Глава 2

Ну вот и настал тот самый день. Сегодня я либо исчезну навсегда, либо очнусь уже в другом теле, в другом времени, в другом мире. Скорее бы, хотя, конечно, и потряхивает. Последние несколько недель дались особенно тяжко. Почти всё время провёл с надетым на голову шлемом футуристического вида, посредством которого в мою многострадальную голову загружали информацию. Голова болела так, что хотелось её оторвать и отбросить куда подальше. И обезбаливающие препараты принимать нельзя. Мог произойти сбой при загрузке. Зато теперь, если всё пройдёт благополучно, мне надо лишь сосредоточиться и мысленно послать запрос в свой мозг и любая из имеющейся информация будет доступна. Хорошая технология, но, фактически, никому не доступная. Вся проблема в том, что после такой загрузки мозг долго не живёт. От силы несколько месяцев, да и то в случае нахождения под наблюдением специалистов. Со мной всё проще, мне здесь не жить, а там все знания будут уже полностью моими.

За пару часов до заброски ко мне пришли Борис с Леонидом. Мы обнялись. В глазах у них стояли слёзы.

— Ну что, прощайте, братья, — у меня у самого комок стоял в горле и в глазах щипало, — Спасибо вам за всё что вы для меня сделали. Простите, если что было не так. Присмотрите там за могилками.

— Прощай, брат, — Болек всхлипнул, как когда-то давно в детстве, — тебе спасибо за всё, что ты для нас сделал. Прости, если когда обидели чем-то тебя. Мы всё сделаем. И за твоими присмотрим и тебя никогда не забудем.

Лёлик молча обнял меня и, прильнув к уху, тихо прошептал: — как очнёшься, вспомни про письмо.

— Пора, — профессор, заглянувший в дверь, был немногословен.

И вот я лежу в камере переноса на довольно удобном ложе весь опутанный проводами, обклеенный датчиками, с воткнутыми в вены катетерами, а на голову мне опускается шлем с глухим забралом. Сознание медленно уплывает, пропадает ощущение тела, наступает какое-то умиротворение, которое через мгновение взрывается адской болью. Даже не так. Не болью, а БОЛЬЮ. При этом не понятно, что именно болит. Боль не локализована где-то, она повсюду. Кажется, что ты плывёшь в этой самой боли. Хочется кричать. И даже не кричать, а вопить от боли, но и этого сделать не получается, потому что кричать то, по сути, нечем. Болит не тело, болит само сознание. И ты не можешь ни думать, ни осознавать себя. Существует лишь БОЛЬ. И ты пронизан ею, и ты живёшь в ней.

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Боль, всепоглощающая боль вдруг схлынула, затаилась где-то в глубине сознания, а на смену ей пришёл СВЕТ. Он был повсюду, обтекал сознание, лаская в своих нежных потоках. Внезапно свет начал как-будто уплотняться. Я не видел это, я это чувствовал. Свет превратился в крохотную точку и эта точка ослепительного света вошла в моё сознание и растворилась в нём. И наступил покой.

— Дядька Андрей! Дядька Андрей! — пронзительно громко закричал тоненький девчачий голос на мою попытку открыть глаза, — Витюша очнулся.

Моя попытка увидеть крикунью не увенчалась успехом. Вернее не так, увидеть то я увидел, вот только глаза при этом так и не смог открыть. Лишь сквозь окружающую тьму проступил чуть светящийся силуэт человеческой фигуры.

— Ох, ты ж, господи Пресвятая Богородица! Слава Богу в себя приходить начал! — вместе с мужским голосом а поле, так сказать, зрения появился второй силуэт, повыше первого, — беги, дочка, за Шэн-ли и за бабкой Дарьей.

Так, надо прийти в себя. Похоже, что перенос прошёл нормально и я нахожусь в теле брата своей бабушки, который должен был умереть. Попробую добраться до памяти рецепиента (тьфу, ты, блин, сказывается долгое общение с умниками из лаборатории). Так, что мы имеем? А имеем мы пятнадцатилетнего раздолбая, зачем-то полезшего на кедрач. Хотя понятно, зачем. Решил для сестрёнки достать из дупла маленького соболька. Ну и, как и следовало ожидать, сорвался с высоты и хорошо приложился головой об корневища. Видимо это и привело к коме и последующей смерти. Но это в той, другой реальности. Теперь здесь я, а значит, как говорится, будем жить.

Так, теперь надо сосредоточиться на своём новом теле и понять, наконец-то, почему я не могу открыть глаза, но, тем не менее, вижу светящиеся силуэты. Прям как-будто аура. Так, стоп! АУРА! Блин, это что, получается что либо носитель обладал экстрасенсорными способностями, либо они появились уже у меня после переноса? Так-так-так, думаем. При переносе я ощущал боль (быррр, лучше не вспоминать), а потом появился свет, который вошёл в моё сознание и растворился в нём. Судя по памяти носителя прежде у него не было никаких таких способностей. Это что же, получается что процесс переноса ещё и делает экстрасенсом? Да уж, как пишут на сайтах альтистории, это рояль и рояль не маленький. А, учитывая то, что мне буквально вбили в память, то это уже просто рояльный оркестр. Осталось только дождаться полного слияния сознания и выяснить, что из тех знаний сохранилось после переноса. Ну и исполнить, так сказать, священный долг всех попаданцев. Как шутили на форумах альтистории, каждый уважающий себя попаданец обязан перепеть Высоцкого, приделать к танку (ха-ха) промежуточную башенку и изобрести командирский патрон (ха-ха-ха). Ну да всему своё время, а пока надо приходить, так сказать, в нового себя.

Пока я предавался размышлениям появился новый светящийся силуэт. Вроде и похож на те, что были прежде, но всё же чем-то отличается. Силуэт ни слова не говоря подошёл ближе и от него в мою сторону протянулись два отростка. Ага, это он руки ко мне протягивает. И тут я почувствовал прикосновение чьих-то пальцев к своему лицу. И это было первое тактильное ощущение в новом теле. До этого я вообще ничего не ощущал. Между тем пальцы легли на мои веки и плавно подняли их. Глаза ослепило от света и я смог разглядеть сквозь проступившие слёзы размытые очертания склонившегося надо мной человека.

— Халасо, осень халасо, — с явным китайским говором произнёс пришедший. Он убрал руки и глаза опять закрылись, но теперь уже я сам, хоть и с трудом, смог их открыть. Свет слепил и приходилось промаргиваться, чтобы хоть что-то увидет.

— Ну-тка, погодь, Витюш, глаза то я твои протру, — произнес, судя по голосу, тот самый дядька Андрей и склонился ко мне с какой-то тряпицей в руках. В это самое время из-за двери послышались чьи-то торопливые шаги и запыхавшийся женский голос.

— Уф, Настёна, скаженная. Да нешто я могу поспеть за тобой. Погодь дух переведу, а то аж сердце зашлось.

— Не торопись, Дарья Степановна, всё у нас в порядке. Тут Шэн-ли пришёл в аккурат перед тобой, говорит что всё хорошо, — дядька Андрей выглянул за дверь встретить пришедших. Из-под его руки проскользнула фигурка в сарафане и со слезами метнулась ко мне.

— Витюшенька, братик, ожил наконец-то. А я так боялась, так боялась. Я звала, звала тебя, а ты лежишь и не говоришь и почти не дышишь, — девчонка уткнулась лицом мне в грудь и заревела в полный голос.

— Ну, будя тебе мокроту разводить, будя, — сказала подошедшая статная женщина, — раз очнулся, значит выкарабкается. Дай-ка я тебя, соколик, посмотрю.

С этими словами она села туда же, где до неё сидел китаец и начала ощупывать мою голову, шею. Потом попросила повернуть меня на бок и прошлась руками вдоль позвоночника. Что интересно, аура у неё переливалась всеми цветами радуги. У остальных тоже были различные оттенки ауры, но у неё это было видно особенно.

Меня вновь положили на подушку и я увидел внимательный взгляд пронзительно зелёных глаз, направленный на меня. Сколько мы так смотрели друг другу в глаза не знаю, но раздавшееся покашливание дядьки Андрей заставило разорвать зрительный контакт.

— Хм, интересно, — задумчиво произнесла бабка Дарья (хотя какая там бабка. На бабку она возрастом точно не тянула. От силы лет 55 на вид, не больше), — чудны дела твои, Господи.

Снова раздалось покашливание и дядька Андрей спросил у целительницы (а больше никем пришедшая не могла быть)

— Ну, что скажешь, Дарья Степановна? Как он?

— Всё с ним будет хорошо, — по доброму улыбнувшись ответила она, — теперь, — выделила это слово, — с ним точно всё будет хорошо. Сейчас дам ему отвар, чтобы спокойно поспал и сил набирался, а вы жидкую наваристую мясную похлёбку ему сготовьте, чтобы как проснётся мог ей попить. Да много сразу не давайте. Попервости пол кружки и будя. Ежели удержит в себе, то чутка погодя ещё столько же дайте. А там и по полной поите. Подай-ка мне, Настёна, суму мою.

Достав из сумы стеклянную бутылку с деревянной пробкой целительница отлила из неё в кружку какую то чёрную, как дёготь, жидкость. Затем взяла чистую тряпицу, смочила в той самой жидкости и поднесла к моим губам. Едва влага коснулась губ как я почувствовал страшную жажду. Казалось что я весь изнутри полностью высох и сейчас просто осыплюсь пеплом. Протерев влажной тряпицей мне иссохшие губы тётка (так буду ей называть, на бабку она не очень то и похожа) Дарья выжала несколько капель в приоткрытый рот. Боже, какое это было наслаждение. А когда в пересохшее горло устремился тоненький ручеёк жутко горькой жидкости, то я понял, что ничего слаще до этого ни в той ни в этой жизни не пил. Хотелось пить и пить этот нектар, но увы, много мне не дали. Накатила какая-то тяжесть, глаза закрылись и я провалился в сон. Именно в здоровый спокойный сон, а не в мрачное забытьё.

А в это время во дворе состоялся очень интересный разговор.

— Спасибо тебе, Дарья, — дядька Андрей склонил голову в знак благодарности, — я как на промысел пойду, так тебя отблагодарю дичинкой.

— Погодь, Андрей, пустое то, — задумчиво глядя на дверь избы сказала целительница, — я что тебе сказать хочу. Дар, похоже, пробудился у крестника твоего. Пока слабенький, но может и развиться. Так что ты его ни к чему не принуждай, пусть сам свой путь сыщет. И пусть к нему походит китаец Шэн со своими иглами. Хуже не будет. А и пойду я. Будь здравым, Андрей. Завтра поутру зайду проведать.

— Ох, ты ж, господи, — дядька Андрей перекрестился, — откуда ж взялся то, тот дар?

— То я не знаю, — ответила Дарья, — часто Дар просыпается, когда человек побывал за гранью и вернулся, как крестник твой. Иной раз он по наследству передаётся. А был ли кто у него в роду с Даром или нет, того мы не знаем. Сам знаешь какого он с сестрой своей Анастасьей рода.

— Я то знаю, а вот откуда это знаешь ты? — прищурившись, словно целясь, спросил дядька Андрей, в прошлом старший урядник Донского казачьего войска Селевёрстов, денщик при подполковнике Головине Михаиле Николаевиче.

— Охолонись, Андрей Григорьевич. То только ты да я знаем. Мать их, царствие ей небесное, незадолго до смерти рассказала, да просила присмотреть за детьми и помочь им, коль нужда такая будет.

С этими словами целительница повернулась и неспешно пошла к себе домой, оставив во дворе задумчивого дядьку Андрея.

Проснулся я от того, что почувствовал на себе чей то взгляд. Довольно странное ощущение. Как будто кто то чуть заметно касается тебя. И это прикосновение было каким-то добрым, что ли. Не открывая глаз я опять увидел светящийся силуэт и попытался сосредоточиться на нём. Судя по всему это была моя молодая бабушка Настя. Хотя, наверное, надо прекращать называть её бабушкой. Здесь и сейчас она совсем ещё девчонка, а я, если не вдаваться в подробности, её родной брат. Но сколько же от неё исходило любви, нежности и радости, но смешанной с тревогой. Хм, это что, я уже эмоции различаю? Так, надо прекращать расстраивать сестрёнку и открывать глаза. Больше мне, пока, никакие части тела не подчинялись. Блин, это что, я всё делал под себя? Опять, как сразу после аварии? И ей приходилось убирать за мной и мыть меня? Бедненькая моя, досталось же тебе. Ну да, надеюсь, это ненадолго. Профессор и Болек и Лёликом говорили, что адаптация продлится не более месяца, а потом сознание полностью возьмёт тело под контроль.

— Ой, Витюшечка, проснулся, — едва я открыл глаза как меня буквально затопила волна счастья, — а я тебе бульон сварила, как бабка Дарья велела. Сейчас принесу и ты покушаешь.

Настя метнулась за занавеску, которой была отгорожена моя лежанка и, буквально, тут же вернулась, неся в руках кружку.

Приподняв мне голову она поднесла к моим губам край посудины и тут мне в нос ударил аромат наваристого бульона. Оказывается до этого я вообще не чувствовал никаких запахов. Честно говоря и дальше бы мне их не чувствовать. Вместе с ароматом вкуснейшего варева в нос шибанул поток других запахов, и не все они были приятными. От неожиданности у меня даже дыхание перехватило. Настя, увидев это, не на шутку испугалась. Её аура в районе груди полыхнула тревожно-красным. Захотелось как то её успокоить, обнять, погладить по голове.

И тут произошло совсем уж непонятное. Я увидел своим вторым (буду его так называть) зрением, как от меня в сторону Насти потянулась словно бы ветка дерева. Своими веточками-отростками она огладила девочку по голове и, прикоснувшись к исходящему из груди красному мерцанию, влила в него светло-золотистого света. Мерцание успокоилось и, как прогорающий огонь, постепенно сошло на нет. Тревога в глазах Насти тоже пропала.

— Ой, прости, братик, тебе, наверное, горячо, — и она начала, смешно наморщив нос, дуть в кружку. Затем попробовала губами варево и опять поднесла мне ко рту. Теперь я уже был готов и отреагировал спокойно, а через мгновение мне в рот потекла тоненькая струйка бульона. Блин, а глотать то я не могу. Не получается. Вчера тётка Дарья свои отвар вливала в меня, что называется, самотёком. Вкуснейший бульон, тем временем, потёк мне на подбородок и на шею. Ну, ё-моё! Жалко то как. И тут я неосознанно сделал небольшой глоток. Ура!!! Заработало!!! А сколько радости было в глазах Насти, когда я выпил все пол кружки.

Я лежал прикрыв глаза и с меня потоками тёк пот. Как в бане в парной. И это с пол кружки бульона. Голова наполнилась тяжестью и клонило в сон. Тут я почувствовал присутствие ещё одного человека. Похоже тётка Дарья пришла. Больно уж аура у неё характерная.

— Здравствуй, Настёна, — послышался знакомый голос целительницы, — ну как вы тут? Как наш болящий? И чегой-то дядьки твоего не видать.

— Ой, здрасти, бабка Дарья, — радостно вскинулась Настя. Похоже ойкать у неё войдёт в привычку, — всё хорошо у нас. Я шулю* сварила и Витюшу бульоном напоила. Как вы велели, пол кружки дала. А он всё сам выпил и его не стошнило. Только потом весь исходит. Уж я его вытирала-вытирала, а он всё идёт и идёт. А дядька Андрей в Чагоян уехал с ранья. Шкуры и мёд повёз сдавать, да новости узнать. Обещал к вечеру вернуться.

— Ну, давай посмотрим твоего Витюшу, — с этими словами тётка Дарья откинула занавеску и подошла к изголовью. Прикрыв глаза она протянула к моей голове раскрытые ладони и остановила их сантиметрах в 10 от меня. Своим вторым зрением я увидел, как в мою сторону от её рук потянулись тоненькие светящиеся веточки (хотя точне было бы назвать их щупальцами, но это звучит немного не приятно). Это что, она собралась залезть ко мне в голову? Ага, счаззз. Сосредоточившись, я протянул навстречу свои ветви, а они были заметно ярче и толще, и мысленно слегка шлёпнул ими по чужим. Ха, шок, это по нашему. Глаза целительницы распахнулись. Никогда не видели глаза размером с блюдца? А я вот увидел. Тётка Дарья с обалдевшим видом плюхнулась на стоявшую рядом с моей лежанкой табуретку. Ошарашенно покачав головой она певуче произнесла

— Силёооон. Нечего сказать. Такой силы я ещё не видала. Ну всё-всё, прости старую, — она приложила свою ладонь к груди и чуть склонила голову, — более такого не сделаю.

Настёна ничего не понимая с удивлением переводила взгляд с меня на целительницу и обратно.

— Ну ты чего нас разглядываешь, будто никогда не видала? — с улыбкой сказала тётка Дарья, — Не прост у тебя братец, ох, не прост. Неси, давай, воду тёплую, оботрём его, да ещё шулей[2] напоим.

Чистый и относительно сытый я умиротворённо полудремал на своей лежанке.

— Нин хао! — раздалось от двери и в горницу, почтительно склонившись, зашёл давешний китаец, — Здравствуйте! Как ваше здоровье?

Что интересно, обращался он ко мне, а не к находившимся здесь же Насте и тётке Дарье.

— Ой, здравствуйте, уважаемый Шэн-ли, — Настёна привычно уже ойкнула, — проходите, пожалуйста. Я сейчас чаю поставлю.

— Здравствуй Шэн, — степенно поздоровалась целительница, — всё, слава богу, хорошо. Теперь болезный наш точно оклемается и на ноги встанет.

— Сапасиба, но тяй попоззе, — китаец слегка поклонился, — мне нада внацале поставить иглы.

Так, стоп. Вот что меня сразу цепляло и показалось странным. Я НЕ ВИЖУ КИТАЙЦА В СИЛЕ. Блин, я даже формулировки стал применять как в "Звёздых Войнах". Хотя, зачем что то придумывать, если всё уже придумали до нас. Так что пусть будет Силой. Ага, да прибудет со мной Сила. Ха-ха.

Китаец, словно поняв мою растерянность, улыбнулся, глядя мне в глаза. Следующий час я лежал на животе и изображал из себя дикобраза. Вся спина и шея были обколоты иглами. Шэн-ли с тёткой Дарьей и Настёной сидели за столом у самовара, пили чай и неспешно беседовали. Обсуждали местные новости, а я получал и анализировал информацию. Своего рода местная Википедия. Например я узнал, что в находящемся неподалёку, буквально в нескольких километрах, Чагояне год назад организовали колхоз и что дела у колхозников идут неважно. Что из посёлка Шимановского, что в сорока километрах от Чагояна, на трассе транссибирской магистрали, приезжал уполномоченный ОГПУ. Распрашивал колхозников о бывших казаках, о тех, кто не захотел вступать в колхоз, интересовался, не видел ли кто чужих людей и не предлагал ли кто золотой песок на обмен или продажу. Что волки в этом году расплодились и совсем распоясались и задрали двух овец у какого-то Пантелея. Что какая-то Ксения Валентиновна, учительница в Шимановской школе, получила перевод в Благовещенск и теперь не понятно, как будет учиться Настя, которая, как я понял, во время учебного года жила у неё.

Так и прошёл час. Ну с Настей ничего страшного нет, сам учить буду. Мне школа без надобности, меня, как говорится, учить-только портить. С ОГПУ это серьёзно. Эти если вцепятся, то хрен от них вырвешься. Тут надо будет всё как следует обдумать. С золотом тоже интересно. Насколько я помню здесь полно приисков, а золотишко можно мыть чуть ли не в любом ручье. А золото это ресурс, который мне точно не будет лишним.

Наконец иглы из меня вытащили, всего ещё раз протёрли и напоили мясным бульоном. На этот раз дали полную кружку. Чуть осилил. Китаец поблагодарил за чай, внимательно глядя в глаза, под удивлённым взглядом Насти и тётки Дарьи, учтиво мне поклонился, попрощался и ушёл. А на меня уже привычно накатила сонливость и я уснул.

На третий день после того, как я очнулся в этом мире-времени я, наконец-то, смог заговорить. Получилось это неожиданно даже для меня. Когда китаец Шэн-ли в очередной раз поставил мне свои иглы и, когда вытаскивал их, вот тут я, на автомате, и поблагодарил его. просто сказал спасибо…По китайски. На кухне на пол что-то грохнулось. Судя по звуку железная кружка. Откуда знаю китайский (а так же японский, немецкий, английский, французский, испанский и итальянский)? Ну китайский пришлось выучить, когда ещё ТАМ, в той жизни-мире, довелось несколько лет поработать в командировке в Китае. Немецкий- спасибо школе, да и потом пришлось попрактиковаться. Английский тоже пришлось выучить из-за работы. Японский, французский, испанский и итальянский выучил уже в то время, когда был прикован к инвалидной коляске. Просто чтобы мозги свои занять и не сойти с ума. Неплохо, надо сказать, выучил. Даже общался в интернете по скайпу с такими же инвалидами из других стран. Я за те 10 лет, что провёл в статусе инвалида, много чему научился. Например играть на гитаре и на скрипке вполне профессионально. У меня даже на ютубе было выложено несколько роликов, где я музицировал и лайков они собрали прилично. В детстве мать за руку отвела меня в музыкальную школу, которую я закончил с отличием по классу фортепьяно. А как тут не станешь отличником в музыкалке, если в другом случае тебе запретят заниматься самбо с дядей Сашей. Так что кое-чего под черепной коробкой у меня было и своего. И хочется надеяться, что это кое-что сохранилось после перехода. Надо будет проревизировать свою память, хотя Болек с Лёликом и говорили, что всё, что я знаю и умею со мной и останется. Во всяком случае должно. Теоретически.

Блин. Вспомнил этих двух, таких дорогих мне, "ботаников" и слеза непроизвольно покатилась по щеке. Я их больше никогда не увижу. Наверное только сейчас я окончательно осознал это. Надеюсь ТАМ у них будет всё хорошо.

Настя, услышав мой голос, отбросила какую-то книжку, которую читала сидя у окна, и метнулась ко мне.

— Ой, Витюша, братик, заговорил, — и платочком стала вытирать мне слёзы, — ты не плачь. Теперь всё хорошо будет, правда?

— Правда, сестрёнка, — чуть слышно произнёс я.

С кухни пришёл дядька Андрей. Это он, услышав моё "спасибо" по китайски, от неожиданности и удивления выронил из рук кружку.

— Ну, слава богу. Теперь точно на поправку пойдёт, — и он широко перекрестился, повернувшись к пустому "красному" углу. Настёна неодобрительно посмотрела на это действо и с укоризной сказала, — Бога нет, дядька Андрей. И всё это мракобесие, с которым пионеры должны бороться.

Дядька Андрей на это лишь с ироничной улыбкой махнул рукой. Мда, а я как-то и забыл в какое время попал. Здесь и пионеры и комсомол и ОГПУ с КПСС. Хотя последняя, по моему, сейчас называется ВКП(б). Вот интересно, а я пионер или комсомолец? Пока память об этом молчит.

Прошла ещё неделя. У меня начали слушаться руки и теперь я мог самостоятельно держать ложку и кружку. Теперь хотя бы было не скучно лежать. Я разговаривал с Настей, дядькой Андреем, когда он не был занят по хозяйству, с целительницей тёткой Дарьей, с китайцем Шэн-ли (блин, но почему я его не вижу в Силе?). С последним часто говорили на китайском, что его, похоже, не удивляло. Он так и здоровался со мной с первым с непременным почтительным поклоном и прощался так же с поклоном. И всё это под внимательным взглядом дядьки Андрея. И вот в один из дней, когда Настя возилась в огороде и мы остались с ним одни в доме, и состоялся очень интересный разговор.

— А скажи-ка мне, крестник, когда это ты по китайски балакать выучился? И почему это китаец Шэн-ли с тобой поперёд меня здоровкается, да кланяется тебе?

Как говорится, УПС(!!!). Самое страшное слово в ракетных войсках стратегического назначения. Это то, что называется попалился. Ну вот и как ему объяснить? Сказать правду, так не поверит, а врать как то не хочется. Эх, попробую и не соврать и правды не сказать.

— А ты, дядька Андрей, точно хочешь это знать? — я посмотрел ему в глаза, — не всякое знание может пойти на пользу.

— Ну а ты начни, а там поглядим, что в пользу, а что нет.

— Так ведь всё я тебе рассказать не могу, а лгать не хочу. Устроит тебя такое?

— Да меня сейчас всё устроит. Я уж и не знаю что и думать. То ты был как, прости господи, алахарь[3] какой и лез куды ни попадя, будто в тебя анчутка[4] вселился, то вдруг балакаешь по китайски лучше чем Шэн-ли, хоть раньше и ни слова не знал. И взгляд у тебя другой стал. Взрослый. Отцов взгляд.

— Ну что же, так тому и быть. Только, дядька Андрей, давай баш на баш. Я тебе расскажу что со мной приключилось, а ты мне расскажешь о моих родителях. ВСЁ расскажешь, — последнее я выделил голосом.

Дядька Андрей усмехнулся, — Как ты там сказал? А ты точно хочешь знать всё? Не всякое знание на пользу,-

Вот так меня моими же словами.

— Точно хочу. Точнее некуда.

— Что ж, договорились. Кто начнёт первым?-

— Да я и начну. Чать помоложе буду, — я вздохнул, набрал в лёгкие воздуха и начал, — в общем, дядька Андрей, умер я, — старый казак удивлённо вскинулся, — в тот самый миг, когда с кедра сверзился, вот тогда и умер. Здесь умер. И родился в другом времени. В одна тысяча девятьсот семьдесят пятом году. И прожил там жизнь. Сорок пять лет прожил. Всяко было. И хорошее и плохое. Женат был, сын у меня там был, да погибли они, а я стал калекой. А до того работал в своей фирме, денег много зарабатывал. Тогда и изучил и китайский и немецкий и ещё несколько языков и многое другое. А потом случилось так, что в том времени у меня был выбор, или совсем умереть там или попытаться вернуться сюда. Я выбрал второе. И вот я здесь. Ну а почему Шэн-ли мне кланяется и здоровается со мной первым, то об этом у него надо спрашивать. Мне и самому это интересно.

— Эвон оно как, — задумчиво произнёс дядька Андрей, — и ведь не врешь, то сразу видно. И говоришь как взрослый поживший человек. Дарья сказывала, что дар какой-то у тебя появился.

— Когда возвращался, то свет какой-то в меня вошёл. А как здесь очнулся, то начал видеть ауру у других людей.

— Ауру?

— Это что-то вроде энергетической оболочки человека. Гхм, мда. Как бы это объяснить? Душу, что ли. Может и ещё что есть, но это надо развивать. С той же тёткой Дарьей пообщаться на эту тему, может она что подскажет. Да и с китайцем Шэн-ли тоже не мешает поговорить об этом.

— Да, — протянул старый казак, — чудны дела твои, господи. Дарья говорила мне, что ты за гранью побывал и оттуда смог вернуться, а оно вон ещё что. Тяжко было? — неожиданно спросил он.

— Тяжко это не то слово, — хмыкнул я, — теперь твой черёд рассказывать, дядька Андрей.

— Ну, мой, так мой. Родители твои не из служащих, как тебе говорили. Они потомственные дворяне. Княжеский род Головиных. Хоть и не прямая ветвь, но тем не менее батюшку твоего титуловали как князя. Отец твой был подполковник русской армии Головин Михаил Николаевич. Воевал с германцем в империалистическую, как сейчас говорят, войну. Воевал лихо, за что и имел много наград. А я при нём вроде как денщиком был. Поранили меня, службу уже нести как прежде не мог, а возвращаться некуда было, вот он меня и взял к себе в память за то, что его самого однажды контуженного с поля боя вынес. Егория за то дело мне дали. С полным бантом после того ходить стал. Матушка ваша тоже дворянского сословья. Потомственная графиня Шереметьева. Когда царь Николай отрёкся мы только что на фронт вернулись после излечения и отпуска. Да там началось, прости господи, чёрт те что. Солдаты офицеров слушаться перестали, могли и в спину стрельнуть, а то и на штыки поднять. Батюшку то вашего уважали, он завсегда для солдат старался службу облегчить. Да всё равно пришлось нам с фронта по осени уезжать. Хотел было Михаил Николаевич забрать супругу из Петрограда, да податься за границу, да только не вышло. Матушка ваша на сносях была и ехать не могла. Решили они ждать рождения дитя. Вот в день октябрьского переворота ты и народился. Потом с пол года прожили в Петрограде, да там начали разыскивать бывших офицеров и к стенке ставили прям во дворе. Отец твой как-то смог выправить документы, что он инженер-геолог и с ними уже отправились к родственникам вашей матушки, Светланы Борисовны, в Иркутск. Как добирались, так то жуть просто, но, слава богу, доехали. А тут чехословаки взбунтовались и пришлось нам ехать дальше на восток. В Чите чуть не попались в лапы чехам. А те грабили всех подряд, да и снасильничать могли. Добрались до Благовещенска. Михаил Николаевич собирался податься в Харбин, а оттуда перебраться в Америку, да не случилось. Тут после восстания атамана Гамова тоже чёрт те что творилось. Резали и стреляли людей почём зря. На том берегу Амура ещё хуже всё было. Решили переждать лихие времена, да в девятнадцатом году пришли японцы. Стало ещё хуже. Матушка ваша в больнице работала, а батюшка, да я с ним, в депо. Японцы в больнице кого штыками перекололи, кого вывели и у ближайшей стены расстреляли. В депо ввели казарменное положение и за любой проступок шомполами забивали. Убёгли мы из Благовещенска в Шимановск, а оттуда в Чагоян подались, подальше от железки. Здесь уже и поселились на хуторе, спасибо местным. Как узнали что матушка ваша лечить может, так и указали на этот хутор, что без хозяев остался. Так и стали тут жить, а в двадцатом, в аккурат на Ильин день, Настёна народилась, — тут я улыбнулся. Ильин день, второе августа, День ВДВ. Так и представил Настю в тельняшке, камуфлированных штанах и голубом берете. А дядька Андрей, тем временем, продолжал, — Жизнь потихоньку наладилась. Мы с вашим отцом ходили в тайгу, били белку, соболя, птицу, на Зею рыбалить. Сдавали шкуры, дичину, мёд. Михаил Николаевич всё ждал, когда дочка подрастёт да окрепнет, чтобы податься в Харбин. Жили мы не тужили, да однажды на контрабандистов нарвались. Те, видать, с приисков золотишко в Китай тащили. Пострелять пришлось. Вот там вашего батюшку и убили. На моих руках он помер и последним словом завещал сберечь вас. А пять лет назад Светлана Борисовна преставилась. Помчалась зимой в пургу к больному, да помёрзла сильно, захворала и слегла, да так и не встала. Вот такой мой рассказ тебе получился. Теперь и ты знаешь всё. Да ещё обо всём знает Дарья. Но о ней не думай, от неё никто ничего не узнает. А более никому ничего не известно.

Да, уж. С такой эпопееи можно целый роман писать. И слова профессора об моих дворянских корнях подтвердились. Вот только что мне это даёт, кроме проблем? Ровным счётом ничего. А вот проблемы, и не малые, могут возникнуть, если властям станет известно о моём происхождении. Так что теперь есть повод задуматься, где я вижу своё дальнейшее будущее. Своё и Насти. Здесь, в СССР, или за границей. Надо думать. В принципе устроить свою и её жизнь я могу легко в любой стране, но в той же Америке это сделать мне будет легче. В любом случае прорабатывать дальнейшие планы я смогу начать только после полной распаковки всей загруженной в память информации. Осталось подождать совсем немного, тем более что физические параметры тела быстро приходят в норму.

Спустя пару дней состоялся ещё один разговор, на этот раз с китайцем Шэн-ли.

Как обычно он поставил мне свои иглы и когда убирал их я задал свой вопрос, — Скажите, уважаемый Шэн-ли, почему вы с таким почтением относитесь ко мне? — всё это, естественно по-китайски.

— О, господин, как я, недостойный изгнанный монах, не сумевший защитить своего Учителя, могу не проявить почтение к прошедшему через границу миров и отмеченному Великим Драконом Тяньлун[5], - почтительно склонившись ответил китаец, — Вам ещё не хватает умений, чтобы контролировать своё внутреннее и внешнее Ци[6] и вы очень сильно растрачиваете его. Если мне будет позволено, то я покажу Вам техники контроля за своим Ци.

— Поэтому я не вижу твоей ауры? Ты умеешь скрывать её?

— Да, господин, я владею техникой, позволяющей закрыть для других моё Ци. И если вы можете видеть Ци у других, то вы лишь в маленьком шаге от того, чтобы научиться управлять им.

Теперь Шэн-ли после каждого сеанса аккупунктуры показывал мне техники владения энергией Ци или Силой, как я начал её называть. Уже через пять таких занятий я смог вполне осознанно управлять внутренними и внешними потоками Силы. Мой учитель воспринял это без удивления, сказав, что отмеченному Драконом легко даётся то, на что у простых смертных уходит вся жизнь. И, да, я смог пробить защиту Шэн-ли и теперь свободно видел его ауру. Более того, я начал различать различные оттенки в ауре окружающих и соотносить их с болезнями, травмами, характером человека и его мыслями. Удалось даже немного поэкспериментировать на своих близких. Дядька Андрей как-то во время одного из наших разговоров, а разговаривали мы теперь часто, пожаловался на боль в раненой на войне ноге. Мол, разнылась что-то, видать к непогоде. Посмотрев в Силе на его ногу я увидел довольно большое тёмное пятно, которое мелко пульсировало. Попробовал потянуться к нему Силой и влить немного света. Пятно перестало пульсировать и заметно посветлело. В горнице стало тихо, только слышно было, как во дворе Настя зовёт убежавшую куда-то кошку. Дядька Андрей замолчав на полуслове с удивлением смотрел на меня.

— Вон оно как! Это ты, что ли боль унял? Смотри-ка, и не болит больше совсем.

— Ещё не совсем, дядька Андрей. Я только немного облегчил её, так что ногу всё равно береги.

В тот вечер я попробовал первый раз встать на ноги. Ну, что могу сказать? Неудачно. И полы, зараза, жёсткие. Как говорится, фокус не удался, что и не удивительно. Мало того, что здесь тело пролежало без движения почти два месяца, так ещё ТАМ, в ТОЙ жизни я десять лет прожил без ног и без возможности встать, хотя бы, на протезы. Так что проблема была не только в физическом плане, но и психологическая.

И всё же я смог встать и, опираясь на выструганный дядькой Андреем костыль, выйти во двор. От нахлынувшей свежести (ночью шёл дождь), от непередаваемого запаха тайги даже закружилась голова. Пришлось сосредоточиться и приводить организм в норму. Теперь я и такое умел. Лицо само растянулось в блаженной улыбке. Шёл двадцать первый день, как я очнулся в этом мире-времени.