел к себе. Потом вышел, налил кофе и так же молча удалился. Хмурый и раздраженный.

— Ах-ах-ах, — фыркнула Кристина. — Какие мы нежные.

Мне, помимо возни с сайтом и соцсетями, предстояло написать кучу писем и миллион заявок по квотам, поэтому я с головой нырнула в работу. Хотя и косилась иногда в сторону кабинета Максима. Я сидела лицом к перегородке и поэтому невольно видела его каждый раз, когда поднимала глаза от ноутбука. Где-то в самом дальнем темном уголке проклюнулась надежда, похожая на бледный хилый росток картофеля.

Что, если правда? Взял и порвал с ней?

Но тут же всплыли в памяти слова Крис о том, что Зая не сегодня завтра придет мириться. Похоже, не в первый раз уже. И росток сразу завял.

После обеда в дверь постучали. Мы переглянулись.

Электронные карточки-пропуска подходили к турникету проходной и ко всем дверям наших отделов. Негласно было принято стучаться в дверь чужого отдела и после этого использовать свою карточку, чтобы не заставлять кого-то идти открывать. Если же после стука дверь не открывалась, значит, пришел кто-то со стороны.

— А я вам говорила, — вздохнула Кристина, нехотя поднимаясь со стула.

В офис зашла высокая длинноволосая блондинка в коротком тренче, которую я сразу узнала.

— Добрый день, — сказала она.

У нее был красивый низкий голос. Да и сама бы она была очень-очень ничего, если б не перебор косметики.

— Здрасьте-здрасьте, — буркнула Крис, а Юля молча кивнула.

Зая вошла к Максиму и закрыла за собой дверь.

— О господи! — вздохнула Юля.

Я подумала, что, кажется, поторопилась с выходом на работу. Осталась бы дома и ничего бы этого не увидела. Одно дело знать, что Зая существует. И даже видеть ее фотографии в сети. Но вот так… Да и чувствовала я себя, мягко говоря, неважно. Сердце выдало такую дробь, что закружилась голова и зазвенело в ушах.

Я двадцать раз подряд перечитала последнюю написанную строчку, не понимая смысла. Глаза сами собой косили за стекло. А там происходило настоящее шоу. Зая разгуливала по закутку взад-вперед, размахивая руками и что-то возмущенно говоря. Максим сидел за столом с мрачным видом и молчал, лишь изредка вставляя в ее монолог несколько слов. Потом она вздумала рыдать, потом уселась к Максиму на колени и поцеловала его.

— Блин, ну вы там перепихнитесь еще, — поморщилась Крис.

Разговор продолжался еще долго, все более мажорно. Наконец Максим встал, взял куртку, сумку, и они вышли.

— Девушки, я сегодня вряд ли приду, — говоря это, он смотрел куда-то себе под ноги.

— Кто б сомневался, — хмыкнула Юля.

— До свидания! — сказала Зая, цепляясь на Максима.

— Счастливо! — отозвалась Крис.

— Умный мужик, — вздохнула Юля, когда за ними закрылась дверь, — а дурак дураком.

— Может, это любовь, — предположила я, лишь бы не молчать убито.

— Да хоть что. Мы-то с какой стати должны на их любовь любоваться?

К счастью, мне было на что отвлечься. Квоты — это не баран чихнул. Я еще и половины не сделала, а рабочий день уже кончился.

— Нин, ты не засиживайся долго, — посоветовала Крис, надевая пальто. — Не стоит так сразу после болезни впрягаться. И так вон бледная, как поганка.

— Угу, — кивнула я. И закончила в девять.

Выйдя из бизнес-центра, я пошла не обычным маршрутом, а в другую сторону, к Смольному. Потом по набережной обратно, по Литейному и по Фурштатской. Питер сочувственно молчал, но в этом была поддержка: я с тобой, не унывай, как-нибудь переживем, правда? Хрустальный период моей влюбленности разлетелся вдребезги, и погода готовилась соответствовать. Ветер переменился, с залива тянуло холодной сыростью. С деревьев на бульваре летели листья, ковром стлались под ноги.

Я подошла к парадной, достала из сумки ключи и вдруг услышала за спиной:

— Нина…

Герман стоял в тени подворотни. Черная куртка, руки в карманах, отросшие волосы падают на глаза.

— Иди ты на хрен, — устало предложила я и захлопнула дверь у него перед носом.

Лифт опять не работал, я поднималась пешком, едва переставляя ноги, как будто появление Германа отняло последние силы. Он долго еще звонил в домофон, по телефону, а я сидела на кухне и тупо разглядывала листочек, на котором четким мелким почерком Максима были перечислены лекарства. Потом порвала на мелкие клочки, выбросила и пошла спать.