Глава 25

Следующие несколько дней дети оба были молчаливы и замкнуты. Внешне все проходило как обычно: мы обязательно виделись утром за завтраком, я всегда посещала их ранний ужин, и если вечер был свободен от дел, мы проводили время вместе. Однако в наших отношениях чувствовался некий холодок. Они обдумывали полученные сведения и пытались вместить их в свою картину мира.

Вторая часть беседы состоялась через несколько дней. И завел ее, что не удивительно, Александр.

– Мама, все мужчины имеют любовниц, – сказано это было не слишком уверенно. Алекс как бы ожидал от меня меня подтверждение.

Выдворив из комнаты фрейлин, я усадила детей на те же самые места, где они были в прошлый раз, и приготовилась к продолжению.

– Не все, Алекс, но очень многие.

– Тогда почему ты обижаешься на короля, что у него были эти любовницы?

Врать я не собиралась:

– Потому что это оскорбительно и унизительно для меня. Для вас, кстати, тоже оскорбительно, а еще и опасно. Вы были слишком малы и не помните, но после смерти короля покойный кардинал Ришон пытался официально признать внебрачного ребенка его величества. Да, ту самую девочку, которую родила фаворитка короля. И если бы не Божий промысел, мы бы сейчас имели еще одного наследника престола, который был бы равен с тобой в правах. Понимаешь, о чем я говорю?

До Элиссон дошло быстрее. Она испуганно прикрыла рот ладошкой и замерла, опасаясь дослушать правду. Алекс неуверенно посмотрел на сестру, потом на меня и спросил:

– Если бы там родился мальчик, то он был бы наследником трона?

– Да.

– А что было бы со мной? Ведь я все равно старше. И это я – будущий король!

Прежде чем ответить, я секунду размышляла: нужно ли детям знать все мерзкие подробности. Этот разговор и так дается им нелегко. Однако если я начну врать сейчас, мне придется это делать всю жизнь. А я не хочу, чтобы дети росли прекраснодушными идиотами. Они должны знать, какой мир ожидает их.

– Возможно, Алекс, тебя попробовали бы убить. И я не удивлюсь, если бы у желающих власти это получилось. Ведь убили же вашего отца без особых затруднений. Власть – очень притягательная вещь. Но если люди начинают жить только ради неё, они очень быстро встают на путь преступления и превращаются в зверей. Таким людям становятся не важны милосердие, Божьи заповеди и жизни других людей.

Я смотрела на детей, и мне было их безумно жалко. Они же еще совсем малыши. Даже дочь, по сути, ребенок. За что же им это проклятье в виде текущей в их жилах королевской крови?! Мы разговаривали еще некоторое время, и на все их вопросы я давала такие же прямые ответы.

Александр выразил желание увидеть свою сестру по отцу. В чем-то я его понимала. Он хотел убедиться в своей исключительности, в том, что он по-прежнему остается дофином и будущим королем, и у него нет соперников. Он рос с этой мыслью всю жизнь и сейчас получил другую точку зрения на свои права. Не думаю, что он затаит обиду на девочку. Так что я пообещала устроить встречу.

Возникновение в жизни Алехандро другого ребенка, который чисто теоретически мог занять его место, вызвало вполне закономерные любопытство и опасения. Я не стала вдаваться в подробности родов Этель Блайт, но сказала, что эта девочка, несомненно, является дочерью короля, и тому есть многочисленные свидетельства и подтверждения. Пусть дети познакомятся. Большой опасности я в этом не вижу.

При всем том, что я всегда старалась нивелировать речи бесконечно льстящих детям придворных, отслеживала всех, кто приближался к ним из желания войти в круг общения королевской семьи, из корысти или по долгу службы, я не могла держать сына и дочь в информационном вакууме. К сожалению, полностью оградить детей от яда придворных невозможно.

Я всегда подробно объясняла сыну, почему, например, юный виконт Салана, сын герцога Адлау, который старше Алекса на два года и выше почти на голову, часто проигрывает ему в серсо и других соревнованиях. Именно поэтому Алекс очень неохотно общался с этим мальчиком: он уже имел представление о том, что далеко не всегда людям интересен он сам по себе, а не как будущий король. Так же было и с подругами Элиссон.

Так что мои дети не были совсем уж наивны. Во взрослую жизнь их тянула не только я, но и окружение. Просто делали мы это с разными целями. Сам разговор протекал странно: дети как бы забыли первоначальную причину этих бесед. И вопрос о Вильгельме де Кунце возник очень не скоро. Но все же он возник, и мне пришлось ответить:

– Вы знаете, что я люблю вас обоих. Вы знаете, что вы всегда в моем сердце, и я всегда найду для вас время. Но вы забываете, что я тоже человек, – свои слова я смягчила улыбкой и на попытки детей возразить ответила: – Дослушайте меня. Элиссон, у тебя есть близкая подруга Эмили. У вас с Эмили есть секреты от всего мира, только для вас двоих. Я никогда не лезла в эти ваши секреты, не пыталась их вызнать и как-то вмешаться в ваши отношения. У тебя, Алекс, в школе появилось целых два друга: юный баронет Лоттер и баронет Бистор. У вас есть свои секреты, общие дела и проказы. И я также не пытаюсь забрать на себя все твое внимание. Почему же вы оба считаете, что мои отношения с генералом де Кунцем должны прерваться только потому, что кому-то это не нравится.

Первой, разумеется, сообразила Элиссон:

– Мама! Эмили просто моя подруга, а про Вильгельма де Кунца говорят, что он твой любовник!

– Да, он мой любовник. Но это мой собственный выбор, и я никому не позволю в него вмешиваться. Я люблю вас обоих, – снова повторила я. – Но… Я не ваша собственность, понимаете? А вы не моя собственность. Вы мои дети, но я всегда помню, что вы отдельные самостоятельные личности. Вам тоже не следует забывать об этом.

Разумеется, они никогда не задумывались о таком. Для них мама – это то, что принадлежит им безраздельно и является неким центром их мира. И сейчас этот самый “центр” вдруг совершенно неожиданно попытался сменить позицию. У меня не было обиды или гнева на моих детей. Я просто очень старалась им дать понятие личной свободы у родных людей.

Смириться со всем этим сразу они не могли – требовалось время. Но, по крайней мере, они задумались и перестали таиться от меня, понимая, что я готова к обсуждению и объяснениям. Я же в процессе беседы точно выяснила, где и при каких обстоятельствах они получили информацию о Вильгельме, и сделала себе в памяти зарубку: «Графиню Солис, эту старую сплетницу, я вышлю из дворца впереди ее собственного визга. Вот же дрянь! Неужели она думает, что я не знаю, чем она удерживает рядом с собой нищего барона Зельдо. То есть купить себе альфонса – прекрасная идея, а мне завести любовника – ужас и кошмар? Ничего, милая графиня. Скоро вас ждет множество сюрпризов.».

С “добрым человеком”, позаботившимся проинформировать Алехандро, было сложнее. Виконт Остер Андертон, младший сын министра финансов, прибыл ко двору относительно недавно: отец собирался пристроить его в столице путем женитьбы. Как младший ребенок в семье герцога, он был всего лишь виконтом, носил этот титул учтивости и мог рассчитывать только на сравнительно небольшое наследство – пару баронств или что-то вроде того.

Заботливый отец уже нашел ему отличную невесту – молодую вдовствующую графиню Ойренберг, владелицу огромного состояния. Достаточно сказать, что после смерти престарелого мужа к первоначальному приданому и наследным землям графини прибавилось еще и два судна, которые весьма успешно ходили в рейсы в Александрию. Ну и сама по себе двадцатилетняя графиня была неплохим вариантом. Молода, хороша собой, не имеющая детей от первого брака. Разумеется, министру финансов я популярно объясню, в чем не прав его сын. А чтобы это объяснение было доходчивей, удар стоит нанести по самому больному месту – по кошельку. Пожалуй, мне стоит поискать для графини Ойренберг хорошую брачную партию.

***

Первое время к Вильгельму дети относились весьма настороженно. Но я не давила на них своим мнением, не требовала какого-то особого отношения к фельдмаршалу, вообще никак на людях не подчеркивала особое положение своего любовника. Единственным серьезным изменением было то, что он перебрался из Малого Шаниза во дворец и стал значительно чаще присутствовать на вечерних приемах. Иногда я приглашала его и на вечерние семейные посиделки с детьми и близкими.

Фельдмаршал как-то достаточно быстро и легко вписался в круг близких мне людей: играл в карты с Софи, не забывая поддразнить ее в случае проигрыша. Привез Жанне Менуаш какой-то старинный синтайский свиток, снабженный переводом: рецепты нескольких мазей и декоктов.

Иногда по вечерам играл в шатрандж с Алексом. Игра была сложная: некий аналог шахмат. И сдружились они не столько на самой забаве, сколько на последующем тщательном и серьезном разборе партий. Фельдмаршал доходчиво и терпеливо объяснял дофину, где и какие ошибки тот допустил, почему при двух фарсинах лучше было пожертвовать боевой башней, а не колесницей. Иногда они спорили, но чаще Вильгельм оказывался прав. Со временем Алекс оценил нового друга.

– Элен, его высочество дофин довольно умен. И он прекрасный стратег. Но не слишком хороший тактик. Это следует учитывать, – со мной Вильгельм никогда не юлил и говорил прямо.

– Ты считаешь, что это нужно изменить?

– Нет. Просто рядом с ним всегда должны быть те, кто уже воевал сам и владеет тактикой ведения боя. Дофин – будущий король, и ему придется вести войны.

– Надеюсь, Господь убережет его от такой ноши…

Сложнее всего было с Элиссон. Она относилась к Вильгельму достаточно настороженно. Конечно, она не позволяла себе дерзить ему, а он был почтителен к ее статусу. Но некое отчуждение между ними мешало расслабиться всем. Однако и к ней был найден подход: слабостью Элиссон всегда были кони. Её, разумеется, учили сидеть в дамском седле, как и положено любой дворянке.

Некоторое время мы с Вильгельмом обсуждали эту тему и спорили, уместно ли это будет. Наконец я рискнула сама поговорить с дочерью. Такого энтузиазма даже я не ожидала.

– Детка, а ты понимаешь, что это будет достаточно тяжело? Ты будешь уставать, у тебя будут болеть руки и ноги, ты даже можешь упасть.

– Мама! Я давно уже не маленький ребенок! Между прочим, синтайские принцессы садятся в седло еще в детстве!

– А в Сан-Меризо…

– А что вообще хорошего есть в твоем Сан-Меризо? – Элиссон несколько пренебрежительно фыркнула, потом обняла меня, положив голову на плечо, и зашептала прямо в ухо: – Ну, мамочка, ну пожалуйста! Если ты разрешишь, я буду самая-самая счастливая!

Через две недели методом проб и ошибок была создана первая в этом мире амазонка. И Вильгельм, который собирался лично вести занятия, одобрил одежду:

– Несколько странно, но в то же время достаточно удобно, и не будет сковывать движения.

– Вильгельм, я тебя умоляю, только осторожнее!

– Элен, я выбрал самую спокойную лошадь. У Келли очень мирный нрав и она умная. Кроме того, она не слишком молодая и скакать, как жеребенок под седлом точно не будет.

К моему удивлению, вопрос о занятиях принцессы конным спортом подняли на Совете. И, кстати, довод, что в Сан-Меризо принцесс не учат ездить верхом, прозвучал тоже.

– Господа Советники! Мне кажется очень странным такой момент: когда мой покойный муж, его королевское величество Ангердо, устраивал большую охоту, и его сопровождали не только придворные, но и фаворитка с целым выводком смазливых подружек, это никого из вас не смущало. Я, признаться, не помню ни одного слова осуждения в их сторону.

– Но, ваше королевское величество, ведь они не садились на лошадь верхом! Они катались так, как и пристало приличным женщинам: в женском седле.

– А скажите мне, господин советник, какое седло считается более безопасным – женское или мужское? Нормально ли это, что жизнь принцессы будет подвергаться опасности по велению этикета?

Некоторое время в зале слышалось бормотание и шепот. Мужчины вполне серьезно обсуждали между собой достоинства разных седел. И, разумеется, ни один из них не рискнул сказать, что дамское седло безопасней. Дождавшись, когда тихий гул голосов стихнет окончательно, я вынесла вердикт:

– Моя дочь не будет рисковать своей жизнью, в угоду бессмысленным и устаревшим обычаям.

Я знаю, что эта тема обсуждалась при дворе достаточно бурно. Больше всего придворных сплетников волновало то, что из-под платья – о ужас! – будут видны колени принцессы.

Иногда я представляла себе двор чем-то похожим на обычную скороварку. Сперва идет процесс нагрева. Потом, когда бульон начинает кипеть, количество пара под крышкой увеличивается, давление растет, и…

И рано или поздно срывает предохранительный клапан. Обжигающий пар с тонким свистом вырывается наружу. Давление внутри скороварки приходит в норму и все успокаивается. Именно это и произошло, когда я решила позволить принцессе Элиссон мужскую посадку на коне.

Первой попала под раздачу графиня Солис. Она никогда не блистала умом и любила трепать языком по поводу и без. Зато, в свое время, она была большой почитательницей королевы Ателланиты. И хотя не входила в ее свиту, но при ней появлялась во дворце только в глубоком трауре по собственному мужу.

Однако после смерти королевы-матери полный траур сменился полутрауром, а последние годы графиня и вовсе перестала вспоминать “обожаемого супруга”. Напротив, туалеты ее день ото дня становились ярче, а любовники – моложе. Последний барон Зельдо, и вовсе был младше своей “покровительницы” на восемнадцать лет.

Я терпела графиню в числе многих прочих придворных, как неизбежное зло. Как часть некоего приложения к короне, часть наследства от свекрови и мужа. Часть, от которой невозможно отказаться. Если ты принимаешь корону и казну, то вместе с этим ты берешь и сплетничающих при дворе бездельников.

Они – деталь этого наследства, некий декоративный контур и “украшение” власти. Но любые украшения нужно периодически менять. Когда Мирабелла Солис во время карточной партии заговорила со мной о том, каким легкомысленным ей кажется мое решение, как была бы расстроена покойная королева-мать, зная, что ее внучка сидит на коне по-мужски, и все это произносилось со вздохами и сожалением, ответ она получила достаточно быстро. И вовсе не тот ответ, на который рассчитывала.

– Графиня, я всегда относилась к вам снисходительно, как к старой служанке покойной королевы Ателаниты, – я набожно перекрестилась и на секунду замолкла, как бы чтя память свекрови. – Однако ваше поведение последнее время наводит меня на мысль, что моя покойная свекровь сильно ошибалась, оценивая ваше благонравие. Мне донесли, что третьего дня сразу несколько человек видели вас и барона Зельдо в синей гостиной… в весьма фривольных позах, графиня. При моем дворе, графиня, растут наследники рода Солиго. Я не могу допустить, чтобы принцесса или дофин сталкивались со столь омерзительными сценами. Завтра с утра вы уезжаете в монастырь Горюющей Магдалены и пробудете там в раскаянии и молитвах полгода.

– Но, ваше королевское величество!.. – на глаза графини навернулись настоящие слезы, она умоляющим жестом прижала руки к груди, пытаясь вызвать жалость. – Ваше королевское величество, эта ложь…

– Девять месяцев, графиня Солис.

В малой гостиной, где привычно сплетничали, флиртовали, играли в карты, пили чай или легкое вино, воцарилась мертвая тишина.

Рано утром дорожная карета графини Солис покинула королевский двор. Путь графини лежал в монастырь. Барон Зельдо оказался умнее и предусмотрительнее любовницы. Сольгетто он покинул еще ночью, отбыв в собственное поместье.

Для Эмили, фрейлины и подруги Элиссон, была заказана вторая амазонка. И через некоторое время утренние занятия конным спортом стали чем-то достаточно обыденным при дворе.