ГЛАВА 23

Наоми

Если у меня и были сомнения насчет того, что я окончательно сойду с ума, то они исчезли.

Я сумасшедшая.

Это были две недели чистого безумия. О том, как я бегала по лесу и как меня преследовали по моему темному дому, когда мамы не было дома. Две недели притворяться, что мой монстр — не та футбольная звезда, по которой все пускают слюни в кампусе. Две недели дрейфа.

И за эти недели я почувствовал себя более живой, чем за всю свою жизнь.

Или, точнее, с тех пор, как он был вытеснен из меня во время той красной ночи.

Но даже ощущение того, что ты живая, омрачено чем-то другим. Что-то жутко мрачное и навязчивое.

Что-то… плохое.

Я признаю это, даже несмотря на то, что пытаюсь держаться за фантазию, за зависимость. К тому факту, что я не просто плавающее существо посреди тысячи других.

Я особенная. Я другая. По крайней мере, для него.

Не для Себастьяна, а для его звериной стороны.

Тот, кто не принимает "нет" в качестве ответа и получает удовольствие от того, что я плачу и корчусь, когда он душит меня своим членом, а затем ломает меня им.

Тот, кто хочет меня так сильно, что он слеп ко всему, кроме меня.

У нас со зверем есть точки соприкосновения. Он получает удовольствие от охоты и насилия, и я, наконец, могу признать, что мне нравится, когда меня преследуют и унижают. О том, что тебя использовали, грубо обращались, чувственно насиловали.

Зверь и я встречаемся в темноте, в лесу, и совершаем наш запретный ритуал на этом камне или на грязной земле. У нас с чудовищем есть договоренность. Я забираю его тьму, а он поглощает мою. Я получаю удовольствие от его непримиримого доминирования, а он получает удовольствие от моего безоговорочного подчинения.

Зверь бросает меня, разбитую о скалу, и дважды не смотрит в мою сторону. Но вскоре после этого появляется мужчина.

Себастьян.

Он несет меня к своей машине, моет и отвозит домой. Иногда он даже покупает мне мази в аптеке. Но он ни разу не посмотрел на меня с жалостью или чувством вины.

Я не думаю, что он способен на такие эмоции, и я благодарна, что мне не приходится иметь дело с этой его стороной. В этот момент, после того, как зверь в нем и фантазии во мне насытились, я клянусь, нас окружает какое-то сияние.

Кайф.

Извращенное чувство удовлетворения.

Мы можем притворяться, что никаких порочностей, которые произошли между нами, на самом деле не было. Мы снова становимся нормальными, полноценными студентами колледжа.

Но, может быть, мне действительно нужна помощь, как прямо выразился Акира.

С тех пор как я получила его письмо неделю назад, я кипела от злости. Не только из-за его оскорбительной честности и всего того, что он скрывал годами, но и потому, что все это время он ждал, чтобы что-нибудь сказать. Я всегда хотела кого-то, кому я могла бы открыть свою душу. Кто-то, кому я могла бы рассказать все, что угодно, не осуждая меня. Люси не может быть таким человеком, потому что в глубине души она чиста. Обычная. Она бы не поняла. Кроме того, я вижусь с ней каждый день, и это может слишком быстро стать неловким, если мы поговорим с глазу на глаз.

Акира был единственным человеком, которому я могла потихоньку открыться и даже поговорить о порно и прочем. Он не видел меня и не мог судить меня. По крайней мере, я так думала.

Очевидно, что он мог достаточно хорошо судить обо мне по письму и быть большим мудаком, в отличие от того, что он сказал, что он не был в первом письме, которое я получила от него.

Но по какой-то причине это не только разозлило меня, но и… принесло облегчение. Какое-то время мне действительно казалось, что я была единственной, кто разговаривал в нашем общении. Может быть, именно поэтому я решилась на этот шаг и рассказала ему о своей испорченной фантазии. Я хотела вызвать у него реакцию.

Что ж, я поняла.

Я хочу сказать ему, чтобы он пошел к черту за то, что он осуждает меня, но я еще недостаточно остыла, чтобы выразить это словами.

Мы с Люси направляемся в класс после обеда, когда она рассказывает о вечеринке, которую скоро устраивает Оуэн, и пытается убедить меня пойти. Если Себастьян будет там, может быть, и я буду.

Я не знаю, только ли это из-за него, но в последнее время я не чувствую себя такой асоциальной. Даже если мне все еще нужен мой маленький пузырь.

Футбольная команда сейчас проводит встречу со своим тренером, и это отстой, потому что сегодня у меня не было возможности увидеть Себастьяна. Это может быть частью моего кислого настроения. Обычно мы сидим вместе, будь то с футбольной командой и черлидершами или в одиночку — или, скорее, он сажает меня к себе на колени, не обращая внимания на то, что все шепчутся и бросают в нас тычки. И мне нравится это в нем, тот факт, что он никому не позволяет проникнуть сквозь его броню.

Трапеза и разговоры о политике, юриспруденции, манге и аниме стали нормой. Наше время вместе — это то, чего я с нетерпением жду каждый день.

Иногда он внезапно появляется в моем доме, когда мамы нет дома, и либо насилует меня, либо просто садится и смотрит со мной сериал "Серийные убийцы".

Он говорит, что это забавно — наблюдать, как я погружаюсь в эти шоу. Люси меняет тему на испанский сериал, который она смотрит на Netflix, но ей не хватает своей обычной энергии. Если бы я не была параноиком из-за всей этой истории с Акирой, я бы была уверена, что она тоже отдаляется.

Когда мы выходим из нашего следующего класса, Джош, парень из футбольной команды, проскальзывает перед нами, блокируя наш путь. У него высокое телосложение, но это не бафф. Его черты лица выглядят по-лисьи, а когда он улыбается, они становятся еще более лисьими.

— Что? — Я сразу перехожу к обороне. Мы можем сидеть вместе за обедом, но мы ни в коем случае не близки. На самом деле, он присоединяется к хихикающим и ехидным замечаниям Брианны и других.

— Давай, Наоми. Мы друзья.

— Какой мой любимый цвет?

— Черный.

— Темно-синее. Как ты можешь быть моим другом, если ты даже не знаешь моего любимого цвета?

— Ты ведешь себя так, как будто капитан тоже знает.

Он усмехается, смеясь над собственной шуткой. Это может быть правдой, но не похоже, чтобы у нас с Себастьяном были какие-то отношения или что-то в этом роде.

Все, с чем я когда-либо связывалась, — это зверь внутри него, на самом деле. Так что нет, на самом деле мне не больно, что Джош прав, а Себастьян даже не знает моего любимого цвета.

Я кладу руку на бедро.

— Что тебе надо?

— Оставь мне кусочек, когда он закончит с тобой.

— Джош… — Люси замолкает на выговоре, ее взгляд мечется между нами двумя.

— Да ладно, мы все знаем, что все это ложь.

Он оценивает меня таким подлым образом, что у меня мурашки бегут по коже.

Лицо моей лучшей подруги искажается, и она выглядит так, как раньше, когда у нее были сильные месячные, из-за которых она чувствовала себя калекой.

Или когда на днях она увидела, как Прескотт целуется со второкурсницей.

Я кладу руки на бедра.

— Что это должно означать?

— Ты настолько глупа, что даже не осознаешь этого. — Джош медленно качает головой. — Или, может быть, ты ослепла.

— Иди, Джош.

Наше внимание переключается на Рейну, которая вальсирует в середине нашей маленькой группы со своей воображаемой короной пчелиной матки на макушке. На ней потрясающая розовая кожаная юбка и топ персикового цвета с кружевными рукавами. Ее сапоги до колен придают ей утонченный вид, который под силу только ей.

Джош вскидывает руки в воздух сдающимся жестом.

— Я просто считаю часы.

— Иди, — повторяет она, добавляя легкое движение подбородком.

Он пожимает плечами и облизывает губы.

— Я хочу быть следующим.

И с этими словами он направляется по коридору.

Люси шумно выдыхает, глядя на Рейну, словно ища ее святого одобрения.

Внимание нашего капитана приковано ко мне, когда она говорит: — Иди первой, Люси. Мне нужно поговорить с Наоми.

— Нет, спасибо. — Я откидываю волосы назад. — Мы не совсем друзья, и в прошлый раз, когда я проверяла, у нас не было времени наедине.

Мой друг, однако, улыбается.

— Просто остынь, Нао. Я буду внутри.

Она моя лучшая подруга, и я люблю ее, но ей нужно отказаться от умиротворяющей манеры, когда каждый должен выйти победителем.

Как только мы остаемся вдвоем с Рейной, кажется, что стены медленно смыкаются вокруг меня. И все же я призываю на помощь всю свою браваду.

— Что теперь? Ты собираешься угрожать выгнать меня из команды?

— Почему Себастьян?

Ее вопрос застает меня врасплох. То, как она говорит, отстраненно, хладнокровно, и это то, что я всегда ненавидел в ней. Или, может быть, восхищался, как красноречиво выразился Акира.

Я так удивлена, что мне требуется некоторое время, чтобы ответить.

— Что это за вопрос?

— Вопрос очень прост. Ты всегда ставишь себя на шаг впереди всех, так почему же ты влюбилась в Себастьяна?

— Я не влюблена в него!

— Я могла бы поверить в это, если бы не видела, как ты смотришь на него. Как будто ты ждала его всю свою жизнь.

Черт. Дерьмо.

— Это неправда.

— А теперь ты просто отрицаешь это, и это выводит меня из себя.

— О, я тебя раздражаю? Хорошо. Так как насчет того, чтобы ты поняла намек и оставила меня в покое?

— Ты можешь легко избавиться от меня, если скажешь мне, почему он?

— На самом деле у меня не было выбора. Он приставал ко мне.

— Значит, при других обстоятельствах ты бы не согласились?

— Конечно, нет. Он мелкий квотербек, за его внешностью ничего нет. Он не в моем вкусе.

Она улыбается, когда ее взгляд отрывается от моего и скользит мне за спину.

— Слышал это, Бастиан? Ты не в ее вкусе.

Я сглатываю, когда его запах проникает в мои ноздри. Рейна одаривает меня снисходительным взглядом, прежде чем пройти мимо меня в класс.

Вздрогнув, я поворачиваюсь к нему лицом. Черты его лица — это импровизированная смесь эмоций, сквозь которые я не могу разглядеть.

В своей попытке сбросить Рейну со своей спины я выступила против мыслей, которые таила в самой глубине души.

— Что ты здесь делаешь? — шепчу я. Обычно он не приходит в наш отдел.

Он лезет в карман, достает бутылку яблочного сока, моего любимого, и бросает ее в мою сторону. Я ловлю его липкими пальцами, когда его бесстрастный голос затягивает петлю вокруг моего горла.

— Я подумал, что должен навестить тебя, так как мы не обедали вместе. Очевидно, меня ждал сюрприз.

— О том, что ты слышал…

— О, ты имеешь в виду тот факт, что я мелкий квотербек, который не в твоем вкусе?

— Это не то, что я имела в виду.

— Ты всегда говоришь то, что не имеешь в виду?

Да, и именно поэтому он называет меня Цундэрэ. Но сейчас в нем нет ничего игривого. Во всяком случае, он, похоже, принял это близко к сердцу. И я почему-то ненавижу это.

Особенно я ненавижу монотонную манеру, с которой он говорит со мной. Как зверь, он весь такой рычащий, грубый и требовательный. Как мужчина, он остроумен и игрив. Иногда бывал мудаком, но никогда не был таким замкнутым.

Когда я ничего не говорю, он разворачивается и уходит.

— Подожди… — Я спотыкаюсь о свои слова, но не могу подобрать правильные.

Его широкая фигура медленно исчезает в коридоре, и мои внутренности загораются огнем. Как будто часть меня исчезает вместе с ним. Или, может быть, это часть нас самих. Я едва успеваю бросить взгляд на класс, и решение бросить всё приходит так легко. Я почти бегу трусцой, пытаясь догнать Себастьяна.

К счастью, я знаю, где он паркует свою машину, и догоняю его как раз в тот момент, когда он заводит двигатель. Я, не раздумывая дважды, запрыгиваю на пассажирское сиденье, тяжело дыша.

Он пристально смотрит на меня.

— Что ты делаешь?

— Иду с тобой.

— Как ты думаешь, куда я иду?

— Мне все равно.

— Это может быть опасное место.

Я усмехаюсь.

— Я думаю, что я уже привыкла к этому.

— Ты даже не представляешь, насколько опасными могут стать некоторые пристрастия, Наоми.

— Это то, что у нас есть? Зависимость?

— Зависимость. Навязчивая идея. Безумие. Выбирай сама. О, или, может быть, это тоже неглубоко.

Я прерывисто выдыхаю.

— Я был взволнована Рейной, и я просто не хотела, чтобы она знала…

— Знала что?

Насколько значимо это на самом деле для нас. Или, по крайней мере, для меня. Но я этого не говорю, иначе это станет реальностью, с которой мне придется столкнуться.

— То, что между нами, — тихо говорю я.

— Итак, между нами что-то есть. А я-то думал, что я не в твоем вкусе.

— Тебе не нужно быть саркастичным.

— Потому что это твоя фишка?

— Прекрати. — Его глаза темнеют. — Ты же знаешь, я люблю это слово.

Низ моего живота сжимается, когда кровь приливает к лицу и шее. С той ночи, когда он попросил меня рассказать о том, что со мной случилось, в обмен на то, что он рассказал о себе, Себастьян держит свое чудовищное "я" отдельно от того, кто он есть.

Это первый раз, когда он на самом деле намекает на то, что мы делаем в темноте, будучи звездным квотербеком.

Это прогресс или просто… опасно?

Прочистив горло, я спрашиваю:

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы причинить боль другим?

— Конечно. Все время.

— Почему бы тебе не действовать в соответствии с этим?

— Потому что это навлечет на меня ярлык и плохую репутацию.

— И это так плохо?

— Когда ты связываешься с моей фамилией, так оно и есть. Мне нужна хорошая репутация, чтобы никто меня не заподозрил.

— Вау.

Я расслабляюсь на своем сиденье, теребя бутылку яблочного сока, когда он выезжает со стоянки.

— С каких это пор ты пришел к такому выводу?”

— С тех пор, как мальчика в начальной школе назвали хулиганом за то, что он разбил мне нос. Когда дело дошло до того, что я сломал его игрушку. Никто не поверил ему после того, как он избил меня, потому что в глазах всего мира у него была плохая репутация, а я был жертвой.

— Ты не был.

Он приподнимает плечо.

— Они поверили в это. Вот что важно.

— Значит ли это, что все, что ты делаешь, — выдумка?

— В какой-то степени.

— Так… твое истинное ”я" — это зверь?

Он хищно улыбается.

— Это то, как ты называешь меня в своей голове?

— Просто ответь на вопрос, — выпаливаю я, смущенный до глубины души.

— Я бы не сказал, что я — это он полностью. Точно так же, как не каждая часть тебя является добычей.

— Так ты меня называешь?

— Так или игрушка.

По какой-то причине это не кажется странным или унизительным. Я получаю удовольствие от обзывательств во время секса, но это совсем другое чувство. Почти как наш тайный язык. Я смотрю на Себастьяна. Нравится по-настоящему смотреть на него и его скульптурную красоту, которая подходит для моделей. Почему такой человек, как он, должен получать удовольствие от такого разврата? Что превратило мальчика, которого избили в школе, в зверя?

— Ты держишь эти две грани себя полностью разделенными? — Я спрашиваю.

— Может быть.

— Да или нет?

— Ответ зависит от твоего ответа.

— Мой ответ на что?

— Что с тобой случилось?

Мои пальцы дрожат, и я вставляю соломинку в бутылку с соком, затем делаю большой глоток.

— Я родилась без отца и это уже означает то, что я облажалась. Когда я была моложе, я смотрела на других детей и ненавидела свою маму за то, что она не позволила мне иметь отца. Потом я подумала, что, может быть, она забрала меня из одной из тех клиник по оплодотворению, и я должна была остаться без отца. Мне могли бы сказать, что в этом нет ничего особенного. Я тоже так думала, пока не поняла, что была бы другой, если бы у меня был отец. Или, может быть, я просто пытаюсь найти оправдание и быть… нормальной. Потому что в нормальных семьях с ними не случается ничего плохого

— Так и есть. — Его голос тихий. — Мои родители были нормальными людьми без особых амбиций. Они были такими нормальными и праведными, что оставили моих бабушку и дедушку, чтобы вести спокойную жизнь, но все равно погибли в результате несчастного случая. Стремление к нормальному не спасло их. Возможно, это сделало их смерть более неизбежной.

— Мне… жаль.

— Почему?

— Хм?

— Почему тебе жаль?

— Разве не так говорят люди в подобных обстоятельствах?

— Я не понимаю, что за этим стоит. Они были моими родителями, и я даже больше не думаю о них. Почему ты должна сожалеть об их смерти, если ты их не знала и не имела к этому никакого отношения?

О, Боже. Я подозревала это и раньше, но теперь почти уверена.

— Может быть, тебе…не хватает сочувствия?

— Способность понимать и разделять чувства другого человека.

— Мне не нужно определение. Ты чувствуешь это?

— Я… полагаю, что нет.

— Это… форма антисоциальных характеристик.

— Так мне сказали.

— Кто?

— Мой миллион психотерапевтов и мой дядя. Они не хотят, чтобы я был таким, поэтому мне удалось заставить их думать, что я действительно испытываю сочувствие.

— Но ты этого не делаешь.

— Твоя точка зрения такова? Ты хочешь, чтобы я тоже притворялся перед тобой?

— Нет, не делай этого.

— Хорошо. Я и не собирался, малышка.

Он улыбается, но я не отвечаю ему улыбкой.

Мой разум полон тысячи теорий о нем. Он совершенно не похож на Себастьяна Уивера, которого я нарисовала в своей голове, и по какой-то причине я предпочитаю эту версию гораздо больше, чем фантазию. Даже несовершенства еще больше подчеркивают его привлекательную индивидуальность.

Он другой, но он непримирим к этому.

Он другой, но он не фальшивый.

Не такой, как я.