Глава 41

Мария

Правил больше нет.

Остаток того дня и весь следующий мы с Яриком проводим в постели. Если и поднимаемся, чтобы поесть или принять душ, словно приклеенные, практически не разрываем физического контакта. Ходим по бункеру полуголые, безостановочно изучаем тела друг друга и страстно целуемся. Когда трогаешь и видишь, как именно это происходит, ощущения совсем другие. Гораздо ярче и острее.

– Я нарисую тебе… – задумчиво проговариваю, пристраивая подбородок на живот Яра и постукивая кончиком маркера по воспаленным и от этого чуть болезненным губам. – Придумала!

– Вперед!

– Не спросишь, что именно? Не боишься?

– Не боюсь!

Его, как всегда, возмущает это слово, а я смеюсь.

– Итак… – опускаю стержень маркера на гладкую загорелую кожу рельефного и твердого пресса, ближе к правому боку. – Не смотри! Ты меня сбиваешь.

– Окей, Манюня, – вздыхает Ярик. Откидываясь на подушку, прикрывает глаза тыльной стороной предплечья. – Твори.

Я лежу между его ног и чувствую, что он действительно полностью расслаблен. Только там… Ну, у Ярика постоянно эрекция, сколько бы мы ни занимались сексом. Не всегда в полную силу. Но весьма ощутимо. Наверное, это то самое состояние, которому парни с сальными ухмылками присваивают статус «привстал». Это забавно. И волнующе. Машинально облизываю губы и скашиваю взгляд к отчетливо выделяющемуся под темной тканью боксеров члену. Хорошо, что Яр соизволил одеться. И плохо… Бесшумно вздыхаю и возвращаюсь к своему основному занятию. Усиливаю нажим и рисую черную изогнутую дугу, которая после плавного поворота превращается в линию. Изображаю половинку сердца с рваной зубчатой серединой в месте, где его разделили.

– Одна часть будет у тебя, а вторая – у меня.

Спрятав усмешку, дую на чернила, чтобы они быстрее подсохли. С неким замиранием в сердце наблюдаю за тем, как кожу Ярика стягивает мелкой дрожью. Не знаю, как это работает, но каждый раз, когда вижу, это действует на меня соответствующим образом, вызывая по всему телу ответные мурашки.

Когда Градский отнимает руку и делает попытку привстать, протестующе вскрикиваю и толкаю его обратно.

– Еще нельзя! Подожди-подожди!

– Святоша, – цедит он, глядя в потолок. – Мое терпение на исходе.

Я в этот момент тихонько хихикаю. Не над ним насмехаюсь. Над тем рисунком, что у меня получается. Вписываю в половинку сердца большую букву «М», а вокруг «разбрасываю» мелкие кривоватые сердечки, вперемешку с размноженным междометием-вздохом «ах». Заполняю своим художеством обширный участок идеального тела Ярика. Подбираюсь к темной полоске волос и, оттягивая широкую резинку боксеров, дорисовываю последнее сердечко. А потом абсолютно не запланированно изображаю еще один объект.

Я так близко к нему…

Закусываю губу от усердия и необоснованного смущения. Да так и заканчиваю, теряя уверенность в пальцах и движениях в принципе.

– Я на тебе целое послание оставила, между прочим, – произношу севшим от волнения голосом.

С дрожью выдыхаю и, отбрасывая маркер, прижимаюсь к горячей коже ртом. Ничего предосудительного и грязно-порочного не совершаю, просто целую Ярику живот. Он вздрагивает и как будто закашливается. После короткой хрипловатой одышки напряженно замирает. Кажется невозможным, но от этого его мышцы проступают еще четче и становятся такими твердыми, словно из стали вылитыми.

Я целую дальше.

– Маруся…

– Да… – вскидываю к нему взгляд. Перед глазами плывет, но я стараюсь сфокусироваться.

Едва удается наладить зрительную связь, Яр мотает головой, посылая мне неясный сигнал. Я киваю, хоть и не понимаю, что именно он запрещает мне делать, и застываю. Нет, мы оба застываем, на долгий миг без каких-либо движений.

Дышим и смотрим друг другу в глаза.

Ему неприятно? Либо же… Слишком приятно?

Да, определенно, так и есть. Вижу и чувствую. И внутри меня поднимается ликование. Не хочу незамедлительно заострять на этом внимание. Уверена, мы к этому еще вернемся. А сейчас…

– Я закончила! – объявляю. У Яра такой вид рассеянный и не особо заинтересованный, что мне на секунду даже обидно становится. Приходится напомнить себе, что виной этой отстраненности есть я. Повторно его подталкиваю – приглушенным, но весьма эмоциональным выдохом: – Можешь смотреть. Ну же! Мне не терпится узнать, что ты думаешь… – замолкаю, так и не закончив фразу, потому как он уже приподнимается и, опираясь на локти, разглядывает мое творение.

Ловлю каждую эмоцию на его хмуром лице, считываю реакцию и вдруг понимаю, что мне вновь очень смешно становится. Чтобы не расхохотаться, зажимаю ладошкой рот и пальцами нос. Но стоит Ярику поднять веки и направить на меня убийственно-суровый взгляд, на задницу опадаю, так смеюсь.

Визжу, когда он идет в атаку, заваливая меня на спину и нависая сверху.

– Нет! Не смей! Не щекочи… – выкрикиваю, не переставая безудержно хохотать. – За сердце?

– Знаешь же, что за гуся!

– Это уточка! Ах… Прости-прости… Я просто увлеклась… Аха-ха-ха… Ярик! Прекрати-прекрати…

– Как ты говорила? Одна половина у меня, другая – у тебя? – перестает щекотать. Вместо этого решительно командует: – Замри.

Я и замираю. В попытках выровнять дыхание и справиться с волнением, прижимаю к груди ладони и крепко зажмуриваюсь. Однако когда ощущаю под ребрами прохладное прикосновение маркера, рефлекторно дергаюсь.

– Тихо, святоша. Ты же не хочешь, чтобы я все размазал.

– Да… – ответ, кажется, не в тему. Ну и ладно. Мы друг друга поняли. – Как получается?

– Хорошо получается.

– Можно посмотреть?

– Нет еще. Лежи.

Долго сохранять неподвижность не хватает терпения. Испытывая невероятное нервное возбуждение, невольно еложу ногами по постели.

– Сколько еще?

– Почти… – неторопливо протягивает Ярик, а я снова трепыхаюсь, насколько позволяет свобода, которую он мне существенно ограничил – сжал коленями бедра и сковал рукой запястья. – Все. Смотри.

Конечно же, он мне отомстил. Кроме положенной половины сердца, каких-то чертей по всему животу разрисовал. А когда я стала возмущаться, заявил, что эти дьявольские приблуды – смайлики. Улыбающиеся!

– Какой же ты…

– А ты?

– И я!

Не успеваю больше ничего сказать, как Яр дергает вверх мою майку и целует грудь.

Жадно. Влажно. Горячо.

– Хочу тебя. Хочу.

Пальцы на ногах поджимаются, ноги начинают подрагивать.

– У меня уже болит от тебя… – признаюсь чистосердечно и крайне взволнованно. И тут же, не заморачиваясь на противоречивости своего выступления, делюсь другой, более важной информацией: – Тоже тебя хочу!

Не выказывая ничего более, быстро освобождаемся от белья. Трогаем друг друга руками и смотрим. Целуемся и смотрим. Совершаем паузу за паузой, возбуждаясь от взглядов больше, чем от прикосновений.

Это невозможно остановить. Немного страшно… И от этого неимоверно будоражаще. Кажется, мы ступили слишком далеко… Вернемся ли обратно?

Электронные часы пищат и фиксируют три часа дня. Еще пара минут голодных поцелуев, горячих взглядов, странных звуков и несдержанных счастливых смешков… Резкий и оглушающе мощный гонг, который мы слышали, когда безуспешно пытались ввести код. Лихорадочно заметавшиеся, реагирующие на тревогу, но все еще подернутые удовольствием глаза.

Выключение электричества.

Темнота.