Глава 13

Суд над герцогом де Богертом и группой офицеров продолжался долго. Для меня крайне важно было показать свое неучастие в этом процессе, поэтому, кроме Верховных судей королевства, точнее, в помощь им были приданы десять присяжных: по одному человеку от каждого герцогства, за исключением рода де Горзон и рода де Богерт. Герцог де Горзон был слишком стар, чтобы явиться, и еще не назначил преемника. А герцогство Богерт было исключено по вполне понятным причинам.

Я вполне понимала нежелание Великих домов осудить на смертную казнь одного из своих: они боялись создать прецедент. Ждать решения бесконечно я не собиралась, пришлось надавить на Совете и потребовать ускорить процесс. В истории уже были два случая, когда казнили сыновей Великих герцогов. Сами же их светлости пока что головы на плахи не клали.

На сами допросы, изучение и сортировку полученных при допросе офицеров документов присяжные и так потратили больше двух месяцев, дотянув почти до середины весны. В конце концов они вынуждены были вынести приговор: “Виновен!”.

Что это значило для самого герцога? Лишение титула: теперь де Богерт и его дети считались простыми дворянами; лишение земель и привилегий; смертная казнь за измену и попытку мятежа непосредственному участнику..

За это время генерал Вильгельм де Кунц получил из моих рук высшую награду государства – орден Искупителя и звание генерал-фельдмаршала. На данный момент генерал де Кунц был единственным фельдмаршалом действующей армии. Разумеется, ко всем этим наградам прилагалось и очень приличное денежное вознаграждение. Тут я скупиться не стала и вытребовала у Совета нужную мне сумму. Немного позднее нужно будет посмотреть, что там с землями и добавить к личным владениям генерала столько, сколько возможно. Это, конечно, не окупит пролитую им кровь, но хотя бы будет понятно, что я умею быть благодарной.

Собственно, нежелание проливать кровь Великого герцога было понятно, но и государственную измену простить советники не могли. По крайней мере, публично простить. Тем более, что у этой измены были десятки свидетелей дворянского происхождения. Вот свидетелей-участников присяжные отправили на смерть без всяких угрызений совести: там не было никого выше барона.

Когда на очередном государственном Совете встал вопрос о присутствии на казни Александра, я не стала стеснять себя в выражениях. Единственное, с чем я справилась на отлично, это громкость: я даже не повысила голос. Но советник, предложивший это, счел за благо сказаться больным и в течение следующего месяца пропускал королевский Совет, ссылаясь на телесную слабость.

Если сына я отстояла, то меня отстаивать было некому…

Эшафот на площади Победы, аккурат напротив главного храма Сольгетто был готов. Традиционно преступников вешали, но великий герцог – товар штучный: неприлично ему болтаться на веревке, как какому-нибудь воришке. Именно поэтому в Луароне до сих пор существовала такая должность, как “городской палач”.

Вместе с герцогом должны были взойти на плаху еще шесть старших офицеров. Мне предлагалось любоваться процедурой со специально возведенного подиума. На несколько ступенек ниже моего места в ряд были выставлены двенадцать кресел. Десять зарезервированы для представителей Великих домов, по одному от герцогства. В одиннадцатом будет сидеть кардинал Годрик.

Генерал-фельдмаршалу Вильгельму де Кунцу места не полагалось – родом не вышел. Зато я понимала, что я всегда могу положиться на него:

– Генерал, я хочу, чтобы вы сопровождали меня на казнь.

– Боюсь, ваше величество, это вызовет нездоровые разговоры. Ваша милость ко мне и так безгранична. Многие уже завидуют.

– У меня слишком мало верных людей, чтобы я прислушивалась к змеиным голосам.

Честно говоря, я вполне понимала фельдмаршала. На его месте я тоже постаралась бы увильнуть от такой чести. Смотреть, как на твоих глазах будут казнить семь человек — удовольствие ниже среднего. Однако здесь, в Луароне, подобные “развлечения” были не слишком часты и потому пользовались бешеной популярностью. Достаточно сказать, что для того, чтобы огородить помост и не дать любопытной толпе заглядывать палачу под руку, на площадь пришлось ввести более трехсот человек охраны, плотным кольцом обступивших место казни.

К казни я начала готовиться заранее. Еще вечером я заменила привычный травяной взвар успокоительными декоктами мадам Менуаш. Впрочем, помогло это мало: меня изрядно потряхивало с утра. На казнь я надела то же платье, что надевала на присягу. Единственное: вместо мантии обошлась легкой накидкой. Но корона, как и положено, сдавливала голову, не давая весеннему ветерку сорвать черную вдовью вуаль.

День казни выдался радостным и солнечным с самого утра. Уже во всю зеленела трава, а в дворцовом парке одуряюще благоухала изгородь из черемухи. Ветерок даже занес в мои распахнутые окна с десяток белых лепестков, небрежно бросив их на узорный паркет. Я знала, что сейчас в тюрьме преступники получают последние услуги церкви – исповедь и отпущение грехов. Завтракая, я старательно гнала от себя мысли об этом, но мне было тошнотно и страшно.

Согласно традиции, мне придется выслушать личные просьбы всех осужденных и, разумеется, де Богерта. А также перед всей толпой сообщить, выполню я ее или нет. Отказывать в исполнении последнего желания было не принято, хотя история Луарона помнит и такие случаи. Честно говоря, я даже примерно не представляла, что может попросить герцог. Роган де Сюзор предполагал, что он попросит сохранить за его семьей какое-нибудь небольшое поместье:

– Как правило, ваше величество, просят оставить детям дворянство, ибо семья жены способна обеспечить их деньгами. Либо просят оставить небольшую часть имущества. Хотя, конечно, бывают и неожиданные просьбы…

– Например?

– Ну, сам я не присутствовал при таких казнях… Но как-то один нищий дворянин Адальберт Гейт попросил построить в честь него монастырь.

– И что же, герцог? Его действительно построили?

– Ах, ваше величество… – улыбнулся герцог де Сюзор. – Это было во времена Гирона Галантного. А тот дворянин, говорят, был любовником королевы-матери. Романтичные времена, ваше королевское величество. Любовь к Прекрасной Даме, веселые трубадуры, клятвы Вечных Пар и прочие нелепости… Так что, да, построили. На севере страны есть монастырь святого Адальберта.

Казнь – ритуал довольно жуткий, хоть и проводится при солнечном свете. Публичная смерть преступников одновременно служит и устрашением для черни, и щекочет той же самой черни нервы, как бы говоря: “Вот, смотри! Этот красавчик всю жизнь сладко ел и мягко спал. А сейчас умрет, как любой простолюдин, и даже герцогская корона его не спасет!”.

Ритуал казни титулованных персон расписан давно, этикет складывался веками. Совершаются они не в первый раз. Но редко какую из казней посещают коронованные особы. Когда на тот свет отправляется скромный барон, наказание проводят в присутствии простолюдинов и какого-нибудь дворцового чиновника, олицетворяющего собой на некоторое время королевскую власть. Смерть Великого герцога – несколько иное. Поэтому, к сожалению, мне сбагрить эту “почетную” обязанность было совершенно невозможно.

На подиуме в кресле сидела я. За моей спиной в качестве личного телохранителя стоял капитан Ханси и четверо капралов. Во втором кресле рядом со мной на черной траурной подушке лежали скипетр и корона. Каждый должен понимать, что не я лично творю правосудие. Я такой же зритель, как и они. Поэтому ступенькой ниже стоит Высший королевский суд в полном составе. Двенадцать Верховных в серых атласных мантиях. Они съехались со всей страны, вынесли приговор и будут лично наблюдать исполнение.

Следующая ступень ниже их площадки для герцогов. Влево и вправо от центрального прохода уходили два ряда сидячих мест. Их заняли представители Великих домов. Кресел было двенадцать, а занятых мест только одиннадцать. Десять представителей высших семейств и довеском к ним кардинал Годрик. Двенадцатое место, вопреки всем правилам и традициям, по моему громкому приказу занял генерал-фельдмаршал Вильгельм де Кунц. Возразить никто не осмелился.

Помост для знати и эшафот находятся близко друг к другу. Очень близко. От моего кресла по широким ступеням спускается зеленая ковровая дорожка, доходит до некой перемычки, соединяющей помост и эшафот, и полностью покрывает место казни. Мне кажется, что это та самая дорожка, что лежит обычно в тронном зале дворца. Возможно, так и есть, и в этом я вижу некий символизм…

Я смотрела на гомонящую, волнующуюся толпу там, внизу и тоскливо размышляла о том, что это один из самых отвратительных обычаев. Люди пришли целыми семьями – в толпе полным-полно достаточно маленьких детей. Здесь же топтались молодухи с грудничками и старики-старухи, которых почтительно поддерживали под локоток любящие взрослые сыновья и дочери.

Пожалуй, казнь государственных преступников – единственное мероприятие, на котором король или королева кого-то ждут.

Толпа внизу еще активнее зашумела и заволновалась. С западной стороны площади в плотную людскую массу клином врезалась стража, образуя широкий коридор к месту казни. Народ толпился все сильнее и сильнее, давя на тонкую преграду из охраны. Каждому хотелось рассмотреть преступников, не упуская ни одной детали.

В проход, образованный двумя цепочками охраны, одна за другой въехали семь телег. Каждая везла только одного человека, закованного в кандалы. Слева и справа от каждой телеги шло по четыре стражника, за исключение первой: бывшего герцога де Богерта везли с “особым почетом” и сопровождало его в два раза больше солдат.

Выглядели приговоренные вполне прилично. Уже после вынесения приговора в тюрьму допустили лекарей, чтобы залечить раны, причиненные пытками. Кроме того, я приказала досыта кормить их и не отказывать в услугах цирюльника. А вот дорогая одежда преступникам не полагалась: каждый из них был одет в чистую и новую тунику и некое подобие кальсон из простого небеленого льна. Головы, разумеется, были обнажены.

В какой-то момент я почувствовала, что эта толпа, там внизу, и эти шесть человек, чью смерть я вынуждена буду увидеть, как бы отдаляются от меня. Одновременно начали гаснуть звуки и свет…

– Дышите, ваше величество! Дышите глубже! – капитан Ханси, все это время внимательнейшим образом наблюдавший за мной, пихал мне под нос мерзко пахнущий кубок. – Нет-нет, пить это не надо. Просто приложите к губам и сделайте вид. Мадам Менуаш дала это варево на случай, если вам станет дурно.

В голове слегка прояснилось…

На помосте преступников уже дожидался священник. Разумеется, отпущение грехов все они получили в камерах после исповеди, но церковник присутствовал, чтобы сказать последние слова утешения. Палач, крупный, кажущийся неуклюжим мужчина, чье лицо было скрыто натянутым по самые плечи зеленым колпаком, неуклюже посторонился и даже оттолкнул одного из своих помощников, давая проход на эшафот первому из осужденных офицеров.

Вставший рядом с ним глашатай развернул список и с каким-то удивительным искусством начал зачитывать текст. Без всяких технических приспособлений, голос звучал так, что слова отчетливо доходили до краев довольно большой площади.

В оглашенном тексте было всё: имя, титул и чин; список преступлений и приговор. Все высшие офицеры были титулом не ниже баронета. Каждый из них имел право на последнее желание.

Они по очереди вставали в проходе на той самой перемычке между эшафотом и подиумом, опускались на колени и, склонив голову, смиренно излагали свою последнюю просьбу.

Пауль Айгнер, баронет. Личная просьба: не лишать титула старшего сына. Королева дала согласие.

Хеннер Вальгер, баронет. Личная просьба: сохранить во владении наследников село Вален. Королева дала согласие.

Хейнц Лакнер, барон. Личная просьба: сохранить во владении наследников городок Лагнорт. Королева дала согласие.

Мартон Фанг, барон. Личная просьба: сохранить во владении наследников село Доблар. Королева дала согласие.

Бертрам Райтер, барон. Личная просьба: каждый год проводить молебен за упокой души в главном храме Сольгетто. Королева дала согласие.

Люка Андерс, барон. Личная просьба: помилование. Королева отказала.

Великий герцог Саймон де Богерт де Солиго. Личная просьба…

Мероприятие двигалось к концу, но я не была уверена, что доживу: уже несколько раз Ханси подносил к моему лицу тот самый кубок с чем-то омерзительно вонючим. Это давало мне возможность не терять сознание, но от мерзкого запаха меня изрядно подташнивало. “А эти уроды еще хотели привести сюда Александра! Развлечение для пятилетнего ребенка! Уроды и есть!”

Сам момент казни я каждый раз старательно пропускала, прикрывая глаза ресницами во время мертвой тишины и дожидаясь восторженного рева толпы. Спасала вуаль. Я знала, что сквозь нее лицо видно плохо, и никто не сможет сказать, закрыты или открыты были глаза королевы. Ханси, едва заметно шевеля губами, комментировал:

– Вальнер положил голову на колоду… Не смотрите, моя королева… – вскоре после этих и подобных слов следовал восторженный рев толпы: это палач поднимал голову казненного за волосы и показывал народу. Капитан Ханси продолжал говорить: – Все, ваше величество, можно смотреть.

При этих словах я чуть повыше поднимала голову, понимая, что со стороны выгляжу как восковая кукла.

Каждому из осужденных мне приходилось смотреть в глаза и обещать выполнить его предсмертное желания, четко осознавая: через несколько мгновений человека не станет. Процесс казни шел традиционно: от низших чинов к высшим, чтобы самый главный преступник мог увидеть гибель всех своих сподвижников.

Не знаю, из каких безумных идей родился этот “воспитательный” момент, но де Богерта мне было даже жаль. Каким бы самовлюбленным эгоистом он не был, но на пороге вечности знать, что люди погибли из-за тебя – не лучшее успокоительное.

Я смотрела на бледного, но твёрдо стоящего на ногах герцога и почему-то вспоминала, как увидела его в свите короля в первый раз: самого молодого, носатого, ярко одетого. Герцог возмужал за эти годы, и даже пара седых прядей, появившихся на висках, его не портили. Он смотрел на меня с какой-то холодной брезгливостью и недовольством и молчал.

Молчала и я, не желая подгонять и отбирать у него эти последние минуты. После того как он выскажет свое пожелание, а я отвечу одобрением или отказом, он перейдет в руки священника буквально на несколько минут.

Пауза затягивалась, и из толпы какой-то полудурошный горожанин свистнул. Затейливо, с переливами. Впрочем, когда я невольно кинула взгляд на толпу, точнее, на место, откуда шел свист, то заметила там возню. Хулигана, похоже, били. Даже у жаждущей зрелища толпы было некое уважение к смерти.

– Я оставляю свою семью на милость королевы, – слова Саймона де Богерта, дворянина, лишенного титула, прозвучали настолько коротко и необычно, что многим показалось: послышалось! Среди сидящих герцогов возник легкий шепоток, и де Богерт, обведя глазами бывших соратников и противников, громко и отчетливо повторил: – Я оставляю свою семью на милость королевы.

Я плохо помню, как все закончилась. В память врезался голос капитана Ханси:

– Все закончилось, ваше королевское величество… Все уже закончилось…

Спуск по ступеням и путь к карете показались мне бесконечными. Но я дошла... И даже блевать на бархатные подушки начала только после того, как дверца захлопнулась…