2

Это было как в кино. Стоп-кадр: черная морда машины рядом, вытаращенные глаза водителя за лобовым стеклом. Потом удар, резкая боль — и снова как в кино, только без фильма. Свет медленно погас, а потом… так же медленно включился. Фильм зажали. И даже, наверно, деньги за билет не вернут.

— Ну, здравствуйте, — сказала румяная полненькая девушка в голубой хирургической пижамке. — Как вы?

— Вроде, жива, — едва ворочая языком, сказала я и попыталась посмотреть по сторонам, не поднимая голову. Все вокруг завертелось каруселью. — Голова кружится. И руку не чувствую. Правую.

— А зовут вас как?

— Нина. Бобровская. Я где?

— Военно-медицинская академия, травма. Число какое сегодня?

— Двенадцатое с утра было. Июня.

В кино меня всегда умиляли эти вопросы: как вас зовут, какое сегодня число. Но, видимо, это такая стандартная процедура. Проверка, насколько пациент дружен с головой.

— Помните, что случилось?

— Авария… наверно.

— У вас сотрясение мозга, перелом двух ребер и руки — открытый. Ждем снимки, надо оперировать. Кстати, раз уж в себя пришли, давайте согласие подпишем. Ничего, левой рукой, как-нибудь. В принципе, по вашему состоянию можно и без согласия, как экстренную помощь, но лучше нарисуйте закорюку какую-нибудь.

Она отошла, и я осторожно перевела глаза вслед за ней, вызвав новый приступ головокружения. Как выяснилось, лежала я на каталке в закутке, отгороженном от остального помещения раздвижным занавесом. Полностью раздетая и укрытая простыней. Правый бок саднило, впрочем, вполне терпимо. Но как только я шевельнула рукой, ее прошила такая боль, что я невольно вскрикнула. К горлу подступила тошнота.

— Ну-ка, ну-ка! — прикрикнула на меня нырнувшая под занавес девушка — медсестра или, может, ординатор. — Не двигаем рукой, лежим тихонько.

Она подсунула мне картонку с пришпиленным листом бумаги — я никак не могла вспомнить, как же эта штука называется. Здорово меня тряхнуло, похоже. Зажав ручку левой рукой, я нацарапала внизу коряво: «Бобр».

Бобры должны быть бодры… или добры?

Черт! Герман!

— Девушка, а как мой… муж?

Я всегда запиналась, когда надо было отрекомендовать его кому-то постороннему. Друг? Нет. Бойфренд? Молодой человек? Партнер? Просто фу! Поэтому называла мужем, но всегда хотелось скрестить за спиной пальцы.

— Ничего не могу сказать, — она покачала головой. — Вас одну привезли. Может, в другую больницу? Позвонить ему? Или еще кому-нибудь?

Я продиктовала ей номер, а заодно и мамин. Она достала из кармана телефон, набрала, но Герман не отзывался.

— Не волнуйтесь, вас в операционную отвезут, я еще позвоню. Вещи ваши в камере хранения, сумка тоже. Только паспорт и полис на оформлении, потом все отдадут. Считайте, что вам повезло.

— Серьезно? — криво ухмыльнулась я.

— Я в том смысле, что мы сегодня дежурим по скорой. А еще сегодня по ортопедической травме дежурит отличный хирург. Молодой, но просто бог. Академию нашу окончил с отличием. И у нас работал, и в Сирию ездил. Сейчас, правда, ушел на административную работу в частную сеть, но несколько смен в месяц берет, чтобы скилл не растерять.

— Как-то не очень обнадеживает, — мне стало не по себе. Молодой, да еще оперирует всего несколько раз в месяц. Ничего себе повезло!

— Ну что вы! — обиделась за хирурга девушка. — Максим Иваныч у нас лучший!

— Да, я звезда! — занавеска со звоном отъехала, и к каталке подошел, улыбаясь, врач в зеленой пижаме и шапочке с птичками. — Света, сходи снимки поторопи, а я тут с девушкой пообщаюсь. Ну здравствуйте, Нина Львовна! — он с грохотом подтащил дегенеративный металлический табурет и сел рядом со мной. — Помните, как в мультфильме? «Шо, опять?»

— Ох, ни фига себе! — простонала я, закрыла глаза и снова открыла, надеясь, что мне померещилось.

Не померещилось. Рядом сидел тот самый Максим… Фомин? Или Фокин? В общем, тот самый, которому мы с Жориком зимой ободрали Сандеро.

— Ну так я тоже удивился, — он приподнял салфетку, которой было прикрыто мое предплечье, взглянул, опустил обратно. — Беру сопроводиловку: Нина Бобровская, ДТП. Неужели та же самая? Доездилась? Иду в приемное — точно.

— Не я за рулем была, — обиженно буркнула я.

— Да я понял, травмы пассажирские. Так что даже про кармический бумеранг не пошутишь.

— А вы не можете как-нибудь про моего… мужа узнать? Сестра пыталась позвонить, не берет.

— Боюсь, что нет, операционная уже готова, сейчас поедем. Пристегнут был? — Максим потер всю ту же трехдневную щетину, которая за пять месяцев так и не превратилась в бороду. — Что вообще случилось?

— Левый поворот. Летчик какой-то летел на желтый. Дождь, черная машина, без света. На скорости. Герман его, наверно, просто не увидел. Я сама заметила, когда он уже почти у нас в боку торчал. Мы только тронулись. Да, пристегнут.

— Левый поворот — стандарт. А что за машина влетела?

— Не знаю. Небольшая какая-то. Седан, вроде.

— Если вас на встречку не выбросило под их зеленый, думаю, ничего страшного. Но это вряд ли, у вас же джип тонны на две. Сотрясение мозга точно, может, ушибы, порезы. Сотряс при боковом ударе самый поганый, но если у вас скорость маленькая была, пристегнуты — ничего, отлежится. Я бы на вашем месте о втором водиле волновался. К нам его точно не привозили. По большому счету, муж ваш крепко попал. Могу только посочувствовать. И хорошо, если только на деньги.

Я закусила губу, едва сдерживая слезы.

— А вы, Нина Львовна, в подушке родились, — Максим пошевелил пальцы на моей руке, и я зашипела от боли. — То есть в рубашке. Подушка вас спасла. И ремень. Обычно при таких ударах все намного хуже. Внутренних повреждений нет, ребра быстро заживут, мозги тоже на место встанут. Руку я вам сейчас заштопаю. Потом, конечно, надо будет поработать на реабилитацию. Гимнастика, физиотерапия. Пока придется левой. Вы не левша?

— Я этот… как его? Который двумя руками.

— Амбидекстер? Круто.

— Что-то у меня слова вылетают из памяти, — пожаловалась я. — Уже второе не могу вспомнить.

— Ничего, это пройдет. Правда, двумя руками все можете? И писать?

— Могу. Писать плохо. Если по-обычному. Только зеркально, двумя руками одновременно, в две стороны.

— Офигеть! Вот бы мне две руки одновременно пригодились. Чтобы одинаково хорошо работали.

За занавеску проскользнула медсестра Света со снимком. Максим встал, приложил его к висящему на стене экрану с подсветкой, рассмотрел.

— Ну вот, все не так уж и страшно. Все, Нина Львовна, побежал я ручки мыть, скоро увидимся.

— Ну разве не душка? — спросила Света, когда Максим ушел.

Я только вздохнула. Как-то было не до душки Максима, больше волновало, что там с Германом и с водителем черной машины. Но тут мне принесли подписать еще какую-то бумагу насчет наркоза и повезли наконец в операционную.

Я ожидала увидеть большой зал, как в медицинских сериалах, но оказалась в совсем небольшой комнате. Стол, хирургическая лампа, название которой тоже вылетело из головы, мониторы, всякая аппаратура довольно устрашающего вида. Девочки-медсестры ловко перегрузили меня с каталки, руку вытянули на боковую приставку.

Максим, уже в маске, открыл дверь плечом и влетел в операционную, держа руки на весу. Сестра надела на него перчатки, завязала сзади халат.

— Ну что, Нина Львовна, — подмигнул он мне, подходя к столу. — Помните, как летёха сказал? Погнали. Не бойтесь, все будет хоккей. Еще не одну машину ушатаете.

По вене левой руки побежал жидкий огонь, и я провалилась в горячую мягкую темноту.

Таких ярких цветов мне видеть еще не приходилось — лиловый, изумрудный, желтый. Я купалась в разноцветных волнах, взлетала над ними, парила в воздухе — густом, как кисель. Из волн отвесно поднималась винтовая лестница и уходила под темный купол, где-то в бесконечности накрывающий волшебное море. Если подняться по ступенькам до самого верха — можно выбраться на крышу, увидеть небо и солнце.

Когда яркие волны скрылись далеко внизу, я вдруг вспомнила, что могу летать. Оттолкнулась от ступеньки и взмыла вверх — только темнота вокруг и смутные очертания лестницы рядом. Мне показалось, что уже виден купол и крошечное отверстие в нем — светящаяся точка, но вдруг тело стало тяжелым — с каждой секундой все тяжелее. Я падала и падала — так же бесконечно долго, как до этого поднималась вверх. Волны, в которых я резвилась, как дельфин, превратились в пламя. Красные, желтые, белые, голубые языки поднимались над поверхностью этого огненного моря чудовищными протуберанцами, принимая формы безобразных монстров. Я уже чувствовала обжигающий жар и изо всех пыталась снова взлететь, подняться вверх, но не могла.

Чья-то невидимая рука подхватила меня, когда пламя уже почти касалось ног. Пространство и время сжались, как скомканная обертка от мороженого. Я обнаружила себя сидящей на стуле в абсолютно пустой комнате. Стены с ободранными клочьями обоев и пожелтевшими газетами под ними. Щелястый дощатый пол, крашенный суриком. Такого же отвратительного цвета закрытая дверь. За спиной — окно, а за окном — серый, тусклый, бессолнечный день, с трудом разгоняющий темноту в комнате.

А еще за спиной кто-то был. Я чувствовала чье-то неподвижное, но живое присутствие. Хотела обернуться, но не могла даже рукой шевельнуть. Тело было таким же каменным, тяжелым, как и во время падения в огненное море.

— Где я? — с трудом мне удалось разлепить губы.

— Нигде, — ответил мертвенный, леденящий до самых печенок голос.

От этого чудовищного голоса мне стало так жутко, что я дернулась изо всех сил. В ослепительной вспышке, ударившей по глазам, промелькнул черный мужской силуэт. Когда я снова открыла глаза, вокруг все изменилось.

Я лежала на кровати в трехместной палате. С рукой по локоть в гипсе, только кончики пальцев наружу. Рядом на стуле сидела мама и читала газету.