Глава 58

Дом, который Аврора когда-то считала своим, и не показался чужим.

Она вдохнула полной грудью смолистый запах хвои. Открыла дверь своим ключом.

Прошла по длинной галерее.

Их экономка, Антонина Ивановна, скромная тихая женщина, всплеснула руками, увидев Аврору. Обнять не решилась, прижала руки к груди.

— А Валера? — была искренне рада её видеть Аврора.

— Валерий Викторович у себя, — показала женщина наверх. — У него…

— Да, я видела машину, у него Ошеров, — ответила Аврора.

Она пошла, невольно стараясь не стучать каблуками.

Положила руку на перила, словно старого знакомого, приветствуя отполированный тысячами прикосновений дуб. Взгляд упал на застеклённую террасу.

Там с северной стороны дома Аврора любила сидеть в час, когда солнце начинало клониться к горизонту. Недолго слепило, пробиваясь сквозь вековые сосны. Играло зайчиками на веках, когда Аврора, отложив книгу, закрывала глаза.

Её недочитанная книга так и лежала в кресле.

Аврора поднялась по лестнице. Дверь в кабинет мужа была открыта.

Сердце толкнулось в рёбра. Романовский, высокий, статный, с прямой спиной, стоял у окна. В руках белел какой-то документ, он скользил по нему глазами.

— В общем, позвони, обговорим, положим тебя к нам, подумаем, как лучше, — сказал его собеседник. Попрощался. Вышел. Удивился. — Авророчка! — раскинул мощные руки. — Как дела, милая?

— Хорошо, Лев Яковлевич. Спасибо, — улыбнулась Аврора, освобождаясь из крепких объятий. — У вас как дела?

— С божьей помощью, — махнул мужчина, пошагал вниз по лестнице. — С божьей помощью.

— Аврора, — застыл в дверях Романовский. — Аврора! — порывисто шагнул навстречу.

И она хотела бы отшатнуться или выставить вперёд руку, но не успела, да, наверно, и не смогла бы. Прижалась к его знакомой груди. Вдохнула терпкий запах, что всегда вызывал теплоту, томление, чувство счастья и почувствовала… лишь жалкие отголоски былого.

Острее всего она почувствовала, что тоскует. Тоскует по другому человеку.

— Останешься? — робко спросил Романовский.

На ужин была утка. Нежнейшая. Искусно приготовленная. Божественная.

Горели свечи. В камине потрескивали дрова. Звучал Бетховен.

Аврора согласилась:

— Только…

— Нет, нет, конечно, — как обычно, словно читал её мысли Романовский. — Можешь занимать нашу спальню, я в неё не захожу с тех пор, как ты ушла, — он вздохнул, но тут же притворно бодро улыбнулся. — Или любую другую комнату. Я так рад, что ты вернулась.

— Я тоже, — она улыбнулась.

— Знаешь историю про Лунную сонату, — поднял палец Романовский прислушиваясь.

Весь вечер они говорили о чём угодно, только не о том, что их разлучило, стараясь сохранить мир. Пусть иллюзорный, невесомый, зыбкий, далёкий от того безмятежного, абсолютного, гармоничного единства, что Аврора когда-то чувствовала с мужем, но мир.

Не стали говорить и сейчас.

— Что за история? — заинтересованно отложила вилку Аврора.

— Бетховен, в тысяча восьмисотом году, если мне не изменяет память, — прищурил один глаз Романовский, — в ту пору тридцатилетний и уже известный композитор, встретил в Вене семнадцатилетнюю Джульетту, дочь графа Гвиччарди. Её очарование и жизнелюбие настолько покорили композитора, что он буквально воспламенился. Влюбился пылко и страстно и предложил ей…

— Руку и сердце? — с надеждой спросила Аврора.

Романовский довольно усмехнулся.

— Взять у него несколько бесплатных уроков игры на фортепиано.

— М-м-м… — засмеялась Аврора. — Тогда это так называлось? Надеюсь, она отказалась?

— Конечно, нет, — многозначительно качнул головой муж. — С радостью приняла предложение и даже взамен за столь щедрый подарок преподнесла учителю вышитые собственноручно рубашки. — Он откинулся к спинке стула. — К слову сказать, Бетховен был строгим учителем. Раздосадованный её игрой, он швырял ноты и отворачивался, а она молча собирала тетради с пола. А спустя шесть месяцев, на пике чувств…

— Он всё же сделал ей предложение?

Романовский засмеялся.

— Он приступил к созданию сонаты, которую позже назовут Лунной.

— Что же пошло не так? — развела руками Аврора.

— Всё. Бетховен был уверен, что Джульетта испытывает к нему те же чувства, что и он к ней. «Девушка, которая любит меня и любима мной», — делился он в письме. Но дописывал свой шедевр в гневе, ярости и сильнейшей обиде: ветреная кокетка завела роман с восемнадцатилетним графом фон Каким-то-там. Тот тоже увлекался музыкой и даже сочинял весьма посредственные опусы, но ей казался гениальным, о чём она тут же поделилась с учителем. Разгневанный Бетховен, оскорблённый в лучших чувствах, выставил её вон и попросил больше не приходить.

— А она?

— Она стала графиней Какой-то-там и уехала с мужем в Италию. Но соната с посвящением Джульетте в следующем году всё же увидела свет. И стала популярной ещё при жизни Бетховена, что его очень раздражало, он даже как-то заметил: «Конечно, я написал вещи и получше». «Лунная» её назвали уже после его смерти, когда один из критиков сравнил первую часть с лунным светом над знаменитым озером. С тех пор её и зовут «Лунная соната».[6] Неужели ты не знала? — склонил голову Романовский и смотрел на Аврору исподлобья.

— Нет. Честно, — она опустила глаза. Этот его завораживающий взгляд!

— Ну, теперь знаешь.

— Да, — Аврора задумчиво ковыряла вилкой скатерть.

Где-то в душе она понимала юную Джульетту, которой понравился юный граф, а не взрослый, старше её на целую жизнь, хоть и гениальный композитор.

— Я сегодня вспоминала Тора, — вздохнула Аврора. На самом деле имя пса было Аторус, но так его звали, только когда ругали.

— Я тоже часто о нём думаю, — вздохнул Романовский.

— Помнишь, как он нашёл на улице какую-то тухлятину и извалялся с ног до головы? — хмыкнула Аврора.

— Прибежал радостный, с высоко поднятой головой, — засмеялся Романовский, — И на диван.

— А мы сидим принюхиваемся, друг друга подозреваем, кто воздух испортил, — смеясь, прикрылась рукой Аврора.

— Столько лет прошло, — покачал головой Романовский, — а я всё ещё по нему скучаю.

— И я, — кивнул Аврора. — Ошеров, — вспомнила она. Лев Яковлевич, друг Романовского, уролог, онколог. — Он сказал: «Положим тебя к нам». Ты?.. — нахмурилась Аврора.

— Забудь, — отмахнулся Романовский. — Я справлюсь.

— Конечно, ты справишься, Валер. Но я здесь. — Язык не повернулся сказать «с тобой». — Я могу чем-нибудь помочь?

— Ты здесь, — потянувшись через стол, сжал её руку Романовский. — И это главное.

Его глаза блестели. На гладко выбритых скулах играли отблески огня. Морщинки у глаз дрогнули, когда он улыбнулся.

Аврора набрала воздуха в грудь. Задержала. Шумно выдохнула.

— Ты сказал… тогда, по телефону. Про ребёнка.

Он замер. Отпустил её руку.

— Я помню. Ты хочешь поговорить об этом сейчас?

— Ты передумал? — всматривалась в его напряжённое лицо Аврора: он играл желваками.

— Нет. Конечно, нет, — упрямо покачал головой. — Но давай пока отложим этот разговор. — Романовский встал, бросил на стол накрахмаленную салфетку с колен. — Прости, я очень устал.

Аврора проводила взглядом его прямую жёсткую спину.

«Неделя, — напомнила она себе. — У меня осталась всего неделя».