ГЛАВА 31

Наоми

Я по глупости во что-то поверила.

Тот факт, что я сильная.

Это далеко от истины. Иначе я бы не плакала несколько часов после того, как узнала самую большую ложь в своей жизни. Это боль, которую я никогда раньше не испытывала, даже во время красной ночи. Это как свободное падение к солнцу и сгорание перед тем, как упасть на дно. Это все равно что умирать, не имея возможности выразить свою боль.

Когда я сижу в своей неподвижной машине, вцепившись в руль, я оплакиваю ту часть себя, которая видела свет лишь некоторое время, прежде чем он погас. Часть, которая даже не должна была увидеть свет. Себастьян вырвал его только для того, чтобы сжечь ему крылья и оставить падать навстречу смерти.

Но больше всего я скорблю о своей наивности. С тех пор, как я была ребенком, я поставила перед собой задачу построить стену между мной и миром. И все же я так легко позволила ему проникнуть внутрь.

Я недостаточно боролась с ним.

Но это не потому, что я этого не хотела. Это было больше потому, что я не могла. В конце концов, у нас запутанные отношения, и даже в самых смелых мечтах я никогда не думала, что такая связь может быть фальшивой.

По-видимому, это возможно.

И я дура, что верю в обратное.

К тому времени, как наступает полдень, я заканчиваю устраивать вечеринку жалости на одной из уединенных лесных дорог.

Мне придется как-то пережить это.

Мне необходимо. В противном случае это сломит меня за чертой невозврата.

Протерев лицо салфетками, я жму на газ и направляюсь домой.

Каждый раз, когда я думаю о сцене в кафетерии, на меня накатывает новая волна слез, и мне приходится глубоко дышать, чтобы остановить их.

Может быть, мне суждено было быть только одной, и я просто веду проигранную битву. Когда я выезжаю на дорогу к своему дому, я замечаю позади себя черный фургон. Мое сердце колотится, когда я прищуриваюсь, но я все равно не могу разглядеть ни одного лица через их тонированное стекло.

Воспоминания о двух мужчинах из сегодняшнего утра нахлынули на меня снова. Жаль, что я не запомнила их номера, чтобы знать, были ли это те же самые люди.

Я сильнее жму на газ и обгоняю несколько других машин. Но я их не теряю. На самом деле, они становятся все более настойчивыми в том, чтобы оставаться на той же полосе, что и я, прямо за мной.

О, Боже.

Они охотятся за мной.

Мое горло сжимается, а сердце бьется быстрее, пока все, что я слышу, — это низкое жужжание. Мои пальцы дрожат на руле, и я продолжаю пытаться вырваться из них. Я подумываю о том, чтобы позвонить в 911, когда приближаюсь к выходу, ведущему к моему дому, но они проносятся мимо меня.

Я испускаю долгий, мучительный вздох, даже когда всю дорогу домой смотрю в зеркало заднего вида. Я останавливаюсь на нашей подъездной дорожке и достаю свой телефон. Несмотря на все, что произошло, осколки моего разбитого сердца сотрясаются, когда я обнаруживаю несколько пропущенных звонков от Себастьяна за последние пару часов.

Бесполезно думать о себе выше этого, если мое сердце жаждет услышать от него хоть слово.

Что-нибудь.

Но я не такой идиотка. Я никогда ей не буду.

Игнорируя его звонки, а также несколько звонков от Люси, я решаю выключить свой телефон. Как раз в тот момент, когда я собираюсь это сделать, на моем экране загорается еще один.

Кай.

После того, что он сказал мне о возможности смерти моего отца, мы почти не разговаривали. Я предположила, что он не хотел сообщать мне больше плохих новостей. В свою очередь, я не настаивала, поэтому больше никаких новостей не получала.

Прочищая горло, я отвечаю:

— Привет.

— Привет, Наоми. — Его голос звучит легко, не так серьезно, как в прошлый раз.

— Все в порядке?

— Да. Вообще-то, у меня, возможно, есть для тебя хорошие новости.

Я выпрямляюсь на своем месте, в горле пересыхает от ощутимого привкуса возбуждения.

— Что?

— У меня была встреча с несколькими другими людьми, которые присутствовали в ту ночь, когда была сделана эта фотография. Очевидно, твоя мать покинула клуб с другим мужчиной, а не с тем, которому принадлежала машина, которую мы опознали ранее.

— И… ты знаешь, кто он такой?

— Я ещё разбираюсь. Дай мне немного времени, и я смогу найти его.

В моей груди становится легче, даже если все это может быть дымом и зеркалами. В конце концов, Кай мог бы найти этого человека и узнать, что он тоже мертв. Или, может быть, мой отец на самом деле тот человек, который уже умер, и я просто гоняюсь за иллюзией.

Но мне все равно.

Пока есть надежда воссоединиться с папой, я буду держаться за нее обеими руками.

— Спасибо, — бормочу я.

— Не благодари меня, пока я не приведу его к тебе. Или, может быть, я отведу тебя к нему, если обстоятельства позволят.

— Это было бы здорово. — Я сглатываю, глядя в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что там никого нет. — Кай…

— Да?

— У меня есть подруга, которая думает, что за ней следит машина, должна ли она позвонить в полицию?

Он замолкает, несколько секунд не доносится ни звука, пока я не думаю, что его там больше нет, но затем он спрашивает своим серьезным тоном: — Она видела лицо того, кто за ней следит?

— Нет.

— Номерной знак?

— Нет… — Я слишком нервничала, чтобы сосредоточиться на этом.

— Что-нибудь конкретное?

— Это был просто черный фургон. Это уже второй или третий раз, когда она его видит.

— Звонить в полицию бессмысленно, если у нее нет чего-то, подтверждающего ее заявление. Номерной знак — это самое меньшее, что она должна предоставить.

— Я понимаю.

— Твой подруга напугана? Чувствуешь угрозу?

— Немного.

Много.

— Она кого-нибудь подозревает?

— Это могут быть люди из прошлого ее родителей.

— Может быть, тогда тебе стоит держаться от нее подальше.

— Я… сделаю это.

Я внутренне усмехаюсь при мысли о том, чтобы дистанцироваться от самого себя. Мне бы сейчас этот вариант понравился больше всего на свете.

Закончив разговор с Каем, я выхожу из машины и волочу ноги к дому.

Я хочу упасть в обморок и проспать до завтра.

Или до следующей неделе, если это возможно.

Потом я вспоминаю мамины темные круги под глазами и бегу обратно к машине, беру снотворное, которое купила сегодня утром, и захожу внутрь.

Я направляюсь в ее комнату, что для меня чертовски редко. Но я думаю, что прямо сейчас мне просто нужна моя мама.

Прямо как в ту красную ночь.

По иронии судьбы, на самом деле мы не так уж близки, но она единственный человек, к которому я обращаюсь в самые тяжелые моменты.

Ее спальня заполнена эскизами моделей, а посередине у нее стоит манекен, одетый наполовину в черное, наполовину в белое, как злой парень из "Бэтмена". Бесчисленные экземпляры брошюр ее дома моды разложены на кофейном столике, и я не могу сдержать улыбку, вспоминая, как далеко она продвинулась. Она начала с нуля и проложила себе путь к вершине исключительно благодаря своей целеустремленности и амбициям. И уже одно это внушает благоговейный трепет.

Полагаю, на кровати лежит несколько свадебных платьев из ее новой коллекции. У Chester Couture есть самые востребованные свадебные платья, и не каждый может себе их позволить. Мама уделяет особое внимание их дизайну больше, чем чему-либо еще.

Я останавливаюсь, когда вижу красные капли на одном из них.

Пожалуйста, скажи мне, что она не уколола себе пальцы. Или, что еще хуже, она переутомлялась до тех пор, пока у нее не пошла носом кровь.

Я направляюсь в ванную и поднимаю руку, собираясь постучать. Звук вздыхания останавливает меня на полпути. Это так грубо и навязчиво, что у меня покалывает в ушах.

Моя дрожащая ладонь толкает дверь, и сцена передо мной разрезает меня пополам. Мама сидит на корточках перед унитазом, ее рвет. Но это не та часть, которая заставляет мои пальцы разжаться, позволяя бутылке упасть на пол. Это кровь, пачкающая ее руки, когда она хватается за унитаз. Это алые дорожки на ее щеках, когда ее рвет кровью.

— Мама! — Я бегу к ней и приседаю рядом с ней. — Что происходит? Ты в порядке?

Она вздыхает еще несколько раз, звук становится громче и уродливее с каждой секундой.

Я кладу дрожащую ладонь ей на спину, не зная, как я должен реагировать в такой ситуации. Ее рвет прямо кровью, и она разбрызгивается по всему белому керамическому унитазу.

Я трясущейся рукой достаю свой телефон.

— Я… я собираюсь вызвать скорую.

Она качает головой и указывает на полотенце. Я роняю свой телефон, прежде чем схватить полотенце и отдать ей. Она медленно вытирает лицо, ее дрожащая рука едва держит полотенце.

Я помогаю ей встать, и она опирается на меня, чтобы дотянуться до раковины. Она умывается и чистит зубы, а я стою и смотрю на нее так пристально, как будто вижу ее впервые. С каких это пор моя мама стала такой худой, что ее ключицы выступают из-под майки?

С каких это пор ее темные круги стали настолько заметными, что под глазами появились тени?

Кроме того, почему она такая бледная, а ее губы потрескались?

Мрачный ореол опускается на ванную, разлагаясь по углам и вызывая у меня зловещее ощущение.

— Мама… Должна ли я отвезти тебя к врачу?

— Нет. Я в порядке. — Ее голос низкий, измученный, как и ее внешность.

— Но тебя только что рвало кровью. По-моему, это выглядит не очень хорошо.

Она вытирает лицо, и хотя крови уже нет, оно выглядит нездоровой.

Это неправильно.

Все так и есть.

— Пойдем со мной. — Она указывает на комнату головой, и я следую за ней, мои шаги неуверенны, и мои конечности едва удерживают меня на ногах.

Почему я чувствую себя заключенной, приговорённой к смертной казни, которою ведут на гильотину?

Мама усаживает меня на диван рядом с собой и берет обе мои руки в свои.

— Мне жаль, что тебе приходится узнавать об этом таким образом, Нао-тян. Я хотела, чтобы ты и я были более подготовлены.

— Более подготовленны к чему? — Я едва могу говорить из-за комка в горле.

— У меня рак желудка. Поздняя стадия. Врачи сказали, что у меня есть в лучшем случае несколько месяцев. В худшем случае несколько недель.

Мои губы приоткрываются, и мне хочется рассмеяться.

Я хочу, чтобы это была неприятная шутка, чтобы я могла рассмеяться, но звука не получается. Мое зрение становится размытым, и мама превращается в тень, когда я смотрю на нее сквозь слезы.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь, мама.

— Мне так жаль, Нао-тян. Я узнала об этом недавно и не хотела тебя волновать, но, возможно, я просто была эгоисткой. Ты наконец-то веселилась и жила, и я не хотела тебе это портить. Но ты была права, это твоя жизнь, и ты должна знать, что в ней происходит.

Я отчаянно качаю головой, отчего слезы градом катятся по моим щекам. Когда мне было пять лет, я впервые столкнулась со смертью, когда один из наших соседей в Чикаго, мистер Престон, скончался во сне.

Я спросила маму, что значит умереть, и она сказала, что это когда люди попадают в небо, и никто больше их не видит. Она сказала, что тоже умрет. Мы все это сделаем. Я помню, как плакала и кричала на нее, чтобы она взяла свои слова обратно, потому что мамины слова были законом в моей голове. Она никогда не лгала мне и никогда не выдавала ложную правду. Она даже не позволила мне поверить в Санту, бугимена или зубную фею. Она никогда не рисовала для меня мир в ярко-розовых тонах.

Поэтому, когда она сказала, что в конце концов умрет, я поверила в это и возненавидела это. Я целыми днями плакала во сне, думая о том, что она умрет, как мистер Престон из соседнего дома.

Теперь я та маленькая девочка, которая снова и снова качает головой, не желая, чтобы ее слова были правдой.

— Возьми свои слова обратно, мам.

— Нао-тян…

— Пожалуйста, пожалуйста, возьми свои слова обратно. Пожалуйста, не говори, что ты уходишь. Пожалуйста, скажи мне, что твое время еще не пришло и что доктор допустил ошибку.

— Милая… — Она обнимает меня, ее голос дрожит. — Мне так жаль.

Моя голова лежит у нее на груди, и она дрожит. Или, может быть, так оно и есть. Может быть, дело в нас обеих.

Я даже не знаю, чье сопение эхом разносится в воздухе или чьи соленые слезы я чувствую на вкус.

Все, что я знаю, это то, что я не могу остановить волну горя, которая захватывает меня, пока это единственное, чем я могу дышать.

Предательство Себастьяна смешивается с новостями о маминой болезни и затягивает меня в пучину. Звук моих разрывающихся внутренностей так громко отдается в ушах, что я на мгновение оглушаюсь. Шумы и движения размываются на заднем плане, и трудно сосредоточиться.

Боль, пронзающая мою грудь, настолько сильна, что мое кровоточащее сердце не в состоянии принять все это и разлетается на миллион непоправимых осколков.

Мама гладит меня по спине, как она делала во время красной ночи. Она шепчет успокаивающие слова по-японски и говорит мне, что любит меня. Прямо как в ту ночь.

И мне хочется кричать.

Я хочу ударить судьбу в лицо за то, что она была такой жестокой.

— Я уже нотариально заверила свое завещание, — тихо говорит она, хотя ее голос немного надломленный, немного усталый, немного… мертвый. — Ты унаследуешь дом моды, мою собственность и все акции, которые я приобрела за эти годы. Я попросила Аманду помочь тебе, если ты хочешь возглавить Chester Couture, но если ты этого не хочешь, ты можешь назначить исполняющего обязанности генерального директора и просто судить о них по их работе. Но что бы ты ни делала, не исчезай из исполнительного совета, они будут думать о тебе как о слабой и невежественной. Некоторые из этих режиссеров ничего не смыслят в искусстве и моде, поэтому не позволяй им влиять на какие-либо творческие решения. Поверь мне, они попытались бы запугать тебя и—

— Мама… — Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. На ней серьезная маска, деловая маска, которая всегда заглядывает на сто лет вперед.

— В чем дело, Нао?

— Меня все это не волнует. Разве мы не можем… разве мы не можем получить второе мнение?

— У меня было и третье, и мои возможности продолжают уменьшаться.

— Разве ты не можешь сделать операцию или что-то в этом роде?

— Опухоль не может быть прооперирована из-за низкой выживаемости, связанной с ней тканей.

— Как насчет химиотерапии?

— Я боюсь, что для этого тоже слишком поздно.

Рыдание вырывается из моего горла. — Как… как ты можешь так спокойно относиться к этому? Как ты можешь говорить о завещании, бизнесе и черт знает о чем еще?

— Потому что ты остаешься, Нао. И я хочу убедиться, что у тебя есть все, что тебе нужно.

— Все, что мне нужно, чтобы жить без тебя?

Она убирает мои волосы за ухо и слегка улыбается.

— Ты достаточно взрослая.

— Я никогда не буду достаточно взрослой, чтобы жить без тебя, мама.

— Раньше я тоже так думала. Когда я была беременна, ты была непослушным зародышем, который пинал меня день и ночь, чтобы привлечь к себе внимание. Однажды куча незнакомцев окружила меня в супермаркете, просто чтобы посмотреть, как забавно ты двигаешься в моем животе, и я хотела отогнать их от тебя, забрать тебя и убежать. И я это сделала. Я изо всех сил старалась защитить тебя от всего мира. Возможно, это связано с тем, что я иммигрант и мне приходится приспосабливаться к культуре, настолько отличающейся от моей, но мне было трудно доверять кому-либо, даже своим няням. После того, что случилось с Сэмом, я решила, что не могу расстаться с тобой, и это, возможно, стало слишком удушающим для тебя. Это потому, что я думала, что ты будешь слишком уязвима в этом мире без меня, и в каком-то смысле я все еще верю в это. Но я также вижу, насколько ты отчаянно независима. Как искренне ты любишь и заботишься, даже если ты этого не показываешь. Ты напоминаешь мне меня саму, когда я была моложе, и если это что-то значит, я уверена, что у тебя все получится.

Поток слез покрывает мои щеки.

— Я не хочу, мам. Пожалуйста… Пожалуйста, не уходи… Ты — все, что у меня есть.

Ее губы сжимаются, прежде чем она делает глубокий вдох.

— Есть еще отец, которого ты искала с тех пор, как была маленькой девочкой.

— Ты… знала?

— Конечно, я знала. Ты положила бумажку с этим желанием в шар, когда мы ездили в Китай в прошлом году.

— Он мне… не нужен, если ты останешься. Я перестану его искать, обещаю.

— Он тебе не нужен, даже если я не останусь.

— Он жив?

— К сожалению.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что он опасный человек. Нао-тян, причина, по которой я переехала из Японии в Штаты, заключается не в социальных обстоятельствах. Я сделала это, чтобы избежать его и его влияния. Если бы я осталась, ты была бы воспитана в развращенном образе жизни, где тебе приходилось бы каждый день бороться за свою жизнь.

— Тогда почему ты была с ним? Почему ты родила меня?

— Тогда я была простой девушкой из консервативной семьи. Мои родители родили меня в преклонном возрасте и неустанно работали в своем маленьком круглосуточном магазине, чтобы свести концы с концами. Затем вошел твой отец, угрожая их бизнесу и их бедным старым сердцам. Мои родители были не единственными его целями. Все в нашем районе были такими. Я была настолько защищена и не обращала внимания на мир, что у меня было ложное чувство величия, и я думала, что смогу противостоять ему и его тирании. Я верила в глупый миф о том, что хорошее всегда перевешивает плохое, но меня ждал жизненный урок. Такие люди, как твой отец, знают только, как брать и брать, пока ничего не останется позади. Но он знал, как играть с моими молодыми и глупыми эмоциями, надо отдать ему должное.

К счастью, я начала узнавать его повадки и поняла, что с ним я не в безопасности. Как только я узнала, что беременна тобой, я не раздумывала дважды, прежде чем уйти. Ты дала мне новый старт, Нао. Я восстановила силу, которую он медленно вытягивал из меня. Я стояла выше его газового освещения и оскорбительного поведения, благодаря тебе. Удержать тебя было несложно. В конце концов, ты — единственное, что я могу назвать своим.

Слезы не прекращаются, пока я слушаю ее ностальгический рассказ о былых временах. Я хотела бы протянуть руку к ее молодому "я" и обнять ее, но поскольку я не могу, я крепче обнимаю ее в молчаливом знаке поддержки.

Нормальные люди не переживут того, что сделала моя мама. Они не используют это как силу, чтобы подняться на вершину, несмотря на то, что многие шансы против них.

Чувство вины цепляется за мое горе и затягивает меня на дно. Если бы я знала, что мой отец был ее кошмаром и что он причинил ей боль, я бы не искала его. Я бы не причинила ей вреда, постоянно расспрашивая о нем.

— Дело в том, что твой отец не очень хороший человек, Нао, и он далек от идеального образа, который ты создала о нем в своей голове. Если ты когда-нибудь любила меня, ты забудешь о нем и перестанешь его искать.

— А… те мужчины с сегодняшнего утра имеют к нему какое-то отношение?

Она колеблется, прежде чем издать утвердительный звук.

— Почему они были здесь?

— Это люди твоего отца.

— У него есть люди?

— Их было много, и эти двое, возможно, были самыми искушенными из всей компании.

— Они пришли, чтобы побеспокоить тебя?

— Чтобы запугать меня, чтобы я признала, что ты его.

— Он не знает обо мне?

— Я солгала ему и подделала тест ДНК, который показывает, что ты не его дочь, но он все еще подозревает меня, даже после всех этих лет. Он все еще хочет наложить на тебя свои грязные лапы, но я буду бороться до самой смерти.

— Ты ненавидишь его так сильно, потому что он опасен или потому что он… причинил тебе боль?

— И то, и другое.

— Насколько сильно он причинил тебе боль? — Мой голос срывается от сокрушительного чувства вины.

— Сильно. Он не делал этого физически, но он разрушил мое наивное сердце. Хотя, наверное, я должна быть благодарна за это. Если бы не его эмоциональное насилие, я бы не добралась до того, где я нахожусь сегодня. И все же я бы никогда не позволила ему приблизиться к тебе. Вот почему я все время переезжала с места на место и даже предложила в следующий раз поехать в Калифорнию. Я пыталась вырваться из его лап, но он всегда находил тебя.

— Но он же не знает, что я его дочь.

— О, он знает. Я не знаю почему, но чем больше я отрицаю это, тем больше он одержим тобой. Особенно в последние пару месяцев.

— Он… он хочет встретиться со мной?

— Он уже сделал это, Нао-тян. Ты просто его не помнишь.