Глава 77

Вместо послесловия…

Телефон звонил не переставая.

— Ира, телефон! — крикнула мама из кухни.

— Ира! Тебе звонят! — прозвучал её голос из коридора.

— Ирка! Теле…— она заглянула в комнату.

Телефон лежал на кровати. Ирка с ноутбуком на коленях сидела рядом.

— Я думала, ты не слышишь. — вытерла руки о висящее на поясе фартука полотенце.

— Я слышу, мам, — посмотрела на телефон.

Экран погас. Короткая передышка.

«Четыре, три, два, один… — Новая трель взорвала тишину. Ирка усмехнулась. — А ты настойчивый, когда хочешь».

Мама глянула на экран. Покачала головой.

— Вадим? И чего не отвечаешь?

— А зачем? — Ирка отложила ноутбук, откинулась к спинке кровати. Руки сами сложились в замок на груди, не столько закрываясь от того, что снаружи, сколько запирая то, что внутри.

— Ну зачем-то же он звонит десятый раз подряд.

— Мам, хотел бы поговорить, говорил бы в Москве. Встретил, проводил, а не ждал, когда мы улетим, — она потянулась к кружке с кофе.

Чёртова разница во времени. Стрелки часов на её стене только что прошагали полдень, значит, у Воскресенского пять утра. Жена поди сладко спит, а он вылез из тёплой супружеской постели, стоит на кухне в одних трусах, пялится в рассветную дымку за окном и названивает ей. Дурак!

Телефон затих. Мама села в ногах кровати.

— Вы так и не встретились?

— Ну почему же, — хмыкнула Ирка. — Мы были там больше недели, и Воскресенский прекрасно знал наше расписание. Мог встретить в аэропорту, приехать к врачу, к которому сам нас записал, подождать у гостиницы, назначить встречу, в конце концов, но мы случайно столкнулись на историческом фестивале. И он был с женой. Смысл теперь названивать? — она сделала большой глоток кофе, холодного, крепкого и горького, как её жизнь, покачала головой.

— Ну какая разница, где и как вы встретились, главное, поговорили ведь.

«Нет, мам, нет! Мы не поговорили! Это не разговор, — рвалось из груди. — А ведь я хотела. Была готова признаться. Ждала этой встречи, чтобы сказать правду. Рассказать, что случилось в тот день, почему я поступила так, как поступила и что чувствую до сих пор. Но он не нашёл и пяти минут. Ну нет, так нет».

— Да, иногда что-то выходит не так, как себе представляешь, — развела руками мама. — Но приходится принимать как есть.

— Ты прям как Аврора, — усмехнулась Ирка. — Иногда всё выходит не так. Прими как есть. После чёрной полосы всегда идёт белая. Если сегодня укусила злая собака, завтра укусит добрая. Но я не такая. Простите меня, идеальные люди! У меня всё, как у меня.

Она отхлебнула кофе. Уставилась в окно…

Воскресенский их догнал.

Вернее, успел — они с Анрюшкой остановились у шатра средневекового стеклодува.

— Надо поговорить, — тяжело дышал он. Явно бежал всю дорогу.

— Говори, — Ирка пожала плечами.

— Как прошло обследование?

— Спасибо, прекрасно.

— Что тебе сказали?

Они оба посмотрели на Андрея, зачарованно следящего за вязкой стеклянной каплей карамельного цвета на конце длинной трубки, словно по волшебству в умелых руках мастера обретающую объём.

— Ничего нового. Что ребёнок в спектре, — ответила Ирка.

— Что это значит? — нахмурился Воскресенский.

Его рельефная грудь под тонкой рубашкой резко вздымалась и опадала на каждый вдох-выдох. По длинной шее текла капля пота. Ирке бы отвести глаза: слишком острые навевало воспоминания, но она подняла голову и бесстрашно посмотрела в его чёртовы головокружительно синие глаза.

— Что он инопланетянин, — усмехнулась она.

— Не понял, — тряхнул головой Вадим.

Она вздохнула. Воскресенский возмужал, повзрослел. Между бровей залегла скорбная складка, под глазами — круги. Когда-то невнятная щетина стала вразумительно гуще. Даже взгляд обрёл какую-то мужскую зрелость, цепкость, тревожную заботливость человека, который умеет брать на себя ответственность, которому не всё равно. Но чувство юмора никогда не было его сильной стороной.

— У него РАС. Расстройство аутистического спектра.

— Он болен? — снова обернулся к Андрею Вадим. И смотрел, не отрываясь, этим своим новым, чутким, чтоб его, взглядом.

Хорошо, что ребёнок не видел его внимательно-сострадательный прищур.

Ребёнок повис рядом с другими пацанами на деревянном верстаке. Тощий, потный, с ободранной коленкой, замазанной зелёнкой, испачканными краской руками (до езды на лошади они были на уроке у монаха-иконописца), в густой кудрявой шевелюре застрял кусочек пушистой серой шерсти (перед рисованием божьих ликов пытались «валять» валенки), перебирал ногами по хрусткой соломе, тянулся вперёд, стараясь ничего не пропустить, отмахивался от надоедливой мухи.

— Он не болен, — шагнула к Воскресенскому Ирка. Ногти больно врезались в ладони. — С ним всё в порядке, понял!

Муха, наконец, отстала. Полетела в сторону лотка с сахарной ватой. Она проводила её глазами, разжала кулаки.

— Может, нужны ещё какие-нибудь обследования, анализы, врачи, специалисты? — теперь Воскресенский бдительно всматривался в её лицо. — Педагоги, дефектологи?

«Дефектологи? — её брови невольно дёрнулись вверх. — Может, он и про тьюторов знает?»

— Нужны, — кивнула она, — но мы разберёмся сами. Спасибо за помощь, Вадим Борисович. Это было очень важно для нас, — сказала она заученно вежливым голосом, как дежурный оператор, отвечая на звонок.

Может, чуть язвительнее, чем хотелось, ведь всё до последней буквы было искренне: она действительно благодарна Вадиму Воскресенскому. Благодарна, что её жизнь разделилась на «до» и «после». Разделилась тогда, когда они встретились и она залетела. Разделилась сейчас, когда увидела его с женой, а ребёнку подтвердили диагноз.

— Ты не хочешь сказать о нём отцу? — не удивил её Вадим. — Я знаю, где он. Могу с ним связаться. Я уверен, он бы…

— Какой же ты всё-таки дурак, Воскресенский, — покачала головой Ирка. Вроде умный, но такой дурак. Тяжело вздохнула. — Спасибо, ничего не надо. Андрей, пойдём! — крикнула сыну. — Андрей!

Тот услышал. Нехотя попятился, не сводя глаз с покрасневшего от натуги и жара огня бородатого стеклодува. Запнулся.

— Держись! — кинулся к нему Воскресенский.