Побег в неизвестность

Мои ноги в грубых ботинках утопали в мягкой, влажной земле сада. Я знала этот путь. Сколько раз я гуляла здесь, мечтая о будущем, которое оказалось лишь пшиком, дымкой? Теперь каждый куст сирени, каждый изгиб тропинки казались мне враждебными. Они были свидетелями моего падения, моей глупой влюбленности. Елена Власова, акула бизнеса, женщина, которая в двадцать первом веке управляла судьбами сотен людей, здесь, в девятнадцатом, позволила мужчине вытереть о себя ноги.

Злость клокотала в горле горячим комом, заглушая страх. Эта ярость была моим топливом. Она грела лучше, чем шерстяная шаль, которую я набросила на плечи.

В сумке, перекинутой через плечо, лежало немногое: смена белья, кусок хлеба, украденный с кухни, и мешочек с монетами. Мои сбережения. Я копила их с тех пор, как начала наводить порядок в счетах поместья. Инстинкт самосохранения, выработанный годами ведения бизнеса в лихие времена, не подвел меня и здесь. Я не тратила все, что давал мне Александр. Я откладывала. Словно знала, что этот день настанет.

— Прощай, Саша, — прошептала я в темноту. — Подавись своим титулом.

Ворота скрипнули предательски громко, и я замерла, сердце пропустило удар. Но никто не окликнул меня. Сторож, вечно пьяный Прохор, наверняка спал в своей каморке. Я выскользнула на дорогу, ведущую прочь от поместья, прочь от унижения, которое мне пытались завернуть в красивую обертку «обеспеченного будущего».

Содержанка. Он предложил мне стать содержанкой.

Эта мысль ударила снова, заставив меня ускорить шаг. Я шла быстро, почти бежала, хотя тело протестовало. Беременность, о которой я узнала совсем недавно, давала о себе знать странной тяжестью внизу живота и легкой дурнотой, подступающей к горлу. Но я не могла позволить себе слабость. Не сейчас.

Дорога была размыта недавними дождями. Грязь чавкала под подошвами, пытаясь утянуть назад, словно само поместье Волкова не хотело меня отпускать. Вокруг стояла непроглядная темень, лишь луна изредка выглядывала из-за рваных облаков, освещая путь призрачным светом. Лес по обе стороны дороги шумел, ветви деревьев скрипели, словно перешептываясь о беглянке.

В прошлой жизни я бы ужаснулась. Я, привыкшая к огням мегаполиса, к комфорту кожаного салона автомобиля, сейчас брела одна по ночной дороге посреди глуши девятнадцатого века. Здесь могли быть волки. Здесь могли быть разбойники. Но страшнее всего для меня сейчас был человек, оставшийся в том теплом доме. Человек, который предал нас ради денег графини Софьи.

— Ты справишься, Лена, — твердила я себе под нос, сбивая дыхание. — Ты выжила при падении с моста. Ты выжила в теле крестьянки. Ты не сломаешься из-за мужика.

Первые несколько километров дались на чистом адреналине. Я шла, не чувствуя усталости, подгоняемая обидой. Картинки вчерашнего вечера вспыхивали перед глазами. Его лицо — красивое, виноватое и до омерзения прагматичное. «Я должен жениться, Арина. Долги. Имение заложено... Но я тебя не брошу. Будешь жить в домике у реки...»

Как он не понял? Как он, этот проницательный, казалось бы, человек, не разглядел во мне ту, кем я была на самом деле? Он видел лишь Арину, смышленую крепостную, которую можно купить подарками и лаской. Он не видел Елену. И это была моя вина. Я слишком хорошо играла роль, я позволила себе расслабиться, раствориться в этих чувствах, забыв, что в этом мире женщина — лишь приложение к мужчине.

Ну уж нет.

Ноги начали гудеть. Холод пробирался под тонкую рубаху и шерстяное платье. Я остановилась, чтобы перевести дух, прислонившись к стволу старого дуба. В лесу ухнула сова, заставив меня вздрогнуть. Рука инстинктивно легла на живот.

— Мы не пропадем, малыш, — сказала я тихо, обращаясь к той новой жизни, что теплилась внутри. — Твой отец оказался слабаком. Но у тебя есть мать. И поверь мне, твоя мать стоит целой армии.

Я вспомнила о деньгах. Там было достаточно, чтобы добраться до города и снять комнату на первое время. А дальше... Дальше включится мой мозг. Я знаю экономику, я знаю, как работают рынки, даже такие примитивные, как здесь. Я умею считать, я умею видеть выгоду там, где другие видят лишь проблемы. Я не пропаду. Я не стану стирать чужое белье или гнуть спину в поле. Я построю свою империю заново. Пусть маленькую, пусть пахнущую дрожжами и мукой, а не нефтью и бетоном, но свою.

Рассвет застал меня в пути. Небо на востоке посерело, затем окрасилось в грязно-розовые тона. Туман стелился над полями, делая мир вокруг зыбким и нереальным. Я выбилась из сил. Ноги были мокрыми насквозь, подол платья отяжелел от налипшей грязи. Тошнота подступила снова, на этот раз сильнее. Мне пришлось отойти к кустам, где меня вывернуло наизнанку желчью и горечью.

Вытерев губы рукавом, я тяжело опустилась на поваленное дерево. Мне нужен был отдых. И мне нужен был транспорт. До города пешком еще верст тридцать, в моем состоянии я буду идти два дня, если не свалюсь в канаву.

Вдали послышался скрип колес и фырканье лошади. Я напряглась, вглядываясь в утреннюю дымку. Если это погоня... Если Волков послал людей...

Сердце забилось где-то в горле. Я сжала в руке небольшой перочинный нож, который прихватила со стола Александра. Смешно. Что я сделаю этим ножичком против здоровых мужиков? Но сдаваться без боя я не собиралась.

Из тумана выплыла телега, груженная мешками. На облучке сидел старик в тулупе, нахлобученном на самые глаза. Лошадка, старая и мохнатая, брела лениво, понуро опустив голову.

Это был не экипаж. Не барская карета. Обычный крестьянский воз. Я выдохнула, чувствуя, как слабеют колени от облегчения.

Я вышла на дорогу, подняв руку. Старик натянул вожжи, и телега со скрипом остановилась.

— Бог в помощь, дедушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя зубы стучали от холода. — До города не подбросишь?

Старик сдвинул шапку на затылок, прищурившись, оглядел меня с головы до ног. Его взгляд задержался на моих добротных, хоть и грязных ботинках, на шали, которая явно стоила дороже, чем одежда простой крестьянки.

— Ишь ты, ранняя пташка, — прокряхтел он. — А чего одна? Небось, от мужа сбежала? Или от барина?

Вопрос был опасным. Беглых здесь не любили, а если и помогали, то могли потом сдать за вознаграждение. Мне нужно было придумать легенду. Быстро.

— К сестре иду, — солгала я, глядя ему прямо в глаза. Мой взгляд, отточенный на переговорах, обычно заставлял людей верить мне или хотя бы не задавать лишних вопросов. — Муж помер, царствие ему небесное. А в деревне житья нет, свекровь со свету сживает. Вот, собрала что было, и в город. Заплачу, дедушка.

Я достала из кармана серебряную монету. Глаза старика блеснули. Для него это были большие деньги.

— Ну, коли так... Залезай, дочка. Мне как раз на базар, репу везу. Место на мешках найдется.

Я с трудом забралась на телегу. Мешки были жесткими, пахли землей и сыростью, но после нескольких часов ходьбы они показались мне периной. Телега тронулась, и каждый ухаб отдавался болью во всем теле, но я была благодарна. Я ехала. Я удалялась от Волкова со скоростью усталой лошади, но это было движение вперед.

Пока мы ехали, я погрузилась в тяжелую полудрему. Сны были рваными, тревожными. Мне снился мой офис в Москве. Стеклянные стены, вид на Сити, запах дорогого кофе. Я подписывала контракт, но ручка в моих руках превращалась в гусиное перо, а чернила — в кровь. А потом в кабинет входил Волков. Он был в современном костюме, но смотрел на меня с тем же барским превосходством. «Ты ничто без меня, Елена», — говорил он.

Я проснулась от резкого толчка. Солнце уже стояло высоко, разгоняя остатки тумана. Мы проезжали через какую-то деревню. Люди суетились, лаяли собаки. Жизнь шла своим чередом, безразличная к моей драме.

— Ты, девка, городская, что ли, была раньше? — вдруг спросил старик, не оборачиваясь.

— С чего ты взял? — насторожилась я.

— Говоришь больно складно. Не по-нашему. Слова какие-то... твердые. И смотришь не в пол, а в глаза. Крестьянки так не смотрят.

Я усмехнулась. Даже здесь, в грязи и холоде, моя сущность прорывалась наружу. Елена Власова не могла полностью стать Ариной. И, может быть, это было к лучшему. Арина бы сейчас плакала и молила о прощении. Арина бы вернулась, упала в ноги барину и приняла бы участь содержанки. Елена же планировала реванш.

— Жизнь научила, дедушка, — уклончиво ответила я. — Когда остаешься одна, приходится быть твердой. Иначе сомнут.

Мы приближались к городу. Вдали показались купола церквей и дымящие трубы небольших заводиков. Губернский город. Не Москва и не Петербург, но центр цивилизации в этих краях. Здесь были люди, здесь были деньги, здесь можно было затеряться.

Я начала составлять план действий. Пункт первый: жилье. Снимать комнату в гостинице опасно и дорого. Нужно найти вдову или семью, сдающую угол. Пункт второй: легализация. У меня нет документов. Я — крепостная девка, сбежавшая от барина. Хотя... Волков ведь не оформил меня официально как дворовую, когда забрал из деревни. Для всех я была его прихотью. А значит, искать меня с полицией он вряд ли станет. Это скандал перед свадьбой с графиней. Ему нужна тишина. Он, скорее всего, подумает, что я вернулась в деревню к родителям, или сгинула в лесу.

Это мне на руку. Его высокомерие — моя защита. Он не поверит, что я способна выжить в городе.

Пункт третий: работа. Что я могу? Шить? Плохо. Стирать? Тяжело, да и не для того я училась в MBA. Готовить? Вот это уже теплее. Арина умела печь пироги, а я... Я знала рецепты, о которых здесь и не слышали. Круассаны, синнабоны, киши... Конечно, ингредиенты другие, печи другие, но принцип тот же. Еда — это вечный бизнес. Люди всегда хотят есть. И люди всегда хотят чего-то новенького.

Мои размышления прервал вид городских ворот. Здесь стояла стража. Сердце снова екнуло.

— А ну, стой! — гаркнул усатый солдат, преграждая путь телеге. — Что везешь, старый?

— Репу, батюшка, репу на базар, — засуетился старик, снимая шапку.

— А это кто? — солдат ткнул в мою сторону пикой.

Я сжалась, натянув шаль на лицо. Только бы не узнали. Только бы не спросили подорожную.

— Племянница моя, — неожиданно соврал дед. — Хворая она, в город к лекарю везу.

Солдат лениво скользнул по мне взглядом. Бледное лицо, круги под глазами, жалкий вид. Видимо, я действительно выглядела больной.

— Проезжай, — махнул он рукой, теряя интерес.

Когда мы отъехали на безопасное расстояние, я выдохнула:

— Спасибо, дедушка. Век не забуду.

— Да ладно тебе, — буркнул он. — Вижу же, что беда у тебя. А беда, она всех ровняет.

Он высадил меня у рыночной площади. Шум, гам, запахи навоза, жареного мяса и гнилых овощей ударили в нос. Голова закружилась. Я спрыгнула с телеги, чувствуя, как земля качается под ногами.

— Удачи тебе, дочка, — сказал старик и, стегнув лошадь, растворился в толпе.

Я осталась одна. Посреди чужого города, в чужом времени, беременная и почти без денег. Вокруг сновали люди: купцы в кафтанах, разносчики с лотками, дамы в шляпках, нищие. Никому до меня не было дела.

Я прижала руку к животу. Голод давал о себе знать, но сильнее голода была жажда действия. Я не буду жертвой. Я не буду плакать по ночам в подушку, вспоминая бархатный голос Волкова. Этот голос лгал.

Я огляделась. Мне нужно было найти место, где можно дешево поесть и расспросить о жилье. Мой взгляд упал на вывеску трактира «У веселого кабана». Выглядело не слишком презентабельно, но и не как притон.

Зайдя внутрь, я ощутила тепло и запах щей. Нашла свободный угол, заказала миску похлебки и кусок хлеба. Ела я жадно, стараясь не обращать внимания на косые взгляды. Моя одежда была грязной, но манеры, как бы я ни старалась их скрыть, выдавали во мне человека не простого сословия. Я держала ложку слишком изящно, спину держала слишком прямо.

— Ищешь кого, красавица? — рядом со мной плюхнулся подвыпивший мужик с сальной улыбкой.

В другой ситуации, в другом веке, я бы испепелила его взглядом или вызвала охрану. Здесь же я должна была быть осторожнее.

— Работу ищу, — сухо ответила я, не глядя на него. — И жилье.

— Работу? — хохотнул он. — Ну, работа для таких, как ты, всегда найдется. Пойдем ко мне, я тебе и жилье дам, и работу непыльную...

Его рука потянулась к моему колену.

Реакция была мгновенной. Рефлексы из прошлого, где мне приходилось отбиваться от назойливых партнеров и конкурентов, сработали быстрее мысли. Я перехватила его запястье и с силой выкрутила палец. Мужик взвыл.

— Не трогай меня, — прошипела я, глядя ему в глаза ледяным взглядом Елены Власовой. — Еще раз подойдешь — сломаю руку. Понял?

В трактире повисла тишина. Мужик, баюкая руку, отшатнулся, бормоча проклятия. На его лице читался страх. Он ожидал увидеть испуганную крестьянку, а наткнулся на сталь.

Я доела суп, бросила монету на стол и встала.

— Кто здесь хозяйка? — громко спросила я, обращаясь к залу.

Из-за стойки вышла дородная женщина в белом фартуке. Она смотрела на меня с интересом, без враждебности. Она видела, как я отшила пьяницу, и, кажется, оценила это.

— Я хозяйка. Марфа Петровна. Чего тебе?

— Мне нужна комната. Небольшая, чистая. И работа. Я умею считать, писать, вести книги. И я умею печь так, что у тебя очередь будет стоять до самой площади.

Марфа Петровна хмыкнула, уперев руки в бока.

— Грамотная, значит? И печешь? А с чего мне тебе верить, беглянка? Вижу же, что нездешняя.

— А ты проверь, — я подошла к ней ближе. — Дай мне муки, масла и сахара. Если не понравится — я уйду и заплачу за продукты. А если понравится... Возьмешь меня помощницей. За еду и угол на первое время.

Это был ва-банк. Но я видела ее глаза. Это были глаза деловой женщины. Она устала тащить все на себе. Ей нужен был кто-то толковый, а не просто посудомойка.

— Дерзкая ты, — протянула она, но в голосе прозвучали нотки уважения. — Ладно. Иди на кухню. Но если испортишь продукты — три шкуры спущу.

Я кивнула и направилась к двери, ведущей в святая святых трактира.

Проходя мимо окна, я бросила последний взгляд на улицу. Где-то там, далеко, остался Александр Волков. Он, наверное, сейчас завтракает со своей Софьей, обсуждает приданое, выбирает ткани для штор. Он думает, что решил проблему. Думает, что я сгину.

Я вспомнила его руки, его губы, ту ночь, когда мы были единым целым. Боль кольнула сердце, острая, как игла. Я любила его. Господи, как я его любила! Даже сейчас, ненавидя, я продолжала его любить той глупой, иррациональной частью души, которая не подчиняется логике.

Но эта любовь не убьет меня. Она станет броней.

Я положила руку на дверной косяк кухни. Вдохнула запах дрожжей. Это запах новой жизни.

— Ты проиграл, Александр, — прошептала я. — Ты думал, что я пешка в твоей игре. Но ты забыл, что пешка, дойдя до края доски, становится ферзем.

Я толкнула дверь и вошла в облако мучной пыли.

В этот момент, стоя у огромного деревянного стола, засучивая рукава рубахи, я почувствовала, как внутри меня происходит окончательная трансформация. Арина, наивная девочка, умерла. Елена Власова, бизнес-леди, вернулась. Но теперь она была другой. Закаленной огнем предательства, несущей в себе новую жизнь.

Я взяла в руки кусок теста. Оно было теплым и живым. Я начала месить его, вкладывая в каждое движение всю свою злость, всю свою решимость.

Я поднимусь. Я создам свое дело. Я выращу сына. И однажды, когда я буду стоять на вершине, а Волков приползет ко мне за помощью — потому что такие, как он, всегда в итоге проигрывают все, — я посмотрю на него сверху вниз.

Это будет не месть. Это будет справедливость.

— Ну, чего застыла? — крикнула кухарка, полная баба с красным лицом. — Показывай, что умеешь, барыня.

Я улыбнулась. Это была не добрая улыбка, а хищный оскал человека, который знает, что победит.

— Сейчас покажу, — ответила я. — Доставай корицу. Будем делать будущее.

Весь день я провела на ногах. Я пекла булочки с корицей — прообраз тех самых синнабонов, которые обожал мой московский офис. Я экспериментировала с тестом, добавляя больше масла, делая его слоистым, воздушным. Запах, поплывший по трактиру, был невероятным. Посетители начали принюхиваться, спрашивать, чем это так дивно пахнет.

К вечеру Марфа Петровна, попробовав первую партию, молча посмотрела на меня, потом на пустую тарелку, где только что лежала выпечка.

— Остаешься, — коротко бросила она. — Чулан за кухней твой. Жалованье — рубль в неделю. Если будешь воровать — выгоню.

— Два рубля, — спокойно возразила я. — И процент от продаж моих булок.

Глаза трактирщицы округлились.

— Ты с ума сошла, девка? Кто ж так с хозяйкой торгуется?

— Тот, кто знает цену своему труду, — отрезала я. — Посмотри в зал, Марфа. Они все спрашивают добавки. Ты заработаешь на мне в десять раз больше. Так что два рубля — это честная цена.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Битва взглядов. Две сильные женщины, два дельца. Наконец, Марфа рассмеялась — гулко, раскатисто.

— Черт с тобой! Полтора рубля и еда от пуза. Но пашешь от зари до зари.

— Договорились, — я протянула руку.

Она с сомнением посмотрела на мою ладонь, потом крепко пожала ее своей широкой, шершавой пятерней.

Вечером, устроившись на узком тюфяке в маленьком чулане, пахнущем сушеными травами и мышами, я впервые за двое суток позволила себе расслабиться. Мышцы ныли, ноги гудели так, что хотелось выть. Но это была приятная усталость. Усталость от работы, а не от безысходности.

Я достала из-за пазухи маленький медальон, который Александр подарил мне в тот счастливый период, когда мы только узнали о ребенке. Дешевая безделушка, но для меня она была дороже золота. Я открыла его. Пусто.

Я сжала медальон в кулаке так, что металл врезался в кожу.

— Я не вернусь, — прошептала я в темноту. — Слышишь, Александр? Я никогда не вернусь в твою клетку. А наш сын... Он будет носить мое имя. И он никогда не узнает, какой трус был его отцом.

Слеза, одна-единственная, скатилась по щеке и упала на подушку. Я вытерла ее кулаком. Больше никаких слез. Только расчет. Только работа. Только путь наверх.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Завтра будет новый день. Первый день моей настоящей, самостоятельной жизни в девятнадцатом веке. И я была готова встретить его во всеоружии.

Где-то далеко в поместье Волков, возможно, пил вино, празднуя помолвку. Но здесь, в тесном чулане трактира, праздновала победу я. Победу над обстоятельствами, над судьбой и над собственной слабостью.

Я сбежала в неизвестность, но эта неизвестность больше не пугала меня. Она была чистым листом. И я собиралась написать на нем свою историю. Историю Елены Власовой, которая не ломается. Никогда.