Глава 50

Мария

Я не думаю о чем-то определенном, когда стою и бесцельно изучаю в отражении зеркала свое застывшее, будто маска, лицо.

По глубокому дну раковины монотонно стучит вода.

Кап, кап, кап, кап…

Запоздало распознав этот звук, всем телом содрогаюсь. Стремительно направляю дрожащую кисть к ручке смесителя, чтобы дожать регулятор до упора.

Все нормально. Тишина.

Но я… не в силах отцепиться от хромированной конструкции, еще какое-то время стою, согнувшись над раковиной.

Дышу учащенно.

Ладно… Ладно… Все хорошо…

Главное, чтобы тошнота не вернулась.

– Маш, ты скоро? – вздрагиваю от стука.

– Иду, пап!

Выпрямляюсь так же дергано. Оглядываю ванную, словно место преступления. Вдруг что-то не положила на место… Все чисто.

Выхожу и сразу же сталкиваюсь с отцом.

– Я во дворе буду. Ты со мной? Или с мамой останешься?

Господи, ведь мне не шесть лет!

Мне давно не нужен постоянный присмотр. Но… Я понимаю, зачем они это делают.

– С мамой, – у меня к ней есть дело.

– Хорошо. Привет передавай.

Как будто он не видел ее две минуты назад… Небось успели и меня обсудить, и прочее.

– Передам.

Он еще что-то говорит. Я отрешенно улыбаюсь и ухожу. Немного устала от их заботы.

– Мам, ты тетю Нику давно видела? – вопрос задаю с порога, иначе не решусь затронуть эту тему.

Прохожу в кухню и напряженно замираю у разделочного стола. Уверенности в ногах нет, поэтому я машинально вцепляюсь пальцами в край крышки.

– Вчера, – роняет мама и замолкает.

Закончив снимать с бульона пену, откладывает шумовку в раковину и только после этого оборачивается.

Господи, зачем она готовит этот борщ, если он все равно никогда у нее не получается?

Сама не замечаю, как начинаю нервно выстукивать пяткой об пол.

– Виделись мельком. Приветствиями обменялись.

– И все? – не могу скрыть разочарования.

– И все.

– Понятно, – вздыхаю расстроенно.

Мама бросается меня обнимать. Зажмуриваюсь и на мгновение отчаянно прижимаюсь к ней, прямо как в детстве.

– Цветочек… Может, нам стоит сходить к ним?

«Нам» – значит всей семьей. После бункера двенадцать дней прошло… Весь этот затяжной восстановительный период делаем все вместе. Только терапию одна посещаю. И то кто-то из родителей обязательно ждет под дверью. В остальном мама с папой постоянно со мной. Мы много гуляем, готовим, смотрим фильмы, читаем…

Они не желают оставлять меня одну даже ночью.

Когда Яр ушел, у меня случилась первая истерика. С трудом успокоили. Врача вызывали, кололи что-то. Он настаивал на госпитализации, но я яростно сопротивлялась. Благо, папа с мамой согласились, что дома мне будет лучше. Но… Они разбили в моей спальне лагерь. Когда-то я бы посмеялась… Сейчас даже улыбнуться трудно. Имея в распоряжении огромный дом, ютимся втроем на площади в тридцать квадратов. Но… Даже их присутствие и круглосуточно включенный светильник не спасают меня от кошмаров. Просыпаясь от собственных криков, каждый раз думаю, что от страха остановится сердце.

– Нет. Не стоит, – отстранившись, делаю шаг в сторону. Для наглядности еще и головой мотаю. Сейчас у меня случаются такие моменты, когда я не уверена, что выразила мысль вслух. – Давай помогу тебе. Что делать?

Мама поручает шинковать капусту. Не особо люблю это дело, но работа и ненавязчивый разговор в процессе помогают мне держаться в реальности.

– Как настроение?

– Нормально, мам.

– Хочешь сока? Твой любимый, вишневый.

– Нет, спасибо.

– Яблоко?

– Нет, не хочу. После завтрака тяжесть…

Смахнув в миску первую порцию нашинкованной капусты, снова располагаю половинку головки на доске и продолжаю рубать тоненькие полоски.

– Странно, – протягивает мама озадаченно. – Ты вроде совсем мало съела.

Зря поделилась.

Она ведь теперь всему придает повышенное значение, хоть и говорит, что держать меня под колпаком не планирует. Видимо, чтобы я расслабилась. По глазам вижу – другое. Она волнуется.

Как же это, оказывается, стремно – быть проблемным ребенком!

– Ничего страшного, мам. Просто немножко неспокойно в желудке. Как будто мутит, но так, мм-м, совсем лайтово. Пройдет.

– Может, позвоним Семену Борисовичу?

– Ну, ты что! – натужно смеюсь. Как же это трудно теперь… – Ты же не станешь из-за всякой ерунды врача вызывать? Ты не параноик, мам. Никогда не была. Не начинай сейчас.

Она смеется, однако и у нее не совсем искренне это получается.

Вот мы разговариваем и смеемся. А я не могу перестать думать о Ярике. Сердце, как будто поймав какую-то циклическую динамику, то и дело с болью сжимается. Потом хуже… Промежуток между этими микроприступами сокращается.

Готова поклясться, что сердечная мышца не просто от моральных мук ноет, она изнурена физически.

После того ночного визита больше с Яром не встречались. А ведь двенадцать дней прошло… Я соблюдаю рекомендации, но и к себе прислушиваюсь.

Увижу его – больно. Без него – невыносимо!

Пыталась позвонить. Он… сбросил. Четыре раза. Вчера у окна полдня караулила. Мама с папой, конечно, просекли. Только мне пофиг. Они молчали, я не оправдывалась. Хотела, как до этого, увидеть хоть через стекло. Но Градские будто на Луну улетели! Никто не появлялся ни во дворе, ни на террасе.

Он остынет. Я поправлюсь. И мы поговорим.

Обязательно.

И все наладится.

Обязательно.

– Как думаешь, «томат по вкусу» это сколько?

– На эту кастрюлю одна ложка.

– Что бы я без тебя делала!

Очевидно, не готовила бы борщ. Она даже не любит его. Приучена к другой кухне, более изысканной. Это я… у Градских подсела. На многое.

Где же мой Ярик? Где?

Пока я душевно «отъезжаю», мама улыбается. И тут же растерянно уточняет:

– Столовая или чайная?

– Столовая.

А потом… В дверь со стороны террасы коротко стучат, и в кухню входит тетя Ника. Только взглянув на нее, понимаю: что-то произошло. Сердце пропускает удар, а затем принимается усиленно молотить ребра.

– Привет.

– Привет, Доминик! Что-то случилось?

– Здравствуйте, – мой шепот едва различим в общем шуме.

Ко всему еще и в висках бой африканских барабанов отыгрывается. Боюсь, что элементарно не услышу, что тетя Ника собирается сообщить. Но… Когда она начинает говорить, информация продавливает мне череп…

– Ярик подписал контракт на прохождение срочной службы.

– Уходит в армию? – реагирую быстрее, чем вдохнуть успеваю. От этого голос выходит глухим и сиплым. – Сейчас?

Как я его отпущу? Как я без него? Как он без меня? Это ведь целый год!

Нет… Нет… Нет!

– Ушел, – шепчет тетя Ника.

Но я не слышу, не соображаю… Вся в своих мыслях. Они бомбят мой мозг. Полосуют душу. От них мне страшно и больно!

– Нам нужно поговорить… Я сейчас… Я пойду сейчас… Я иду… – бормочу лихорадочно.

Неловко двинувшись, смахиваю на пол нож. Он вертится и так звонко звенит по кафелю, уши заткнуть хочется.

Если бы концентрации было чуточку больше…

– Маша, Маша, – мама повышает голос, чтобы достучаться. Когда мне удается сфокусировать на ней зрение, скорбно качает головой. – Его уже нет, цветочек.

Это невозможно! Какая-то глупость… Ошибка! Очередной дурной сон!

Что происходит?

– Ма… Нет…

Что же это? Душа сгорает!

– Мне жаль, цветочек.

Тетя Ника плачет. Голову поворачиваю и вижу, как она промокает платком глаза. Завидую ей… Потому что меня так скрутило, не получается даже заплакать! В каменную глыбу обратилась. Стою и вдохнуть не могу.

– Ярик позвонил Сереже из военкомата. Говорит… – прижимая к губам ладонь, пытается сдержать очередной поток слез. – Говорит: «Пап, я решил. Мне это нужно. Ты поймешь»… Господи, я до сих пор в шоке… Даже не поняла, какие войска! Сказал только, что добираться далеко. Забросили куда-то на восток. Обещал, когда будут на месте, позвонить и рассказать подробнее, – голос тети Ники срывается. Она мотает головой и какое-то время только плачет. Я же… В груди жарче и жарче становится. Сгораю заживо. – Сережа говорит, так нужно. Мол, все правильно. Ярику там спокойнее будет, а я… Он ведь только вернулся… И снова! Нет, сейчас, конечно, не так страшно, но… Я с этими детьми с ума сойду!

– Серега прав, Ник. Яр у вас молодец. Он сильный. Если решил, значит, ему это действительно нужно.

Зачем? Куда? Год? Как?

Нет, это невозможно. Я же… Он ведь часть меня! Мы – одно целое!

– Он… Ярик передавал что-то для меня?

Тетя Ника вскидывает рассеянный взгляд.

– Нет. Ничего. Никому, – медленно переводит дыхание. – Я сама с ним не разговаривала. Сережа сказал дать время, не названивать…

Я все еще стою на ногах. А ощущение, что головой об стол приложилась. Волной тошнота взмывает, и в глазах темнеет. Чтобы в самом деле не упасть, слепо опираюсь на глянцевую крышку. Ладонь со скрипом скользит по гладкой поверхности, равновесие обрести не удается.

– Я сейчас… – говорю, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Ты куда? Все нормально? Маша, Маша… Маша!

– Не трогайте меня! Не идите за мной! Просто оставьте меня в покое! – кричу так, как никогда в жизни себе не позволяла в отношении родителей. – Я сама… Хочу побыть одна!

Обе замирают. Смотрят на меня как на сумасшедшую. Да может я такая и есть! Возможно, это необратимо.

Мама быстро овладевает эмоциями. Скрещивая руки, спокойно кивает.

– Хорошо. Иди.

Выбегаю на улицу без куртки.

Я горю!

Когда смотрю на соседний дом, в окно его спальни, невыносимая боль душит.

Темно… Темно… Тихо… Темно…

«Мы выйдем. Но у этой истории будет другой конец. Не тот, на который ты рассчитываешь…»

«Бей. Беги. Или замри…»

«Не бойся, я люблю тебя…»

«Я вернусь за тобой. Даже если мне придется его убить, вернусь…»

«Я хочу помочь. Попроси меня! Бл*дь, Маруся, просто попроси меня…»

«Я тебя люблю…»

Кажется, когда двигаюсь, болит не так сильно. Холодный ветер остужает и приносит мнимое облегчение.

Бреду вдоль забора в сторону сада. Там на границе участков находится беседка. Вхожу внутрь, и меня будто во времени отбрасывает. Вижу Ярика в синяках и ссадинах, с дерзкой ухмылкой, с горящими глазами… Он смеется. Он так красиво смеется – дух захватывает!

Мне хорошо и больно.

Не осознаю, в какой момент плакать начинаю. Кричать, как в том ужасном месте, не получается. Нет, кричать мне больше не хочется. Сейчас мои слезы – любовь.

– Маруся…

Знаю, что шансов нет, но подавить вспышку радости и надежду не стараюсь. Даю себе пару секунд, прежде чем обернуться.

– Папа, – впервые в этом слове флер разочарования.

– Почему без пальто?

– Пап, я… Что теперь будет?

Он накидывает мне на плечи какую-то безразмерную вещь. Сжимает мои ледяные руки своими большими и теплыми ладонями.

– Он вернется.

– Когда?

– Когда вы оба будете к этому готовы, – как всегда, подбирает идеальный ответ. Словно ключик в сердце вставляет и проворачивает. Меня такая надежда охватывает, совсем иначе смотрю. Подавить в себе не могу. Улыбаюсь, потому что знаю, папа прав. – Ты ведь хочешь быть здоровой и красивой, когда он вернется?

Очень хочу! Отчаянно хочу!

– А если… Если у меня не получится? Если я не смогу?

Дай мне еще немного сил, пап… Подтолкни. Если надо, за руку проведи.

– Как это не сможешь? – папа смеется. У него это так тепло получается. Я сквозь слезы тоже… отзываюсь. Все еще тихо и рвано, но смеюсь. – Сможешь, Маруся. Мы справимся. Мы со всем справимся.

Я верю. Должна.

– Спасибо… – бросаюсь, чтобы обнять. – Спасибо…

Теперь у меня есть огромная мотивация. Я найду силы. Ради Ярика буду бороться. Ради нас. Раны затянутся, и мы обязательно встретимся. Жить этим днем буду. За него сражаться.

Потому что… Даже когда тебя уронило ниже земли, когда тебе темно при свете, когда внутри бушует адское пламя – сдаваться нельзя.

Время все вылечит.

Все на свете можно пережить. Все на свете.

Только то, что есть у нас с Яриком… Наше «вместе» – не забыть, не разрушить.