Глава 9
Борхум, Бадар
Митя смотрел из коляски на мужчину, который садился в автомобиль.
Пожилой уже, благообразный, а такая… сука!
Кто бы мог сказать по внешнему виду?
Но именно этот человек стоял и стоит за войну с Русиной. Не он один, конечно. Но кто произносит речи с трибун?
Кто воодушевляет толпу?
Кто автор статей, в которых русинов называют недочеловеками, существами, лишь внешне похожими на людей, отрыжкой цивилизации и прочими неприглядными эпитетами?
Понятно, ему платят – он отрабатывает. Какого политика не ткни, за ним стоит своя группировка, преследующая вовсе даже экономические интересы. Но этот очень заметный.
Деньги Митя уже откусил, и неплохо. Но они ведь захотят вернуть утраченное? И возможно, на войне. А значит…
Митя хотел добавить добрым людям еще одну эмоцию.
Страх…
Страх за свою шкуру, страх за свою семью, детей… да, как это ни паскудно, но выбран был именно этот тип еще по одной причине. Митя не любил убивать малышей. А у этого подонка дети уже взрослые, и идеи папочки вполне себе разделяют. А раз так…
Недочеловеки, говорите?
А недочеловекам плевать, что говорят будущие трупы!
Были и еще два плюса к задаче. Первый – прислуга. Проверенная временем, преданная, верная, служащая в доме уж лет по двадцать… тоже хорошо! Чем меньше станет тех, кто разделяет эти идеи, тем лучше.
Второй – задача была сложной. А Митя любил преодолевать трудности…
Впрочем, о каких тут трудностях речь? Позвольте, научно-технический прогресс попросту облегчает диверсантам работу! Вот раньше о таком и подумать было нельзя, а сейчас…
Фантазия должна быть! Высокое вдохновение! И вообще – любите свою работу!
С любовью Митя и отправился приобретать динамит.
Много динамита.
Клятую прорву динамита… килограмм сто… сто пятьдесят?
Берем!
Для горных работ, вот! Скалу свернуть надо!
А еще берем хороший дорогой автомобиль!
Этот подонок живет в городе. Правда, у него, скорее, небольшое поместье, но Мите ж того и требовалось! Уточнить выходы из поместья, а самому запасти еще симпатичную пару пистолетов. И…
* * *
Ночь.
Улица.
Фонарь.
Машина.
Безумно дорогая, отвратительно дорогая машина борхумского производства, доступная лишь избранным, к коим Митя относил и себя. Пришлось хорошо тряхнуть счет Валежного, но овчинка стоила выделки! Эту машину никто не посмел бы остановить.
Когда машина промчалась по улицам, и не снижая скорости, разогналась – и пошла на таран в ворота дома одного известного политика…
Ворота красивые, кованые, с позолоченными прутьями… но и машина была сделана на совесть. Митя был в ней уверен… ворота с петель не снесло, но замок не выдержал.
И машина промчалась по территории, наплевав на сторожа и собак… вот кого Мите было жалко, так это песиков. Но – увы.
Безвыходное положение, ему тоже части тела лишними не были.
Машина с грохотом – чего уж жалеть? – впечаталась в стену дома.
И остановилась,
Пожалуй, даже до свалки она уже своим ходом не доедет. Митя выскочил из нее – и помчался по поместью.
Сзади лаяли собаки… пока они были дезориентированы, на такую наглость никто не рассчитывал. Скоро они встанут на след, но… будет ли у них это – скоро?
Фитиль был короткий…
Известный политик сбежал вниз, потрясая кулаками… он еще ничего не понял. Он думал, что это какой-то лихач… или сумасшедший… слишком дорогая машина…
На улицу он еще выбежать успел. А потом…
Страшный взрыв ста с лишним килограмм динамита разметал в клочья политика, его сына, часть особняка… оставшаяся попросту сложилась внутрь…
Преследовать негодяя?
Попросту было некому.
Митю тоже бросило на землю, но его прикрывал от взрыва дом. Он же бежал не просто так, а к задней калитке. Да и динамит закладывал не чистый, а заботливо переложенный свертками с гвоздями и металлическим хламом. Кого не разнесет, из того решето сделает!
Митя выстрелил в замок на задней калитке и вышел на улицу. Отряхнулся, и неторопливым вальяжным шагом приличного человека удалился от места происшествия.
Даже насвистывал немножко…
Ах, зачем эта жизнь, так была коротка…[15]
* * *
Мало – бомбы!
Эффект разорвавшейся бомбы номер два произвело письмо, которое пришло в редакцию газеты через три дня, когда ажиотаж чуть спал.
Редактор популярной газеты «Голос Борхума» не ждал ничего нового от этого дня. Но вопль секретарши заставил его вскочить из-за стола и вылететь в приемную.
Секретарша – белокурая и голубоглазая, из тех, что коня на скаку и не заметят, вжалась в угол приемной и визжала на одной тонкой ноте… надо же, как умеет…
А почему?
Палец девушки указывал на стол. Посылка…
Митя поглумился от души.
В посылке лежали – килограмм динамита. Килограмм гвоздей – тщательно переложенные друг с другом. Небольшое взрывное устройство, тщательно избавленное от любых детонаторов. Просто – такое же, как и в той машине.
И письмо сверху.
Редактор оказался покрепче секретарши. Он осмотрел посылку, покрыл в три слоя матом отправителя, и унес все к себе в кабинет. Там уже разобрал на составляющие.
Да, динамит из той партии. И гвозди.
И… и в полицию надо позвонить.
Но сначала – письмо, на которым крупными буквами написана его фамилия.
Ведь заберут, а интересно – что там? Редактор вскрыл, прочел, и понял – новая бомба. Ну, что ж!
Осталось высунуться из кабинета и приказать секретарше позвонить - срочно – в типографию! Сегодня будет экстренный выпуск газеты.
А потом можно и в полицию. Пусть приезжают в гости, тут для них маленький сюрприз.
Письмо было опубликовано в тот же день. И фото посылки, и марка гвоздей, и прочие факты, убеждающие, что тут не псих писал, а тот, кто устроил взрыв в центре города… хотя это еще как посмотреть. Наверное, это все-таки псих.
Но опасный. И непойманный.
«В то время, как мы ведем борьбу с самодержавием, не жалея сил, вы, негодяи, смеете бить нам в спину?! Мы не спим ночами, не покладаем рук, стараемся освободить свой измученный народ – и что же мы слышим в ответ? Вопли о том, что мы недочеловеки?!
Доносим до вашего сведения, что политик Н. был казнен нами за подстрекательство к войне с Русиной!
Свергнуть тирана – это наш и только наш долг, а вы приходите на нашу землю и пытаетесь установить свои порядки?! Да еще и приравниваете нас к животным!?
Комитет Освобождения Русины не может стерпеть подобного хамства! Мы объявляем кровную месть политикам Н. и М., К. и Ш., а так же финансирующим их банкирам! Не надейтесь, что если мы перестреляем эти ваши рупоры, вы наберете новые! Мы и новые перестреляем, нас больше!
Либо господа политики приносят нам свои извинения в письменной форме, посредством данной газеты, либо мы начинаем планомерное уничтожение данных над-человеков. А заодно их родственников, знакомых, друзей, знакомых родственников и друзей знакомых.
Вы оскорбили наше чувство чести, но так как мы против титулов, мы не можем вызвать вас на дуэль. А вот убить можем!
Я повторяю еще раз. Политик Н. – убит. Политики М., К., и Ш – готовьтесь. Или извиняйтесь, мы ведь не звери, примем мы ваши извинения. Пока.
Всего вам наихудшего господа. А если мы еще раз услышим про недочеловеков, то опубликуем фамилии банкиров, которые стоят за данными политиками. И объявим кровную месть и им так же. Казну Русины мы уже захватили, можем обойтись без вашего финансирования.
Комитет Освобождения Русины.»
Митя был доволен.
Мало стрелять, надо еще пугать! Это не люди чести, это торгаши! А торгашам свойственно бояться за свою шкуру… посмотрим, что будет в печати. Может, еще парочку политиков надо будет изничтожить?
В такие моменты Митя решительно любил свою работу.
Окрестности г. Зараево
Тор Изюмский мрачно смотрел в окно.
Барабанил пальцами по столу.
И чувствовал себя – загнанным медведем. О, это жуткое состояние, когда на тебя со всех сторон наседает стая собак! Ты сильнее, по одной ты их передавишь, но их много, так много… и сил отбиваться уже нет, и где-то вдали маячат охотники с ружьями… и самое ужасное, что эти охотники могут стать для тебя благословением.
Освобожденцы не давали ему покоя.
Это понятно, в городах кушать нечего, продукты есть в деревнях. А кто тут крупнейший землевладелец?
Правильно, тор Изюмский.
И то, что он старался защитить своих людей и свои земли, увы, не всегда помогало. Можно перекрыть дороги, но нельзя перекрыть всю территорию, это нереально, у него просто нет столько людей.
Вооружить крестьян?
Тут какой-то закон подлости. Если даешь оружие самым достойным, оно мигом оказывается у тех, кому его даже показывать нельзя. У лентяев, у пьяниц… и применяют они его так, что потом им это ружье кое-куда затолкать хочется.
А просто так отбиваться от освобожденцев… крестьяне уже несколько десятков забили по-простому, но сколько так может продолжаться?
Не слишком долго.
Ее высочество так и не найдена. Тор Изюмский установил – чудом, смог понять, что ее высочество добралась до Ирольска. И там ее след затерялся.
Их.
Вроде как двух девушек, светленькой и темненькой. И то, запомнили их из-за светленькой, уж очень внешность необычная и девушка красивая. Но командовала старшая, темненькая…
Куда они потом делись?
Исчезли.
Ничего не известно точно. Остается искать.
А еще… что делать?
Только драться. Тор Изюмский пронимал, что оборона сейчас – это проигрыш. Значит, надо наступать.
Один он наступать не сможет, поэтому… кто из генералов может начать?
Генерал Валежный – сейчас в Ферейских горах. Это раз.
Генерал Калинин – перешел на сторону Освобождения. То есть сейчас примкнул к его высочеству Гавриилу… при мысли об этом Николай Николаевич гадливо сплюнул. Вот сука! Родственник, который и серебряные ложки сопрет!
Император Гаврюша… язык с мылом вымыть хочется.
Генерал Логинов - на фронте. Армия у него небольшая, но… история эта известна всей Русине. Когда к генералу явились с предложением освобожденцы, Логинов сказал, что ему чин даровал император. А он своего сюзерена не предаст.
Он знает, что такое честь.
Полковников Логинов подбирал по себе, мало кто хотел служить под начальством бывшего жома, а потому освобожденцев просто гнали из войска пинками. Вежливо. Могли бы и прикладом попросить. Там бунта можно было не опасаться, к тому же в ведении Логинова оказались армейские склады… это замечательно! Это просто чудесно.
Полковник Алексеев. В Подольске. Человек Валежного.
Это – наши.
Враги?
Гаврюша с Калининым.
Освобожденцы.
Звенигород и его окрестности, фактически, язва на теле Русины. Или выжечь – или она разрастется и убьет ту страну, которую они любят. Разъест, словно гангрена. Запад страны – там постоянно вспыхивали бунты.
Мужчина воткнул несколько белых флажков в карту. Грустно поморщился – их было много, слишком много. Меньше, чем черных флажков.
Императорское знамя – черное, с падающим на добычу белым соколом.
Освобожденцы – белые знамена.
Это несколько узлов сил, которые могут изменить ситуацию в Русине. А значит…
Надо послать всем телеграммы. Весной надо начинать наступление. Иначе они проиграют. Мало денег, мало зерна, мало пищи… если не навести порядок в стране еще по весне… осенью начнется голод. Всех сметет.
На что способны крестьяне, когда от голода умирают их дети? Изюмский знал это, хоть и из истории. И не хотел получить вилами в брюхо.
До начала лета ситуация с освобожденцами должна быть решена в ту или иную сторону. Или в пользу императора, или…
Проигрыш Николай Николаевич тоже допускал. И уже отправил нескольких доверенных в Свободные герцогства. Пусть отвезут туда кое-что ценное… не с пустыми ж руками уходить, если что? Но проигрывать откровенно не хотелось.
Итак – телеграммы и начинаем игру.
Победа или смерть?
Только победа!
Яна, Русина.
Матвеевка, Алексеевка… чем одна деревня от другой отличается?
Да практически ничем.
Нужно всю жизнь прожить в деревне, чтобы научиться отличать одну от другой… Яна на такие жертвы не была готова.
До Матвеевки они с Петром добрались за два дня. И задерживаться Яна не стала. Благо, приехали к обеду. Девушка очень убедительно попросила, чтобы ее проводили до Алексеевки, и демонстративно ждала во дворе, положив руку на рукоять револьвера.
Зря?
Надо больше доверять людям? Ага, во время войны у нас столько голубиных душ появляется, ангелы от умиления плачут. Или не от умиления, но что до слез – это точно.
Яне и на день задерживаться не хотелось.
Гошка!
Если бы не Нини…
Если бы она не задержалась, пытаясь пристроить малявку, может, и успела бы раньше? Кто знает… нет, Яна не жалела о своем поступке. Но время-то упущено!
Провожатого ей нашли быстро – вихрастого мальчишку лет пятнадцати по имени Потап. Племянника Петра, двоюродного или еще какого – Яна даже не вникала. Вроде как мальчишка сообразительный, родители его не против – ну и что еще надо? Выдали ему продуктов на несколько дней, и даже ручкой вслед помахали. Кажется, Петр был рад с ней распрощаться. Слишком опасные люди в недоброе время…
Нет, ни к чему такое рядом с домом.
Вот и шагала Яна по лесу, где проехать удавалось, да и мальчишку провезти на багажнике велосипеда, где пройти – все равно получалось быстрее, чем просто пешком.
И – дошли…
- Алексеевка.
Потап вопросительно посмотрел на Яну. Мол, дальше что делать будем?
Яна пожала плечами.
- Тебя, наверное, домой отпускать надо?
- Как скажете, тора.
Потап быстро разобрался, что Яна из благородных. Так и обращался, либо тора, либо тора Яна.
- А хочешь – десятку заработаешь?
- Хочу, конечно.
- Выясни, где тут что и как. Разузнай… кто у торов служил, кто к ним ближе всего был, у кого можно о них расспросить… и самое главное – был в усадьбе мальчик лет шести – или нет? Сможешь?
Потап тряхнул вихрами.
- Смогу.
- Десятка с меня. А то и больше, по результатам…
Яна себя оценивала здраво.
Она – боевик. В лучшем случае. А вот разведчик из нее, как из задницы утюг. Уж извиняйте, но скрытность, проникновение… ладно! Пролезть она куда угодно может. А дальше… рассказывал ей кто-то анекдот про японских диверсантов. Мол, пролезли, подсмотрели совещание, проглядели бумаги… и ушли. В чем прикол? Так они русского языка не знали. Или английского, Яна уж не помнила, что там за совещание было. Вот и не поняли ни слова. Вот из Яны такой же диверсант.
Она может прийти, может уйти, может убить, но разведка?
Не ее!
Можно предложить денег за информацию, но как тут проверишь? Правда ли, нет… не узнать. А Потап… такое ощущение, что мальчишке от нее надо – что?
Сам скажет. Надо только не давить.
* * *
Потап шел в деревню. Похрустывал под валенками свежий снежок.
М-да, повезло ему. А сначала так не показалось….
Когда дядька Петр домой вернулся, все порадовались. А Потап... а что ему? Ему с того выжиги ни прибыли, ни пользы…
Потап был приемышем в семье дядьки. Два года назад умер его отец, год тому чахотка мать прибрала, а братьев-сестер у него и так не было. Не нажили родители. Мать всегда хрупкой была, но пока отец жив был, как-то держалась. А потом сгорела…
Потап оказался в дядькиной семье, и несладко же ему там жилось. Сироте оно вообще горько, каждый норовит куском попрекнуть… работать заставляли за троих, а кормили за половинку. Хорошо еще, Потап в отца пошел, худой, но жилистый. Когда б в мать, уже б на его могилке снежок лежал…
А уж наслушался.
Плохая кровь, дурная утроба…
Молчали бы, твари!
Не видели вы того, что Потап видел! Как отец после рабочего дня в поле приходил домой, как помогала ему ополоснуться мать, как подавала полотенце…
А потом крепко приникала к своему мужу. И Потап прятался в кольце их рук от всего окружающего мира… хоть раз бы еще его кто так обнял!
Хоть на секунду!
Любили они друг друга, а городской фершал сказал маменьке, что та больше родов не перенесет. Вот отец и запретил… мамка-то хотела. Но тут батя был непреклонен. И Потапу они все объяснили…
А потом батя простыл. Вроде сначала и незаметно было, а потом сгорел в два дня, никакие лекарства не помогли. Мамка держалась, сколь могла, но…
Потап минуты считал до своего восемнадцатого дня рождения. Но три года еще… сам он ни землю не поднял бы, ни дом бы не удержал, все бы поплыло, развалилось…
А тут…
Страшно, конечно! Кому ж не страшно!
Когда его с торой послали, он вообще едва порты не намочил. Слышал, что дядька рассказывал. Троих положила, глазом не моргнув… баба такой быть не должна.
А потом страх как-то сам собой и прошел.
Когда Яна начала расспрашивать о семье.
Когда рассказала, что ищет сына.
Когда дала ему револьвер и показала, как правильно целиться… Потап не был снайп… спейп… сразу он не попал. Но тора сказала, что у него хороший глаз.
Хороший!
А сейчас ей разузнать кое-чего понадобилось…
Отказать? Да Потапу и в голову такое не приходило! Наоборот… у него была идея, которая с каждым днем ему все больше нравилась.
Где лучше расти? В дядькиной семье, где кажный норовит куском попрекнуть? А дом, надел… так тут еще надвое сказано. Проживет ли он эти три года? Так-то…
Хорошо, растет он медленно, одежда пока по размеру, да и обувка. Но работой его завалили, кормят впроголодь, а тетка может и сковородник схватить…
А еще в доме Потапа поселился дядькин младший сын с женой. И уходить им вовсе не хотелось. Потап слышал, как тетка это со снохой обсуждала. Та плакалась, мол все хорошо, да не наше, свое бы наживать, а тетка успокаивала.
Мол, твое будет…
Три года это срок, может всякое случиться. Ты обживайся, дальше видно будет.
А что случиться может?
А вот то самое…
Так что в деревню Потап шел не с добрыми мыслями. Тяжко сироте на свете. Хоть и родня, а хуже зверья бывает…
* * *
Придремать Яна не успела.
- Тора Яна, у меня новости.
Потап был аж весь наскипидаренный. Яна посмотрела скептически.
- Что скажешь?
- Тора Яна, тут дело такое… троих положили в поместье. Самого тора, его жену и дочь. Иван, Надежда, Ирина, - перечислила Яна.
- Да. А говорят, мальчонка там у них был – так его-то и не оказалось.
Яна почувствовала, как на миг закружилась голова, ватными стали ноги…
Гошка, ты жив!!! Я найду тебя, сынок! Обязательно найду!!!
- А где он мог оказаться? Неизвестно? Ничего?
- Я с бабкой Лукерьей поболтал чуток, помогал ей ведра тащить от колодца. Она кормилицей была у Ирины Иванны…
- И?
- Говорит, если кто и может знать, так это лесник местный. Савватей.
- Почему?
- Бабка мялась… я так понял, что тайна…
- То есть все в курсе, но вслух не говорят?
Потап почесал нос, соображая, и кивнул.
- Вроде как так. Говорят, у него шашни с торой Надеждой были.
- Ага… давно?
- Давно. Но доверяла она ему сильно. И помогала крепко.
Яна задумалась.
- А где живет сей лесник?
- Дом-то я знаю. Да только лесника там нет.
- Почему?
Яна почувствовала знакомое ощущение. Отец говорил так – встала на след… вот, она встала… НУ!!!
- Говорят, пропал он!
- Когда?
- Аккурат того дня, как поместье спалили. Кто говорит – убили его, кто – с бляжьей девкой сбежал…
- Какой!
- Ну… блудной!
- А… - поняла Яна. – Как девку звать?
- Аксинья, навроде. Тора?
Яна в раздумьях вертела в пальцах острый нож…
- Надо подумать. Больше никто в деревне не пропадал?
- Нет, тора. Только лесник и ента… Аксинья…
- она одна жила?
- Нет, тора. У нее мать есть…
Яна кивнула.
- Дом покажешь?
- Покажу. Я все разведал… пойдем, тора?
- Нет.
Мальчишка посмотрел удивленными глазами.
- Тора?
- Ночью тот дом найдешь?
- Найду… тора, только там собака.
Яна махнула рукой.
- Разберемся…
* * *
Собака действительно не залаяла.
Евдокия мирно спала, когда к ее виску прижалось холодное дуло револьвера.
- Пискнешь – пристрелю.
- А… - задохнулась баба.
- Не бойся. Ты мне не нужна, мне надо знать, куда отправилась твоя дочь…
Каким-то шестым чувством, которое чудесно пробуждается под угрозой гибели, Евдокия поняла – лучше не врать. Ну и не стала.
- Савватей ее в город увез.
- Зачем?
- Внук у него. Сказал – родные умерши, пригляд надобен…
- И никого лучше деревенской проститутки не нашлось?
За дочь Евдокия обиделась, револьвер там, али что…
- Что б ты понимал…
- А ты объясни? – шепнула темнота. – Так, чтоб мне понятно было.
- Кто ж из баб так лесничиху-то обидит? А Ксюха, считай, отрезанный ломоть, соли, не соли, горьше не будет. Уже наплакалась… на то и Марфа не обидится. Она хоть баба крепкая, а не дура…
Яна поняла. Кивнула, забыв, что ее в темноте не видят. Деревня же!
Все связаны, где родством, где выгодой, где еще какими отношениями. И помочь Савватею с его внуком невесть от какой бабы – значит, сильно оскорбить его жену. И детей, естественно…
Кому ж охота нарываться? Кому надо свою семью подставлять? Ведь обидится лесничиха наверняка, а деревенская обида, равно как и деревенская память – крепкие. Спустя пятьдесят лет тебе пакость припомнят! Внукам твоим потычут!
Правнукам достанется нахлебаться!
А вот деревенская потаскуха семью не подставит – куда ж еще? И так ясно, что мать от нее горючими слезами плачет…
- Куда поедут – не сказали?
- Не знаю я. Савва говорил, Синедольск. А там уж…
- Адрес не называл?
- Нет. Может, и жена его не знает, не стал бы он такое говорить…
- А кому мог бы сказать?
- Не знаю я… Творец ведает, не знаю!
- Внук при нем был?
- Да…
- Видела ты его?
- Да.
- Опиши?
- Мальчишка, лет пять, может, шесть, некрупный такой, Гошкой Савватей его звал.
Оружие убралось от виска. У Яны едва рука не дрогнула… Гошка! Ее сынок! Живой!
Да она весь Синедольск по щепочке переворочает, но мальчика найдет!
- Уж не обессудь – оглушить тебя придется. Связывать – неохота, а тревогу ты поднимешь, - вздохнула Яна, метким ударом посылая тетку в нокаут.
Убивать?
Незачем.
А и связывать тоже, возиться еще… это в романах быстро. А на самом деле – наручники всяко и быстрее и лучше. На веревке пока узлы навяжешь, да еще так, чтобы клиент освободился после твоего ухода…
Нет, ни к чему.
Яна вышла из небольшого домика на снег. Посмотрела на луну, потянулась…
- Тора?
Потап ждал решения, и Яна его не разочаровала.
- Что ж, дружище, придется нам с тобой расставаться. Тебе в Матвееевку, мне в Синедольск.
- В город? Тора, возьмите меня с собой!
* * *
Яна аж рот открыла.
Здрасте-нате, рояль из-под кровати!
- Куда взять?
- В Синедольск! Тора, не бросайте?
Яна покачала головой, направляясь к околице деревни через огороды.
- А на кой ты мне там сдался?
- Тора, так сейчас ведь пригодился? И там пригожусь…
В словах мальчишки была определенная правда. Но…
- Родные что скажут?
- Нет у меня родных, тора.
- Чего?
- Батька два года тому как помер, мамка той зимой. А это дядька мой, Петр. Сами видите, родного сына он с вами не послал…
Яна видела.
И не послал, и одежда на мальчишке – она обратила на это внимание, вроде бы и добротная, но где дырка, где штопка, где еще чего… явно не так уж о парне заботятся. И отправлять его назад… что-то он и сам не рвется.
С другой стороны – тащить за собой, в неизвестность, пацана?
Мало ей родного сына, мало ей Нини… мало!? Да!?
Судя по всему – мало.
Яна рассуждала достаточно цинично. Мало ли что, мало ли кто… два человека надежнее, чем один.
Случись с ней что – парень Гошку дотащит до Нини… наверное.
Наверняка дотащит.
Сам сирота, должен понимать… ладно, поговорим с ним откровенно, посмотрим, что он скажет.
* * *
Спустя три часа в уютной постели из лапника дремали двое.
Для Яны, обладая топориком, нарубить такую «кроватку» было делом получаса. Устроить костерок, привал… а что спали вместе – так одеял у Яны не так много было. Вдвоем всяко теплее…
Яна быстро пригрелась и отключилась.
Потап, перехваченный поперек груди, на манер мягкой игрушки, лежал тихо-тихо. Он уже знал, что сон у торы очень чуткий, мигом на любой шум вскинется.
И револьвер под рукой.
Может, так оно и лучше.
Тора Яна рассказала ему все честно. И что она была далеко. И что приехала к сыну, а сына, вот, увезли. И что будет его искать… опасно это?
А то ж! Очень опасно!
Но мальчишка твердо решил пойти с торой. Ежели она родного сына не бросает… его она тоже не бросит. Тора Яна говорила все честно и прямо в глаза. Хочешь пойти вместе?
Считай, поступаешь ко мне на службу. Буду платить, справлю обнову, но буду и спрашивать.
Первое и самое главное качество - преданность. Верность и доверие. Скажу прыгать – прыгаешь. Скажу квакать – квакаешь. Не устраивает – пошел вон.
Потапа это как раз устраивало. Покамест он за торой не видел ничего дурного. Если она что и делала, так по трезвому расчету. Не с дурна ума.
Придется учиться – это для начала. Придется много чего осваивать, узнавать, и стрельбу, в том числе, и языки, и… это Потапа тоже не пугало.
Переживем…
Придется, возможно, уехать из Русины. Но Потапа не пугало и это. От руки Яны шло тепло. И… впервые за год у него появилась надежда.
Дом… Свой дом.
И люди, которым он небезразличен. Не дядька с теткой, которым нужно его имущество. А кто-то, кому нужен он сам. Пусть, как слуга. Как товарищ, компаньон… это не страшно.
Страшно – одиночество.
* * *
Сначала Яна хотела сразу отправиться в Синедольск.
Потом – опомнилась.
Конечно, оно отлично звучит! Синедольск, и там некая Аксинья и мальчик Георгий. А искать-то их где?!
Напоминаем, на улице зима, в стране война, разруха и революция, справочные службы… это раньше Аксинья, как приличная, пошла бы выправлять себе желтый билет, или местный его аналог. А сейчас ей зачем?
И околоточных не осталось. Понятное дело, мешают, гады, полноценно освобождаться. И освобождать карманы других угнетенных. А где получить справку?
Стоять на главной площади и орать благим матом в небо? Оно отзовется, Яна даже не сомневалась. Рано или поздно, снег пойдет или дождь… может, еще птичка нагадит. Но чтобы с неба бумажки с адресами падали?
Нет, такого не бывало. Манка падала, а вот бумажки – нет. Халявы не будет. Надо самой искать… а как? Кто вообще может знать адрес этого дома?
Только лесник. Или его семья…
Яна ориентировалась на себя. Чтобы отец что-то знал, а она – нет? Ребенок везде пролезет, все подсмотрит, все разнюхает и узнает. И хорошая жена тоже будет в курсе дел своего мужа.
Если лесник покупал дом, должна быть купчая, должен быть договор, должны быть еще какие-нибудь бумажки – в местном судопроизводстве Анна не ориентировалась, ну и Яна вместе с ней. И наверняка у жены был шанс осведомиться.
Яна просто ставила себя на место мужчины. Вот, он купил, приехал домой, потом он должен отдать документы торе. И сразу, с дороги, мчится, задрав хвост.
Нет?
Правильно, не помчится. Нормальная логика диктует принять ванну, выпить чашечку кофффээээ, а уж потом топать к даме. У которой есть и муж, и дочь, и куча глаз рядом, так что нужна еще определенная тайна. А доверить бумаги, к примеру, дочери и попросить отнести тайно…
Нет, глупо получается.
Значит, надо поговорить с семьей лесника. Но уже иначе, это не Евдокия. Собак Яна не боялась, оружие применить не заколебалась ни на минуту, но стоит ли множить трупы без необходимости?
Хотя старик Оккам не так формулировал, кажется.
Так что Яна решила подождать утра и попробовать поговорить по-хорошему. Недолго уж и ждать осталось.
* * *
Мария, жена лесника Савватея, действительно была умной женщиной. А потому уже второй день ее мучили самые плохие мысли.
Что муж сбежал, или решил остаться в городе с Ксюхой, она не боялась. Глупость это.
А вот что погиб…
Неспокойно на дорогах, а Саввушка… мог и не поберечься, что уж там! Эх, жизнь…
Сорок лет тому как влюбилась Мария без памяти. Да и Саввушка был хорош собой! Он и сейчас всем на зависть, а уж тогда… веселый, кудрявый, красивый.
Марии он сразу по сердцу пришелся. Как загляделась, так и смотрела бы…
А вот мать ворчала. Мать недовольна была, Машка тогда не понимала, а вот сейчас… Знала мать про Савву и тору Надежду, знала! Шила в мешке не утаишь, как ни стереглись они, а все одно – деревня. На одном конце лопухом подтерся, на втором завоняло. Только люди как думали – у торы с горя, у Саввы, как у всех мужиков. Поднялся, перепоясался, да и из головы вон!
Забудется!
А мать, видимо, догадывалась. И Машку остерегала, да где там! Чтобы влюбленные девки родителей слушали? Отродясь такого не бывало! Машка, как в омут кинулась, вниз головой. И было-то все хорошо. А потом… потом – очнулась.
Это Савва мог себе думать, что пожалел, приголубил, что ненадолго. А Маша знала другое. Есть в его сердце уголок для торы надежды. Ей-ей, похаживай Савва к той же Ксюхе, она б это легче приняла! Девка – она и девка, блудливая. А вот когда чувства…
Маша знала, кого ей считать соперницей. И был повод. Савва по-прежнему виделся с торой, хоть и не случалось промеж них ничего плотского, а душа-то! Когда разговаривают, когда в глаза друг дружке смотрят, когда самое суть видят…
Плоть – что? Натешил, да и пошел. А вот душа…
И ругаться нельзя было. На что? На разговоры? На доброту? На подачки от торы? Так ее родные бы первой дурой назвали. Не понял бы никто… а жить как?
Как так жить? Когда знаешь, что не одна ты в душе у мужа? Что есть у него и для другой уголок?
И на помощь он поспешил, стоило торе только его позвать. И понимала Машка – был бы у них шанс, так и не женился б никогда на ней Савва. Дождался бы свою Наденьку.
Даже от себя он это знание прятал. Но от любящей женщины?
Не спрячешься. Не укроешься, не уйдешь… нет, нереально.
К торе Надежде Мария ревновала бешено, дико, до стиснутых зубов. И подозревала, случись торе уехать в город, поехал бы Савватей за ней! Как миленький бы поехал! За ней – мог!
Но хоть в чем-то повезло. Погибла разлучница, жаль, не помучилась перед смертью!
Савва отлично понял, что внучка его здесь видеть не захотят, и мальчишку увез. С ним-то в городе он не останется. Но может ли так случиться, что беда какая? А она и не узнает… ой, лышенько горькое…
Впрочем, горе и тоска не мешали Марии споро делать все дела по хозяйству. Скотина себя не накормит, не напоит, навоз не выгребет…
И не сразу она увидела, как к дому направляется женская фигурка. Одна.
Подошла, постучала в ворота.
- Хозяева! Есть кто дома?!
* * *
Перед собой Яна видела красивую женщину. Высокую, статную, русоволосую, с гладким лицом, почти что без морщин. Седина хоть ей виски и выбелила, но на русых волосах не беда это. Даже красиво смотрится. Перламутром…
Добротная одежда, а глаза красные, встревоженные глаза…
И сам собой у Яны вырвался вопрос.
- Он не вернулся из города?!
Мария охнула и схватилась за сердце.
Стоит перед ней… невесть что. Одето кое-как, в мужскую одежду, хоть и баба… срамота! Волосы под шапку убраны, шапка на глаза надвинута, а оружие за поясом. И пользоваться им явно умеют.
- Ты кто такая? – быстро опомнилась лесничиха. Но Яне хватило.
- Не вернулся. А кто я… мать Георгия. Поняла, о ком я говорю?
Мария испытала большое желание еще раз схватиться за сердце. Да вот беда – уже держалась. Разве что вторую руку для верности приложить?
- Т-тора…
- Спокойнее. Я не кусаюсь. Где мой сын?
Мария несколько секунд помолчала. Вот не хотелось ей говорить! Не хотелось!
А с другой стороны… Савва перед ней виноват! И его полюбовница – тоже! А эта девчонка в чем провинилась? Что не того полюбила? Так ведь пришла за своим ребенком…
Зимой пришла, в такую пору… и нет, это уже не о погоде. Заслуживает уважения.
- В Синедольске он.
- Это я знаю. А где именно? Дом, улица, хоть что-то? Не знаете?
Мария вздохнула.
Во двор гостью приглашать не хотелось. Но…
- Может, вам помощь какая нужна, тора?
- Благодарствую, все у меня есть, что надобно, - спокойно ответила Яна. – В Синедольск мне еще идти. Не вернулся Савватей?
- Нет.
- А когда должен был?
- Да уж дня три тому, как бы не больше…
Яна прикусила губу.
- Плохо.
Мария опустила глаза. Незнакомка подтверждала ее подозрения.
- Сердце у меня не на месте, тора.
У Яны оно тоже теперь было не на месте. Хорошо, если Савватей отвез внука, а потом уж, на обратном пути нарвался на неприятности. А если наоборот?
- У меня тоже. Сын ведь…
- И как вас, тора, угораздило?
- А вот так, - развела руками Яна. – в жизни б мои родители на мой брак с Ильей не согласились. А я и не подумала… сначала закружило, а потом выяснилось, что с того дети появляются. Дурой была. Но за сына все одно благодарна.
Мария кивнула с пониманием. На Яну у нее действительно зла не было. А за что? Семью она не разбивала, чужого мужчину не уводила, а что ее ребенок… так ведь не он всему причиной! Тора Надежда!
В своем доме Мария чужого внука видеть не хотела, но и источником зла его не считала. Не ошибался Савватей в своей жене – умная баба.
- Понимаю, тора. Синедольск. Сухая улица, двенадцать. Саввушка когда приехал, у него купчая и вывалилась…
Ага, вывалилась… ты скажи – сама полезла! Но Яна уточнять не стала.
- Жама, я сейчас в Синедольск поеду. Ежели что узнаю про вашего мужа – как знать дать?
Мария блеснула глазами.
- А и то… есть там трактир. «Ржаной хлеб» называется. Саввушка там завсегда останавливался, случись в город ехать. Ежели что узнаете, оставьте хозяину записочку, или на словах передайте, мол, для Савватея…
Яна кивнула.
- Слово даю. Может, денег вам нужно, или еще чего?
Мария качнула головой.
- Все есть. Хоть реквизиция и была, да не у нас, у торов…
Яна не удержалась.
- Мария, понимаю, верить мне не стоит, но послушайте. Это – первая волна. И вторая пойдет, и третья… слово даю! Хватать будут, отбирать все, в ссылку угонять, куда Макар телят не гонял, казнить, расстреливать, бедноту и дурноту деревенскую пеной на волне вынесет, вас накроет. Что можете обращайте в золото, прячьте, и молчите. Железом каленым жечь будут – молчите. Страшные времена идут, темные… детей бы сберечь! Схроны делайте, зерно прячьте, припасы, что можете… поверьте, будет только хуже.
Яна знала, о чем говорит. И Мария это видела.
- Тора…
- Сыном клянусь. Даже если кто власть в стране и возьмет, все одно, несколько лет голода, страха, смертей будет. Вот попомните мои слова!
Мария кивнула.
- Благодарствую, тора.
Яна отвела глаза. Ни к чему… эта – поняла. Что может, сбережет, спрячет, схоронит так, что враги не найдут. Может, и предупредит кого, но не жалко. Такие с дурами не дружат.
- Сухая улица, двенадцать?
- Да, тора. Пусть Единый хранит вас и вашего сына.
- А я помолюсь ему за вас и ваших детей, - просто ответила Яна. – Прощайте.
- Прощайте, тора.
Две женщины обменялись понимающими взглядами. И разошлись, чтобы больше никогда не встретиться.
Каждая – на свою маленькую войну. Войну за жизнь.
Русина, Подольск.
- Илюшенька, непраздна я. Второй месяц уже пошел.
Илья смотрел, как баран, на новые ворота.
Непраздна?
Большие ясные глаза торы Маргариты начали наполняться слезами. Понятно, хрустальными.
- Ты не рад нашему ребеночку?
Э…
А вот что тут ответишь? Правду?
Илья выбрал более безопасный вариант и сгреб Маргариту в охапку.
- Милая, любимая, я так счастлив!
Тора растаяла, просияла и кинулась к нему на шею.
А Илье виделись отчаянные глаза Анны. И ее тоскливое лицо. И Жоржи… малыш, что же будет теперь? Как будет?
В Подольске рассыпалось - все. Просто – все.
Дезертировали солдаты, не было продовольствия, обмундирования, медикаментов, не было интендантов… как раньше Илья их крыл трехэтажным! А поди ж ты!
Нет, а как нужны!?
Не было – ничего.
Кое-как Илья держался на том, что удавалось реквизировать у населения. Кое-как, очень плохо…
Дети? В такой ситуации?
Илья понимал, что он сам виноват. Конечно, он предполагал, что Марго что-то такое пьет, или еще как… ну, бабы ж это умеют, верно? А вот то, что она оказалась неосторожна…
Сам, конечно, тоже должен был думать. Но – вот…
Ночью Илья спустился на кухню. Пить захотелось, а в графине была вода с лимоном. Лимон он не любил, а вот чистой воды почему-то не поставили. Ну и пошел.
Денщик?
Так удрал, скотина. А нового Илья и не взял – вроде как ни к чему. Тут и дед Савва, и тора Маргарита, и ее мать, и брат – почти семья…
Дед Савва и сейчас сидел на кухне, теребил какую-то упряжь. Что-то сшивал толстенной иглой…
- Не спится? – окликнул его Илья.
- Я смотрю, тор, и вам не спится, - согласился дед.
Илья был настолько усталым, что махнул рукой, да и вывалил правду.
- Меня сегодня тора Маргарита обрадовала. Беременна она.
Дед Савва охнул и всплеснул руками.
- Ох ты ж! Радость-то какая!
- Радость? А что жрать скоро нечего будет? Радость?! Нам из Подольска уходить надо к весне, это край, иначе тут не войско будет, а толпа грабителей и оборванцев! Куда ее?! С собой тащить!? А ее родных?!
- Вы что ж, тор, не поженитесь?! – дед Савва талантливо изображал ужас. – Она ж… как же тора такое переживет!?
Илья треснул кулаком по столу.
Зря. В кулаке была зажата глиняная чашка, и она такого обращения не перенесла.
- Дед, уймись! Женюсь… какие нынче свадьбы?
- Так обыкновенные, в церкви, как все играют…
- И что потом тору ждет? После брака со мной?
Дед Савва посмотрел удивленно. Что ждет? Ну… как и у всех замужних тор, понятно. Поедет к родителям мужа, будет там Илью с войны ждать, крестиком вышивать. А потом, когда все это кончится… ведь кончится же весь этот ужас хоть когда-то? Правда?!
Дураком Илья не был, при дворе такие не выживают. И смысл понял.
- Ты знаешь, что у меня сын есть. И она знала.
- Сыну вашему тора Маргарита второй матерью станет, - твердо сказал дед Савва. – Не сумлевайтесь, тор, детей она любит.
- А сын этого захочет? А его мать?
- Так вы ж не поженились?
- А вот это – не твоего ума дело, - прошипел коброй Илья. – И не ее… только жениться я на Марго не могу! Пока не узнаю, что с Анной – шага не сделаю.
Дед Савва схватился за грудь.
- Тор! Пощади, она ж этого не перенесет! Девочка или умом тронется, или с собой покончит…
- А ты ее в матери для моего Жоржика предлагаешь, - Илья забыл уже обо всем. В том числе, и что препирается с крестьянином. Разговаривал так же, как говорил бы с тором Измайловым. – А она чуть что – так в петлю?
- Позор-то какой!
- Какой еще позор? – скривился Илья.
Он отлично помнил, как в такой ситуации вела себя Анна. Ни криков о позоре, ни страданий… ей послан ребенок. Это – чудо и счастье. Она должна сберечь малыша, родить, а дальше посмотрим, как его устроить. В идеале- рядом с матерью.
Анна светилась от счастья. А тут – позор?
Интересно…
- Незамужняя, да понесла…
- И что? Оглянись вокруг, дед. Сейчас лицо мира меняется, а ты о глупостях? С торой я завтра поговорю, но и ты, если ей добра хочешь, так объясни. Мне сейчас не до ее глупостей. А свадьбы все после войны будут, и никак иначе.
Дед Савва подобрался.
- Тор, так вы ж уходить из Подольсска хотите?
- Хочу.
- А тору на кого оставите?
- А что ты предлагаешь? Здесь все город, дом есть, денег дам…
- Незамужняя, да беременная, на второй же день ей или ворота грязью вымажут, или еще чего устроят… неуж вам все равно, когда ваш сын погибнет?
- Сразу так и погибнет?
- Может, вы хоть тору в свое имение отошлете? Мы—то и тут переможемся, а у нее маленький будет…
Илья качнул головой.
- Ты понимаешь, что по нынешним временам – она не доедет?
- Тор?
- Алексеевка не рядом. Это до Звенигорода по железной дороге, а потом еще от Звенигорода, под Синедольск… а все эти места заняты Освобожденцами. Ты предлагаешь тору одну послать?
- Нет, тор….
- Охрану с ней послать? Чтобы уж точно не доехала? Я тебя умнее считал.
Дед Савва сокрушенно поник головой. Это верно, сама по себе тора не доедет. И с семьей не доедет…
- Когда ж эту нечисть изведут? Тор?
- Когда-когда… в заповедные года, - поговоркой Анны ответил Илья. – Изводим, да плохо получается, сам видишь. У них сейчас сил больше, и снабжение, и все… Валежный в горах, на границе не пойми чего, а нам только ждать остается.
- Ох, тор…
- А ты еще думаешь… свадьба? Хорошо, когда мы победим. А вдруг проиграем?
- Да разве ж Творец такое допустит?!
- Он уже эту нечисть допустил, - отрезал Илья. – И не чешется. И остальное допустит, даже не сомневайся. Без моей фамилии у Марго хоть какие шансы будут. А вот как у жены офицера…
Савватей понял.
И все же, все же…
- Так ведь и не признаваться можно?
- Можно. Но коли до такого дойдет…
Илья не договорил, но дед Савва все отлично понял. Тут все в кучу смешалось. И опасения за будущее, и неуверенность в себе, и… да уж откровенны будем! Нежелание жениться!
Но кто же та, вторая?!
Имя дед Савва знал. Анна. Но сколько тех Аннушек по Русине ходит? Что тора, так точно. И сына родила…
Ох, плохо все складывается, плохо…
* * *
- Как – не хочет жениться!? Я с ним поговорю!
- Мама, лучше помолчи! – Маргарита цыкнула на мать вполне привычно. Тора Измайлова сжалась в комок и замолчала. После тех ужасных дней она вообще редко открывала рот. Но за своего родного ребенка…
Только вот ребенку оно и не слишком нужно?
- Вот так, тора, - развел руками дед Савва.
- Бред!
- Тора, - не удержался старик. – Лучше надо было его радовать!
- Ах ты… - возмутилась Марго. – Думаешь, я мало старалась?!
- Лучше порадуйтесь, тора, что глуп ваш будущий супруг. Умный бы сроками больше интересовался.
Тора скрипнула зубами.
Что верно, то верно… были у нее определенные сомнения. Были… но не признаваться же в них? Может, и от Ильи ребенок, а она неправильно все посчитала? Там же чуток времени-то прошло…
- Ты о таком, дед, лучше помалкивай.
- О каком-таком, тора? Знать ничего не знаю, ведать не ведаю.
- Вот и правильно. Что там за стерва?
- Молчит, тора. Я уж и так, и этак…
- И ничего?
- Только имя. Анна.
- Анна… да это кто угодно! Вон, великая княжна одна тоже Анна была – и что? Вот что теперь делать?!
Тора Измайлова фыркнула.
- Рожать, вестимо, - проговорил дед Савва. – Но не сразу.
- Понятно, не сразу. Но…
- Тора, ваш супруг… будущий… он хочет уводить войско из Подольска. Что хотите делайте, но мы должны отправиться вместе с войском.
- Но зима же!
- Здесь оставаться страшнее будет. Уж поверьте. Месяца не пройдет – убьют.
И сказано было так веско, что тора Маргарита поежилась, обхватила себя руками…
- Я постараюсь.
- Не настаивайте на браке. Но пусть с собой возьмет… может, там получится или в Герцогства уехать, или еще куда…
Тора закивала.
- Я… я справлюсь.
- Вот и ладненько, тора. Помните – наши жизни в ваших руках.
Маргарита помнила. И жить – хотелось. А моральная сторона вопроса ее не сильно и волновала.
Русина, Ферейские горы
- Непорядочные люди, – скрипнул зубами Антон Валежный.
И повторил уже подробнее, с расстановочкой.
Заслушались все. А войсковой конюх даже губами зашевелил, запоминая особо выдающиеся обороты. Образование, значит!
Повод у Валежного был – его настигла телеграмма от тора Изюмского.
Были они знакомы раньше? Не особенно. Так, встречались раз или два, но высший свет – место тесное. Да и Русина тоже.
Благодаря освобожденцам и некоторой сумме денег тор Изюмский знал, что Валежный сейчас громит фереев. И поскольку он начал бы с того же…
Не стоит ли предположить, что на службе Русины остался хоть один порядочный человек? Не считая, собственно, Изюмского?
Тор решил сообщить генералу то, что тот мог еще не знать.
Ворон мертв. Двое воронят живы. Не знаю, кто и где. Ищу. Убийцы мертвы, заклеваны.
Валежный понял. И понял достаточно. И про смерть Петера, и про живых детей, и что кто-то из детей оказался вовсе не беззубой тряпкой. Изюмский выразился достаточно четко. Если никого постороннего не было, а убийцы мертвы…
Значит, кто-то из императорских дочек сумел постоять за себя. И такую можно даже короновать.
Русина не останется без наследника престола. Это хорошо.
Наследника надо еще найти. Это плохо.
Что ж…
Валежный подозвал адъютанта и продиктовал ответное письмо.
Ищите. Обещаю помощь и поддержку. Надеюсь на встречу.
Умному будет достаточно. А тор Изюмский явно не дурак. И Валежный – тоже. Разобравшись с фереями, он переключится на освобожденцев, а война… для войны должен быть или девиз, или знамя. И таким знаменем может стать дочь императора. Осталось только ее найти. Но это потом, потом… можно побыть и местоблюстителем, в конце концов. Даром ему не нужен тот торн, но в стране должна быть стабильность, а не этот хаос. И не правление голодных крыс.
Остальное – разберемся.