Глава 24

Ярослав

С Марусей никакой допинг мне не нужен. Вдыхаю ее запах и пьянею. Когда касаюсь, самый забористый кайф ловлю. Вштыривает, даже когда не в тему и не в масть заводиться. А уж сейчас, когда все можно, голова как спутник Вояджер^[6]. Кругом летит. Развивает такую скорость, что в глазах плывет.

И все же правила игры принимаю с азартом. Пристраиваю Машку на стиралку.

– Держи стаканы. Держишь?

– Да.

Откупориваю виски и по наитию примерно равное количество разливаю.

– Готова? – бутылка звонко стукает о кафель, когда опускаю ее на пол. Двигаю чуть дальше, чтобы не задеть, и забираю у Маруси свой стакан. – За что пьем?

– А, черт… Я облилась! Уф-ф-ф… – представляю, как на этом выдохе раздуваются ее щеки, и смеюсь. – Налил «под поясок», Яр, блин, – шипит.

– Ты, хомяк, не сопи так. Лучше покажи, где мокрая? – в нашей ситуации, конечно же, все на ощупь. «Видеть» тоже только руками. Шарю ладонью, пока не сворачиваю в кулак влажную майку. Одновременно на запах подаюсь, пока не утыкаюсь губами немного ниже ключицы. – Налил Марусе «под Марусин поясок», – слизываю бисеринки виски.

– Смотрю, с отключением света у тебя заметно настроение поднимается.

– Не только настроение.

– Хомяки не сопят, кстати. Они раздувают щеки, когда едят. А сопят ёжики… Вот так!

От звуков, которые Машка издает, ржу на всю ванную. Тут еще акустика, от стен отлетает.

– Сними майку, ёжик, – оттягиваю ткань и щипаю за сосок.

Взвизгивает принцесса.

– Ярик… – упирается мне в плечо свободной рукой. – Мои правила! Забыл? Будешь наглеть, уйду.

– Лады, – сдаюсь и отступаю.

Хорошо, что глаза мои не видит. Затопило их похотью, чувствую. Зрачки на максимум. Веки тяжелым забралом пригружает, словно, и правда, заторчал какой-то запрещенкой.

– Первая стопка – первый вопрос.

– Ты задаешь? – закусываю губу.

– Мы об этом говорили в комнате, не тупи. Конечно, я!

– Я тебе сейчас втуплю, – выдаю на автомате агрессивно. И гонимый личным прибабахом, сообщаю: – У меня тоже есть, что спросить.

– Это твои проблемы, Яричек, – представляю эту важную триумфальную мордаху и обоснованно бешусь. – В свой день будешь задавать.

– Скрутить бы тебя и отодрать, чтобы больше не возникало желания умничать, девочка Президент, бля.

– Я буду жаловаться в Гаагский суд!

– У меня евродепорт, ау-ф-ф, – в конце зычно присвистываю.

– Я думала, дядя Сережа тогда все уладил? – переключается Машка на скандальную историю, которая злоключилась с нами в Израиле.

– Ну, конечно, уладил, – закатывая глаза, качаю головой. – А иначе как, по-твоему, я на соревнования в Европу летаю? Через Бразилию, а потом вплавь? Ты наивная, святоша! Тебя обставить – две минуты.

– Ярик, блин… Достал пудрить мозги!

– Ладно, – сворачиваю спор, который у нас может затянуться на сутки. Не за тем сюда пришли. – Давай пить. Закипает уже.

– Я чуть-чуть, а ты до дна.

– Ну, как обычно, – хмыкаю, ухмыляясь.

Опрокидываю все содержимое и жадно вдыхаю. Огнем изнутри окатывает моментально. Будоражит, но близость Титошки все же мощнее.

– Итак, – причмокивает Маруся. Это она типа отпила. Не удивлюсь, если оставила стакан таким полным, что снова обольется. – Первый вопрос: имя девушки, с которой ты… познал секс?

– Чё за бред?

– Отвечай!

– Не буду.

– Почему это?

– Потому что не твое дело.

– Как это не мое? У нас есть игра, есть правила…

– Ладно! Сама виновата. Овсянникова.

– Ах ты, сволочь! Ах ты… Подлец-мерзавец-скотина-животное, – слишком быстро все это перечисляет.

Вызубрила назубок, отличница.

– Я? А ты, будто не в курсах, что подружка твоя – давалка?

– О тебе она мне не говорила!

– Конечно, не говорила! Попробовала бы сказать, – на эмоциях понижаю голос. – Дальше давай. Скорее покончим с этой игрой. И будем просто пить. Напою тебя сегодня.

– Да щас!

– Меньше слов, святоша, – тоном Божища.

Захочу, и тут ее обставлю. Ни хрена не поймет.

Но в этот раз наполняю только свой стакан.

– Выпил, – оглашаю вместе с ухающим вдохом.

– Сколько у тебя было всего? – заряжает Маруся. – Ну, в сексе…

– Ты правда думаешь, что я их считал?

– Ты еще и не помнишь?! Ну, ваще! – возмущаясь, лупит меня ладонью по груди. – Перетаскал полрайона, и даже имен не помнишь! Это уж полная безнравственность! Развратник!

– Маруся, Маруся, – пытаюсь ее успокоить, а сам дикий ржач сдержать не в силах. – Ты серьезно?

– Как так можно? Ты… Для тебя вообще все равно, с кем? Лишь бы… – безошибочно улавливаю в ее голоске дрожь обиды.

В грудь жаром жахает, когда догоняю, что на себя примеряет.

– Тихо ты, – обхватывая руками, дергаю на себя.

Если бы свет был, заставил бы в глаза посмотреть. Там все ответы. Но у нас уговор. Темноту рубим. Тут уж приходится выкручиваться, как получается. Целую ее. Горячо и жадно, потому как накопилась потребность. Широко для себя открываю ее рот и вторгаюсь языком. Машка от моего напора вначале теряется. На инстинктах прётся точно так же, как я. Отвечает безумно, отчаянно, жарко. У меня внутри все взрывает и гудит от накала возбуждения.

Буду ее сегодня… Буду.

Потом святоша, будто спохватившись, начинает толкаться. Ногтями скребет и кусается. Мелкая террористка… С разочарованным гортанным стоном даю ей некую свободу. Но полностью отпихнуть себя не позволяю.

– Трахал многих, чтобы потом целовать и ласкать тебя, – выдаю запыханно.

К лицу ее прижимаюсь.

– И как это связано?

– Опыт.

– Мы же с тобой… Сейчас… Только здесь… – затягивает задравшую меня томную песню.

– Третий давай!

Тот же ряд действий: наливаю, выпиваю, жду вопроса.

– Самый плохой поступок, который ты когда-либо совершал, и чувствовал после угрызения совести?

– Дальше.

– Что дальше?

– Не было такого. Мне что, выдумывать? Подбери другой вопрос.

– Что значит, не было? Прям ангел во плоти, – вновь заводится Маруся.

– Да нет. Не ангел. Потому и совести нет, – отвечаю, как есть. – А плохие поступки, без базара, были. Только кто ж их сейчас вспомнит.

Подкуриваю сигарету. Лицо ее увидеть хочу. Насколько хватает дыхания, делаю самую-самую глубокую тягу, чтобы продлить момент. Вот он, наивысший градус – от ее красоты сердцебиение пределы рвет.

– Какой же ты…

– Какой?

– Давай, подумай. Что-нибудь! Иначе игра не закончится! Было тебе стыдно? Было?

Мать вашу…

– Ярик, привет! – Машка временами так верещит, что трубку отодвигать от уха приходится.

Это я и делаю.

По сторонам оглядываюсь. Хорошо, что рабочие стройбригады уже домой собираются и находятся в дальнем помещении. Маруся что угодно может выдать, а я после маминого визита позора натерпелся.

– Что хотела?

– Ты уже весь цемент перетаскал?

– Да.

Знает же, по тону понимает, что не настроен рассусоливать. Какого черта не отключается?

– Скоро будешь дома?

– Нет, не скоро. Еще одно задание. Покраска комнаты. Хочу сегодня сделать, чтобы завтра сюда не тащиться.

Хватит с меня этих воспитательных мероприятий! Батрачу, бл*дь, за еду.

Умеет батя организовать выходные. Стоит накосячить, сразу к деду на стройку отправляет.

Запарили.

Хотя лучше уж так… Спорить с отцом – себе дороже. Потом месяцами огребать последствия будешь. Лучше сразу внять и принять долбаное покаяние.

– Мм-м… Ты голоден?

– Нет, – ни за что не признаюсь, что мама с контейнерами приходила. Хоть перед Титовой позориться не буду. Говорю просто по факту: – Недавно поел.

– А-а… Может, ты хочешь пить? Или что-то… Что-нибудь?

– Чё ты кружишь? – перестаю размешивать краску. – Хочешь ко мне приехать?

– Ну… – мнется, как обычно. – Мне просто скучно, – томный принцессочный вздох.

– Приезжай, – грубо поторапливаю. Ломает мне тут комедию… – И запасную одежду возьми. Будешь помогать.

С Марусей, конечно, работа летит в разы веселее. Обсуждаем всякую фигню и ржем. Забрызгиваем друг друга краской и снова премся. В четыре руки справляемся медленнее, чем я сделал бы сам, но прикольным разгулом.

– Всё-ё-ё-ё-ё!!! – победно вопит святоша, замазывая последний участок стены. Соскакивая со стремянки, бросает валик на подставку и провозглашает: – Ты убирайся, а я переоденусь.

Клянусь, что изначально ни хрена такого не планировал…

Собираю весь мелкий инструмент. Бросаю в ведро с растворителем и направляюсь с ним в хозпомещение.

Между комнатами еще не были установлены двери. Но я же не рассчитывал, что Маруся станет переодеваться прям в соседней. Когда натыкаюсь взглядом на ее голую спину, едва носом бетон не рою, так резко торможу.

Не то что двигаться, все врожденные и приобретенные навыки растрачиваю.

Никаких процессов. Полный штиль.

Нет…

Сердце разрывается. Кровь кипучим потоком распирает вены.

Т-с-с…

Сам себе.

Сморгнуть не могу.

Машка слегка поворачивается. Картина в стиле сдержанного ню: идеальные Марусины сиськи с тонким душевным приветом к моему похотливому эго.

Стою, а память наматывает…

– Я смотрел, когда ты на стройке переодевалась, – выдаю ей именно это.

После «горел» воспоминаниями и, да, некоторое время чувствовал себя последней скотиной.

– Вот так новость, – как-то слишком вяло для святоши. Где, бл*дь, крики возмущения? – Хм…

– Что «хм»?

– Не знаю, признаться или…

– Или?

– Или нет!

– Давай уж!

Вцепляясь пальцами в мою футболку, рывком на себя тащит. Касаясь губами уха, обжигает влажным дыханием.

– Я знала, что ты смотришь.

– Что?

Что, бл*дь?

– Шах и мат, Ярик.

– Сейчас, бля, покажу тебе… И шах, и мат.