33

7 января

— Самое подходящее занятие для праздника, — вздохнула я. — Может, завтра?

— А тебе хочется в праздник на эти сумочки любоваться? — Максим кивнул на дежурную синюю сумку и большой пакет из «Домового», куда я сложила вещи Германа. — Давай уж закончим с этим побыстрее.

— Я с тобой.

С полминуты мы с Максимом смотрели друг на друга в упор, как будто играли в гляделки: кто кого.

— Черта лысого, — это начальственное выражение я знала очень даже хорошо. — Нечего тебе там делать.

— Тогда и ты не поедешь. Вот так. Фамилию его ты не знаешь, к тому же прописан он в Выборге, так что не найдешь.

— Будем бодаться? — улыбнулся Максим. — Хорошо. Для экономии времени… — он посмотрел на меня, словно хотел о чем-то напомнить, и я тихо хихикнула, уже почти сдаваясь. — Для экономии времени пойдем на компромисс. Ты едешь со мной и сидишь в машине. То есть я еду с тобой, ты ж поведешь. Устраивает?

— Ладно, — проворчала я. — Поехали.

Время уже перевалило за обед. Максим пришел утром из академии — с пакетом из все той же пекарни, так что завтрак у нас обошелся без очередного моего кулинарного факапа. Как накануне, когда я пожарила омлет. Мы стояли и смотрели на него — роскошный, пышный.

— Случилось чудо? — поинтересовался Максим. И сглазил.

Как только я сняла со сковороды крышку, омлет мгновенно сдулся и превратился в плоский блин.

— Ничего, — утешил Максим, заметив, что я готова расплакаться. — Если свернуть трубочкой, получится вполне толстенький. Нинка, перестань. Если не будешь циклиться, все получится. Не умерла же ты с голодухи, когда одна жила. А будешь думать, что вот сейчас снова облажаюсь, так и будет каждый раз. В конце концов, из-за этого я тебя точно не разлюблю.

Впрочем, на вкус омлет оказался вполне так съедобный. А на обед, пока Максим отсыпался после смены, я щи сварила. И рыбу пожарила. Которая прилипла к сковороде и порвалась.

— А он точно дома? — спросил Максим, когда я припарковалась на Новосмоленской.

— Я написала, что приеду после двух. Ответил, что ждет. Подожди, — я достала из сумки ключи. — В домофон не звони, увидит — не откроет.

— А дверь откроет?

— Если нет, тогда сам откроешь. Короткий ключ от нижнего замка. Максим, только я тебя очень прошу…

— Не боись, рыба, я же хирург, у меня ручки. Если засажу разок, так с ноги. Больно, но бесследно. Чтобы не побежал в травму побои снимать.

— Максим!!!

Он усмехнулся, подхватил сумки и пошел к парадной.

Рыба?! Это что, намек на обед? Или ласково?

Кстати, вот интересно, я называла его только Максим. Или Фокин. Макс — это было чисто рабочее, причем за глаза. Так мы звали его между собой, с Юлькой и Кристиной. Или тоже по фамилии. В качестве личного обращения почему-то на язык не шло.

Прошло пять минут, десять, пятнадцать.

Еще пять — и я начну грызть ногти! А еще через пять пойду туда сама.

Ногти грызть не пришлось, к счастью. Максим вышел, сел рядом. С непроницаемым лицом, выражение которого мне было не расшифровать.

— И? — осторожно спросила я, заводя двигатель.

— В порядке. Можешь не беспокоиться, больше он тебя доставать не будет.

— Ты издеваешься? — возмутилась я.

— Ничуть. Ну ладно. Он открыл дверь, начал возбухать, но я ему показал справочку, разъяснил перспективы. И он сдулся.

— Вот прямо так и сдулся? — не поверила я. — И на это понадобилось пятнадцать минут? Или он тебе кофейку сварил? За мир и дружбу во всем мире?

— Да, прямо вот так. А что долго — так лифт ждал. И вверх, и вниз.

Мы уже подъехали к набережной Макарова, когда Максим вздохнул тяжело, как человек, сделавший нелегкий выбор.

— Знаешь, Нин. Сидел я и думал. Пытался решить… Кстати, как называется задача, не имеющая решения?

— Не знаю. Так и называется, наверно.

— По-английски — infeasible problem.

— А по-французки — problème infaisable, — машинально перевела я. — И что за задача?

— Давай лучше дома. А то ты за рулем.

— Тогда какого черта? Вот и молчал бы до дома. Говори. А то я буду нервничать и во что-нибудь впилюсь.

— Ладно. С одной стороны, как порядочный и благородный человек я должен помалкивать в тряпочку. А с другой, память имеет такое странное свойство: со временем нивелировать плохое и приукрашивать хорошее. А мне совсем не хочется, чтобы при нашей первой или там двадцать первой ссоре ты подумала: на хрена ж я променяла такого замечательного Герочку на эту скотину? Нос-то ведь зажил уже.

— Так… И что он тебе наговорил?

— Нинка, а ты, оказывается, развратная женщина. Переспала с половиной города. А он — страдалец и мученик! — терпел и все прощал.

— Вот как? — я стиснула зубы. Пожалуй, действительно лучше было подождать до дома. Но теперь чего уж. Смотри на дорогу, овца.

— Нин, забей! — Максим положил руку мне на колено. — Вот что, давай тормознем где-нибудь, кофе выпьем.

Мы как раз проехали по Тучкову мосту, и я остановилась у кафешки на Добролюбова, филигранно втиснувшись между двумя машинами.

— Лихо, — одобрил Максим. — А для меня параллельная парковка — слабое место.

Мы зашли в кафе, взяли кофе. Меня тихо потряхивало.

— Нина, прости, я идиот, — он погладил мою руку. — Не надо было. Дернуло же за язык.

— Ничего, — поморщилась я. — Хорошо, что сказал. Только лучше, конечно, если бы дома. Но я не ожидала. А зря, стоило.

— Всегда мечтал о развратной женщине, — подмигнул Максим. — Но чтобы для меня одного.

— Послушай, — я не приняла шутку, не ко времени она пришлась и не к настроению. — Давай проясним. Я вот этого «кто у нас не первый, тот у нас второй» не понимаю. Ты у меня точно не второй. И не третий. И…

— Нина, стоп. Знаешь, ты у меня тоже далеко не вторая. И я не думаю, что в этом нужно отчитываться. Мне никакого дела нет, что было раньше. Все это опыт, не более того.

— Максим, я не о том. Просто меня его ревность тупая достала до такой степени, что… Не представляю, как я это терпела. Кстати, он вообще жив?

— Герман-то? Жив. Хотя ему немного больно, не без того. Извини, не удержался. Но руки в порядке. Мои. А что касается ревности… Не беспокойся, я этой фигней не страдаю. Но если узнаю, измену не прощу никогда. Не будет никаких разборок, тем более с мордобоем. Просто развернусь и уйду.

— Ну совсем хорошо, — я положила голову на сложенные ладони. — Классный разговор.

— Нин, посмотри на меня, пожалуйста! — попросил Максим. — Давай открытым текстом. Мы с тобой оба изменили тем, с кем жили. Ты дольше с Германом прожила, я с Зоей меньше, но не суть. И то, что мы с ними не были официально женаты, тоже роли не играет. Все равно это была измена. Ты можешь, положа руку на сердце, сказать, что такого с тобой никогда в жизни больше не случится? Я тебе признаюсь, когда еще учился, моя девушка переспала с моим другом. Разумеется, давно уже бывшим другом. Потом клялась, что это была ошибка, а на самом деле она любит только меня. Но не убедила. И я себе тогда пообещал, что ни с одной женщиной так не поступлю. Никогда. Как видишь, обещание не сдержал. Так что теперь боюсь в чем-либо зарекаться.

— Максим, а кто вообще может дать такие гарантии? Я тоже не думала, что со мной что-то подобное случится. Но раз уж заговорили… — пенка в чашке осела, и я рассеянно, мимолетно подумала, что не успела ее съесть. — Как по-твоему, любить одного человека, а жить при этом с другим — это не измена тому, с кем живешь? Ложиться с ним в постель и, может, даже представлять на его месте другого? Это как?

Взгляд Максима чуть поплыл, и я поняла: было такое и с ним.

— Ты права, — кивнул он. — В идеальном идеале и мне надо было уйти от Зои, когда понял, что люблю тебя, и тебе не возвращаться к Герману. А мы оба вместо этого думали: все равно другому не нужны, так будем сидеть на попе ровно. Привычка, да и старые чувства еще не совсем прошли, так?

Я кивнула.

— Ты все-таки решился: ну вас к черту, бабы, обеих. Хотя я тоже дозрела, чтобы после проверки уволиться и с Германом окончательно расстаться. А еще собиралась поехать на месяц в Альпы. Или на Мальдивы. А потом завести мейнкуна. У тебя случайно аллергии на шерсть нет?

— Нет, — удивился Максим. — А почему именно мейнкуна? Они жрут, как лошади. И вредные страшно. У Алки, моей сестры, мейнкун Гоша. Редкостная тварюга.

Мы заговорили о котах, собаках — в общем, соскочили с острой и болезненной темы. Взяли еще кофе, слоеных пирожков и сидели долго-долго, болтая о всякой всячине. Совсем как осенью, когда все еще только начиналось. А потом обнаружилось, что давно уже вечер. И идет снег.

По дороге домой я чувствовала, как оседает муть этого дня. Загнав Жорика во двор, мы пошли гулять по бульвару — до Литейного и обратно. Как дети. Рисовали на свежем, нетронутом снегу цепочки следов, ловили языком пушистые хлопья, катались с разбегу по ледянкам. И целовались — вот это точно не по-детски. А Питер — я чувствовала! — смотрел на нас и улыбался. И хоть это была и не рождественская ночь, но праздник все равно продолжался. Волшебный, чудесный…

— Знаешь, Нин, — сказал Максим, когда мы стояли под фонарем и грели руки друг у друга в карманах, — у всего две стороны. Вот сидели мы с тобой в кафе и говорили, какие мы отвратительные и безнравственные. А вот не случилось бы кой-чего безнравственного на корпоративе, и ничего бы сейчас этого не было. И я бы завтра женился на Зое.

— Брр! — поежилась я.

— Замерзла?

— Нет. Но все равно — пойдем домой?

— А почему мы до сих пор еще не там? — Максим через карман погладил меня по бедру. — Не в постели? А, развратная женщина Нина?