ГЛАВА 2

Наоми

Я падаю на землю. Или, скорее, мы оба делаем это в беспорядке конечностей, стонов и неловких прикосновений. Точнее, неуместных прикосновений.

Святой Иисус.

Пожалуйста, скажи мне, что я не коснулась пальцами его штуковины прямо сейчас. Я быстро убираю руку, пока он пытается слезть с меня, и это снова сбивает нас обоих с ног.

Но на этот раз он приклеился ко мне. Его разрезанное тело закрывало всю мою переднюю часть, а его обнаженная грудь касалась моей груди. Теперь я определенно трогаю его штучку — или, во всяком случае, мой живот. Мои щеки были бы пылающе-красными, если бы мои эмоции вышли на поверхность. Я никогда не думала, что буду чувствовать изгибы его тела так близко. По крайней мере, не в этой жизни.

Иисус.

Его живот такой же твердый, как земля у меня за спиной, только он достаточно мягкий, чтобы на нем можно было спать. Или потереться об него лицом. Или любое другое действие, которое включает в себя прикосновение к нему.

Он упирается ладонями в землю по обе стороны от моей головы и немного приподнимается. Его живот, бедра и эрекция все еще прижаты ко мне. Именно тогда я впервые вижу его полностью.

Себастьян Уивер.

Звездный квотербек.

Внук бывшего сенатора.

И опасный.

Это не только из-за его смертельно привлекательной внешности, честно говоря? Он мог бы быть самым красивым мужчиной, которого создал Бог. Ладно, в первой пятерке. Его лицо с таким же успехом могло быть вылеплено из гранита, со всеми шероховатыми краями и заранее определенными выражениями. Не в смысле серийного убийцы, а в смысле ‘привет, я твоя следующая фантазия’. Его острый подбородок и острый нос дополняют общее совершенство, которым Бог наделяет лишь некоторые из своих творений.

Однако его глаза рассказывают совершенно другую историю. Дело не только в их светло-зеленом цвете, напоминающем оттенок тропического моря, который я видела только на картинках. Но что в них самое поразительное, так это угасающий свет в их глубине, как будто он сошел с ума от дарованного ему превосходства. Или, может быть, он считает это бременем. Ну и дела, если его внешность тебе в тягость, мы можем поменяться.

Или нет.

Это сделало бы меня парнем, и мне пришлось бы терпеть команду поддержки.

Ладно, подожди. Неужели я действительно думаю о том, чтобы терпеть натиск чирлидерш, когда я в ловушке под телом Себастьяна?

При этом очень трудной. Нет, я не имею в виду, что его член твердый, хотя я думаю, что он становится твердым, но весь он, от груди до бедер и даже все его лицо. Его темно-песочно-светлые волосы падают на лоб, создавая мечтательный контраст с загорелой кожей и светлым цветом глаз. Глаза, которые сейчас прищуриваются на меня, как будто я совершил ошибку, просто существуя. — Двигайся, — говорит он своим слегка скрипучим голосом, который предназначен для того, чтобы шептать грязные вещи в темноте.

Или, может быть, на свету. Кого это волнует?

— Что?

— Либо ты меня услышала и прикидываешься дурой, либо у тебя проблемы со слухом. И на то, и на другое мне наплевать.

Моя небольшая фаза "поклонения у его алтаря, глазея на него" резко обрывается как от его слов, так и от их снисходительного тона.

Кем этот мудак себя возомнил? Он может быть немного привлекательным — ладно, много, неважно, — но это не дает ему права обращаться со мной как с грязью под ногами. Я не была рожден для этой должности. Я использую свой наполовину насмешливый, наполовину снобистский тон, который обычно использую, разговаривая с Брианной.

— Э-э, алло? Ты тот, кто прижимает меня к земле.

— Потому что ты обхватила мою ногу своей.

Я поднимаю голову и осматриваюсь вокруг, пока мой живот не начинает болеть от полуподнятого положения, и, конечно же, моя нога определенно обвивается вокруг его. И действительно ли его мышцы подергиваются под моими, или мне это мерещится?

Так держать, я. Один к нулю, Черные Дьяволы.

Но вместо того, чтобы вести себя как идиот, которому мой мозг велит мне подражать, я не отпускаю его.

— Это только из-за падения. Не бери идеи в свою извращенную голову.

— Может быть, ты та, у кого в голове закружились фантазии с тех пор, как мяч попал прямо туда.

Он улыбается, показывая мне свои идеальные белые зубы, и хотя это считается дружеским жестом, пустота, стоящая за ним, запрещает мне считать это таковым.

Я была хорошо осведомлена о репутации Себастьяна с тех пор, как перевелась сюда в выпускном классе средней школы. Нужно было быть слепой и одновременно жить под скалой, чтобы не узнать единственного внука сенатора Брайана Уивера и любимого квотербека Блэквуда.

Он — воплощение клише с его завораживающей всеамериканской внешностью, происхождением и мастерством. Все считают, что его дедушка готовит его к карьере политика, как только он закончит колледж, и что футбол — это всего лишь ступенька. НФЛ слишком мала для его амбиций и его будущего.

Но это не то, что я впервые заметила в Себастьяне. Дело было не в том, кем была его семья, во что он играл, и даже не в том, как он выглядел.

Это всегда были его глаза. То, как они приглушены, как сейчас, как будто он входит в роль. Он так хорошо играет в социальные игры, что я иногда завидую. Хотел бы я притворяться так же убедительно, как он. Хотел бы я улыбаться людям, когда все, чего я хочу, — это спрятаться.

— Каждый останется присвоим мнении — Он все еще улыбается, но больше не пытается скрыть фальшь. Это то, что делают люди, когда они сыты по горло. Они сбрасывают маски и позволяют проявиться своему истинному "я".

И прямо сейчас то, что он проецирует, полностью отличается от того, что он есть на самом деле.

— Так ты собираешься отпустить меня или предпочитаешь полапать меня еще немного?

Я рывком двигаю ногой.

— Ты тот, кто это делает.

— Да, да, и я также тот, кто загнал себя в клетку против тебя. Ты себя слышишь?

— Да, я знаю, это больше похоже на правду… Почему ты не встанешь?

Пустая насмешка на его лице медленно рассеивается, когда сквозь нее просвечивает проблеск.

— Разве ты не сказала, что я чувствую тебя? С таким же успехом можно согласиться с этим.

— Ты что, с ума сошел? Мы даже не знаем друг друга.

— Почему это имеет значение? Это всего лишь естественная химическая реакция между здоровыми взрослыми людьми.

— Ты что, гребаное животное?

— Монстр, если быть более точным. От того, как он подчеркивает слово "монстр", у меня по спине пробегает холодок, и мне с трудом удается сдержать свое волнение.

Я хлопаю руками по его груди, чтобы оттолкнуть его, но мне едва удается пошевелить твердыми, как камень, мышцами.

— Слезь с меня.

— Тссс. Я еще не закончил.

— Не закончил с чем?

— С тобой

Мои пальцы на ногах поджимаются, и мне требуется вся моя сила, чтобы не ударить его коленом или что-то в этом роде. Я всегда плохо справлялась с подобными сюрпризами, но особенно если они исходили от кого-то вроде Себастьяна.

Я думаю, что слухи все-таки верны. Он действительно переспал бы с кем угодно, не так ли?

— Уивер! — кричит мужской голос, и Себастьян неохотно слезает с меня, потеря его тела пугает меня больше, чем я хочу признать.

Я вскакиваю на ноги, убираю наушники и сумку, радуясь, что ничего не сломано, и мое внимание переключается на парня, направляющегося в нашу сторону. Это друг Себастьяна, Оуэн, еще один любитель футбола, с более темной кожей и бритой головой.

Себастьян, однако, не двигается, его дикий взгляд прикован ко мне. Смущение и чувство, которое я не могу определить, овладевают мной, и мне хочется вскинуть ногу в воздух и побежать по открытому полю, чтобы вдохнуть чистый воздух и избавиться от него.

— Хочешь автограф? — Я огрызаюсь, а потом жалею об этом.

Мне действительно нужно научиться контролировать свой характер и не закатывать истерику по любому поводу. Но, наверное, у меня постоянно такое чувство, что все хотят заполучить меня, и звездный квотербек не исключение.

Особенно с той насмешливой манерой, с которой он наблюдает за мной.

Он снова улыбается той пустой улыбкой, которая может быть признаком того, что его душа была завербована дьяволом.

— Я подумаю об этом и дам тебе знать.

— Подумаешь о чем? — Оуэн кладет руку на плечо Себастьяна, когда тот подходит к нам. — Что случилось между тобой и азиаткой?

Я кладу руку на бедро.

— У азиатки есть имя, придурок, и ее зовут Наоми. Скажи Сири, чтобы она объяснила тебе это по буквам.

И с этими словами я поворачиваюсь и ухожу, эхо смеха Себастьяна преследует меня еще долго после того, как он оказывается вне пределов слышимости. 

*** 

К тому времени, как я возвращаюсь домой, мне кажется, что я уже сто раз проанализировала то, что произошло на поле. Ладно, это ложь. Это было, по крайней мере, в два раза больше.

Несмотря на то, что я чирлидер, я на самом деле не разговариваю с Себастьяном и не играю дома с остальными членами футбольной команды. Конечно, Рейна, Брианна и остальные члены команды хотят, но я не хочу по той простой причине, что… ну, они ожидают секса. Это не ракетостроение, и я не шлюха.

Так какого черта я выставила себя таковой, когда обвила его ногу вокруг своей?

Сильно отчая лась, Нао?

Я пишу Люси, чтобы попросить ее позвонить мне, как только она закончит с любыми сатанинскими ритуалами для фигуры и красоты, которые Рейна заставляет их выполнять. Но я знаю, что сегодня она будет слишком занята.

Или когда-либо, если уж на то пошло.

Она практически продала свою душу дьяволу, и Рейна позаботится о том, чтобы занять ее.

Наш дом, или мамина гордость и радость, как она любит мне напоминать, расположен на большом участке земли в районе, где проживает верхушка среднего класса. У нас даже есть огромный гараж, которым мы почти не пользуемся, и шикарный бассейн, который мама может показать своим друзьям, когда пригласит их в гости.

Она всегда играет в игру "прими меня!", и это немного расстраивает. Я намного моложе ее, и я уже понимаю, что нас, как меньшинства, просто не принимают. По крайней мере, не со стороны большинства расистов, населяющих этот богом забытый город. Если бы у меня был пенни за каждый раз, когда кто-то называл меня "экзотичной" или говорил, что у меня такие "странные" глаза или что мои мягкие черные волосы такие "уникальные", я была бы такой же богатой, как моя мама.

Она все это знает, но просто отказывается прекращать попытки, что, я думаю, одновременно и мужественно, и печально.

Вместо того чтобы зайти внутрь, я роюсь в почтовом ящике в поисках очень знакомого черного конверта…

Да! Я достаю письмо Акиры и улыбаюсь, открывая его. Я даже ставлю на паузу свой основной металлический плейлист. Что? Это значит, что письмо настолько важно.

Держа остальную почту в одной руке, а сумку на плече, я открываю письмо от моего друга по переписке.

И да, это звучит устарело, но ее первое письмо заставило меня улыбнуться, а мне нужно было улыбаться в тот день, поэтому я ответила. Правда, я все еще

почти ничего не знаю об Акире, но это не значит, что я рассказываю ей свои самые сокровенные секреты или что-то в этом роде. Это просто то, чего я с нетерпением жду каждую неделю. И, может быть, это потому, что я жалкая, а она одна из двух моих друзей.

Д орогая Наоми,

Д олж ен ли я прекратить это? Я имею в виду, нач инать письмо с "Дорогая Наоми". Тебе не кажется, что это звучит безвкусно? Я думал об этом на днях, и почему-то это действует на меня.

В любом случае, теперь, когда мои размышления о приветствии закончились, я хочу сказать тебе, что твоя история для урока истории неубедительна. Тебе следует п одумать о Японии и периоде воюющих государств. Ты знаешь, что хочешь этого. Но ты можешь отрицать это, мне все равно.

Что ж, ты родил ась в Америке, так что, возможно, ты не считае шь себя полностью япон кой , но позволь мне настоять на этом. Сделай что-нибудь классное вместо этой старой, отрепетированной темы.

Моя учеба идет хорошо. Спасибо, что не спрос ила. Но опять же, т ы, вероятно, думае шь , что я ботаник, а от ботаников ожидают усердной учебы.

* В ставьте здесь нелестные выражения, которые в основном означают: "пошел ты, если так думаешь".*

Итак, на чем мы остановились? Верно. Моя учеба.

Мне не нравится то, чем я сейчас занимаюсь, и я подумываю о смене специальности, но я не знаю, на что я переключусь и сделаю ли я правильный выбор. Тебе когда-нибудь казалось, что ты ничего не понимае шь , а когда ты , наконец, понимае шь , двери закрыты? Это похоже на то, что ты приходишь в жизнь слишком поздно.

Или это слишком мелодраматично?

В любом случае, я не собираюсь утомлять тебя историей своей жизни. Расскажи мне о себе.

Ты все еще ешь сердца болельщиц или отрастил а яйца и бросил а?

Если это случится, не волнуйся, ты всегда можешь быть моей Юки-Онной. Или, может быть, я тв оим.

Искренне,

Акира.

Я улыбаюсь этому придурку. У него всегда были такие огромные иллюзии относительно японских духов и их злобы.

Он называет меня Юки-Онна, потому что, по его словам, я похожа на нее своей бледной кожей, розовыми губами и азиатскими глазами, которые такие темные, что кажутся почти черными. Он говорит, что у меня красота снежной женщины, призрака, которая бродила по горам в ненастные зимние дни, чтобы заманить смертных и убить их.

И с тех пор это стало нашей внутренней шуткой.

Я никогда не думала, что наши отношения с Акирой — дружба, как он это называет, — зайдут так далеко, но я рада, что он, по крайней мере, у меня есть. Даже если я до сих пор не знаю, как он выглядит.

Я подумывала о том, чтобы попросить фотографию; однако он не только откажется, но и уничтожит тот образ, который у меня уже есть о нем. Симпатичный парень, который определенно отаку и говорит о порно больше, чем нужно. Он развратил меня.

Мои ноги останавливаются у входной двери нашего дома. Он имеет широкий вход в гостиную, который находится по диагонали от кухни. Мама стоит перед манекеном с подушечкой для булавок на запястье и телефоном у уха, пока она прикалывает кусок ткани к груди манекена. Она могла бы стать генеральным директором Chester Couture, но она по-прежнему одержима манекеном дома, пытаясь придумать свой следующий шедевр.

Я прячу письмо Акиры в свою сумку, прежде чем она поднимает голову. Хотя мама знает, что у меня есть друг по переписке из Японии, мне не нравится, что она трогает его письма. Иногда мы говорим о порно, и это не тот разговор, в который я хочу, чтобы она была посвящена.

— Милая.

Она указывает на коробку с блестками, и я отдаю ее ей.

Я решаю подняться наверх, в свою комнату, и ухмыляюсь, как идиотка, при мысли о том, чтобы перечитать письмо Акиры и придумать столь же саркастичный ответ. Это наша игра.

— Нао, подожди.

Я делаю два шага вперед, но поворачиваюсь лицом к маме. Она положила телефон в карман брюк, положив редкий преждевременный конец разговору со своим помощником, адвокатом, бухгалтером. Всем, кому нужно время великого Рико Честера.

Она родилась в Японии под именем Рико Сато, но сменила фамилию, как только получила американское гражданство, когда я была ребенком.

Мама — маленькая женщина, но волосы у нее длинные, а не короткие, как у меня, и она похожа на мою старшую сестру, а не на женщину, которая меня родила. У нее безупречная кожа и красивые мелкие черты лица, которые она передала мне по наследству. Хотя в последнее время она бледнее и у нее больше темных кругов, чем обычно. У нее карие глаза, но далеко не такие большие и темные, как у меня. Что, я думаю, является чертой, которую я унаследовала от своего отца, который в ее присутствии является своего рода запретной темой.

— Как прошли занятия в школе? — спрашивает она с легким акцентом. Поскольку она из первого поколения, на самом деле она не говорит с американским акцентом, как я, но это не из-за недостатка стараний. Я думаю, то, что ты родился говорящим определенным образом, накладывает на тебя отпечаток на всю жизнь.

Я приподнимаю плечо.

— Как обычно.

Мама тянется за пачкой сигарет и отступает от манекена, закуривая одну, затем делает затяжку.

— Как насчет практики?

— Это было круто.

— Ты лжешь мне?

— Как будто я могла. Ты бы позвонила декану и узнала все подробности. Или, может быть, тренеру, раз уж она была там.

— Не дерзи мне, юная леди.

— Я не такая. Просто облегчаю тебе работу, потому что, я не знаю, ты предпочитаешь расспрашивать других обо мне вместо того, чтобы посещать какие-нибудь дурацкие игры, ради которых я надрываю задницу.

— Следи за своим языком. И это не значит, что я не посещаю их, потому что не хочу. Некоторые из нас работают, Наоми.

— Тогда возвращайся к этому.

— Нао-тян…

Мой желудок переворачивается всякий раз, когда она называет меня таким милым тоном. Я как будто снова стала маленькой девочкой, когда мама была моим миром.

Пока красная ночь не разрушила его.

Она медленно приближается, выпуская в воздух струю никотина.

— Ты злишься на меня?

— Я не знаю, мам. Может быть, так оно и есть.

Она гладит меня по руке.

— Мне жаль. Я знаю, что в последнее время я почти не бываю рядом. Но это все для тебя.

— Нет, мам. Нет. Не оправдывайся тем, что это для меня. Это перестало быть для меня после того, как ты купила этот дом и обеспечила наше будущее. Теперь это только для тебя.

Она опускает руку, и хотя это больно, и я хочу, чтобы она снова утешила меня, я прекрасно понимаю, что это бесполезно. Мама всегда будет делать то, что она считает лучшим, не заботясь о том, какие результаты это принесет в мою жизнь.

— Однажды ты все поймешь. По крайней мере, я надеюсь, что ты это сделаешь. — Она улыбается с оттенком поражения. — Иди приведи себя в порядок, пока не пришла доставка. Я заказала из итальянского ресторана.

— По какому случаю?

Хотя я втайне рада, что она сегодня ужинает дома, я удивлена, что она не организовала где-нибудь какой-нибудь ужин со всеми своими коллегами и деловыми партнерами.

— Почему у меня должен быть повод поужинать со своей дочерью?

Она снова улыбается, но все еще с ноткой поражения, или это печаль?

Я недолго размышляю над этим, потому что она тушит сигарету в пепельнице и возвращается к своей работе.

Я, однако? Я не могу сдержать головокружения, которое испытываю при мысли об ужине с ней. Может быть, в конце концов, нашу маленькую семью не так уж трудно спасти.