Кровь моего монстра — Без названия

Без названия

Содержание

Титульный лист

Авторские права

Посвящение

Примечание автора

Аннотация

Список воспроизведения

1. Саша

2. Саша

3. Кирилл

4. Саша

5. Саша

6. Кирилл

7. Саша

8. Саша

9. Кирилл

10. Саша

11. Кирилл

12. Саша

13. Кирилл

14. Саша

15. Кирилл

16. Саша

17. Саша

18. Кирилл

19. Саша

20. Саша

21. Саша

22. Кирилл

23. Саша

24. Саша

25. Кирилл

26. Кирилл

27. Саша

28. Саша

29. Саша

30. Кирилл

31. Кирилл

32. Саша

Что будет дальше?

Также автор : Рина Кент

Об авторе

КРОВЬ МОЕГО МОНСТРА

ТРИЛОГИЯ МОНСТР

КНИГА 1

РИНА КЕНТ

Перевод группы https://t.me/OneKillChaos

Кровь моего монстра

Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена или передана в любой форме или любыми средствами, электронными, механическими, копировальными, записывающими, сканирующими или иными без письменного разрешения издателя. Копирование этой книги, размещение ее на веб-сайте или распространение любыми другими способами без разрешения запрещено законом, за исключением использования кратких цитат в рецензии на книгу.

Этот роман - полностью художественное произведение. Имена, персонажи и происшествия, изображенные в нем, являются плодом воображения автора. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, событиями и местами полностью случайно

Каждой девушке, которая была очарована монстрами

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Привет, друг-читатель!

Если вы не читали мои книги раньше, возможно, вы этого не знаете, но я пишу мрачные истории, которые могут расстраивать и беспокоить. Мои книги и главные герои не для слабонервных.

«Кровь моего монстра» - первая книга трилогии, а НЕ отдельная.

Трилогия монстров:

#1 Кровь Моего Монстра

#2 Ложь Моего Монстра

#3 Сердце моего монстра

Для получения дополнительной информации о Рине Кент посетите www.rinakent.com

Аннотация

Я жажду мести. Он хочет править миром.

Мы с Кириллом такие же разные, как день и ночь.

Мы не должны были находиться в одном кадре или вселенной.

Но мы встретились при самых странных обстоятельствах.

Он мой начальник в армии и человек, который познакомит меня с карнажем.

Его обаяние и внешнее совершенство не должны были искушать меня.

За дымовой завесой скрывается бесчувственный монстр-манипулятор.

И этот монстр может узнать все мои секреты, включая причину, по которой я притворяюсь мужчиной.

Он также может заманить меня в точку невозврата.

Перевод группы https://t.me/OneKillChaos

Playlist

Blood in The Water – Joanna Jones as The Dame

Find You – The Phantoms

The Darker The Weather // The Better The Man – Missio

Villain – Halflives

Darkside – Oshins & Hael

Love You More – LIynks

Born For This – The Score

Gone Away – Five Finger Death Punch

Unsteady – X Ambassadors

Dark Things – ADONA

Tether Me – Galleaux

Guardian – Aether Realm

Animals – Architects

Private Eyes – Lenachka

Beautiful Crime – Tamer

САША

Я не хотела быть здесь.

Или, может быть, правильное выражение звучит так: я не должна быть здесь. Я схитрила и пробралась в это учреждение, которое никогда не принимало женщин и вряд ли когда-то будет. По иронии судьбы, это самое безопасное место для меня и единственное окружение, где я могу выжить, если не считать метафорической бомбы замедленного действия, которую я ношу с собой уже много лет.

Мои мышцы болят, и я стону при каждом движении. Я слаба, мне не хватает энергии, и я отягощена тяжелыми армейскими ботинками. Каждый шаг вперед - это борьба, каждый вздох хриплый и сдавленный.

Жужжащий звук эхом отдается у меня в ушах, и я прислоняюсь к стене возле туалета, чтобы отдышаться. Я поднимаю руки под яркими флуоресцентными лампами мрачного серого коридора. Яркость добавляет слой ужасных визуальных эффектов к моим порезам, делая их более красными.

Вид крови возвращает меня к ужасным воспоминаниям.

Бассейн. Выстрелы. Крики.

Они шипят в моей голове, снижаясь, затем усиливаясь в непостоянном ритме, пока визжащий гул не заполняет мои уши. Мои руки дрожат, а тело застывает так неподвижно, что меня можно принять за статую.

Все кончено.

Дыши.

Ты должна дышать.

Не имеет значения, сколько раз я повторяю эту мантру. Мой мозг уже решил, что мы с ним должны жить в прошлом, раздавленные между теми трупами, которые мы не смогли спасти, и душами, которые мы оставили позади.

— Кто у нас здесь?

Характерный голос, говорящий по-русски, вырывает меня из моих сюрреалистических переживаний. Я выпрямляюсь, позволяя своим дрожащим рукам упасть по обе стороны от меня. Коридор снова попадает в фокус, мрачный, с желтоватыми пятнами и темными стенами, которые больше соответствуют тюрьме, а не военному учреждению. Неестественно яркий свет делает вид ослепительным, даже навязчивым.

Мои глаза перемещаются на того, кто только что говорил. Матвей. Он сослуживец в моем подразделении и заноза в заднице, который проявляет серьезное токсичное поведение.

Как назло, его сопровождают еще четверо солдат, которые стоят по обе стороны от него, наблюдая за мной с неприкрытым отвращением и унизительным пренебрежением. Все в два раза больше меня, у них грубые черты лица и суровые взгляды. Они одеты в футболки и брюки-карго, которые, вероятно, намного удобнее, чем боевое снаряжение, в котором я все еще нахожусь.

Я ждала, пока они закончат принимать душ, чтобы я могла тоже искупаться, только в одиночестве, как я обычно делаю с тех пор, как вступила в армию полтора года назад.

Несмотря на фактор запугивания, я расправляю плечи, пока они не упираются в стену позади меня. Я подавляю дрожь и смотрю Матвею прямо в лицо. Не нужно быть гением, чтобы понять, что он лидер их маленькой группы.

— Если это, не наш слабак Александр, — насмехается он своим грубым, раздражающим голосом. Четверо его товарищей хихикают, хлопая друг друга по плечу, как будто это самая смешная шутка.

Моя первая мысль - ударить Матвея коленом по яйцам и кричать угрозами убийства остальным. Но, увы, это ничем не отличалось бы от подписания собственного приговора к смерти. При моей нынешней силе я едва могу защититься от одного из них. Пять - это полный перебор, это привело бы к тому, что я оказалась бы в больнице или была бы аккуратно уложена в гроб.

Кроме того, мы из совершенно разных слоев общества. У большинства мужчин здесь либо суровая жизнь, либо тяжелые обстоятельства, и они пошли в армию только потому, что это стабильный доход. Некоторые даже подделывают для этого свой настоящий возраст. Если бы не армия, они вероятно, были бы в преступных бандах.

Держа голову высоко, я пытаюсь протиснуться мимо Матвея, стараясь сказать грубым голосом.

— Если вы позволите.

— Если вы позволите! — насмехается Матвей и блокирует мне путь своим крепким телосложением. — Такой благородный маленький мальчик с правильными манерами. Интересно, есть ли у него яйца между ног?

Остальные разразились смехом. Я стараюсь сохранять спокойствие, но не могу контролировать жар, который разгорается у меня на шее и распространяется по ушам.

— Пропусти меня, Матвей! — говорю я четким тоном, строго глядя на него, настаивая на своем.

— О, какой страшный. Пропусти меня. Пропусти меня, — от его резкого голоса, у меня поднимается желчь и резко сжимается горло. — Ты слишком напряжен Александр. Расслабься немного, ладно?

Он хватает меня за плечо, и я напрягаюсь. Страх проносится по моим конечностям, как в тот день, когда я потеряла все.

— Черт. Ты не только выглядишь по-девчачьи, но и ощущаешься таким, — он гладит меня по плечу и хотя наша кожа разделена одеждой, преобладающая потребность убежать становится сильнее.

— Неудивительно, что ты самый слабый и маленький в лагере, — рука Матвея сжимается, как будто доказывая, что он обладает физическим превосходством и способен причинить вред, если захочет. — Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что армия не для слабаков?

— Я не слабак! — рычу я в его тупое лицо, сопротивляясь желанию ударить его коленом по яйцам.

Остальные хихикают, издеваясь на заднем плане, но я не могу отвести взгляд от Матвея. Маниакальная ухмылка расползается по его губам, растягивая его лицо в тревожащей манере.

— Звучит так, как сказал бы слабак.

— Может быть, нам все-таки стоит проверить есть ли у него яйца, а, Матвей? — говорит один из его громил.

Опасный характер ситуации внезапно осенил меня. Я бросаюсь вперед, пытаясь высвободить плечо из хватки Матвея, но он так легко толкает меня обратно к стене, что я чувствую, как слезы наворачиваются на глаза.

Я слабачка.

Не имеет значения, как долго я занимаюсь физическими упражнениями или пытаюсь нарастить свои мышцы. Правда остается правдой: у меня нет такой силы, как у этих парней. Они не только мужчины, но и служат в армии дольше, чем я.

— Ой, ты плачешь, мальчик? — Матвей трясет меня за плечи. — Мне позвонить твоей маме, чтобы она приехала и забрала тебя? О, извини, у тебя ведь нет мамы, не так ли? Или папы, если уж на то пошло. Бедный Александр, пытающийся быть мужчиной...

Его слова прерываются, когда я хватаю его за плечи поднимая колено и ударяя его по яйцам так сильно, что он теряет дар речи. И выражение лица, по-видимому, потому, что оно на какое-то время застыло в без эмоциональном состоянии. Все остальные тоже замирают, вероятно, не веря в то, что только что произошло. Его хватка на моем плече ослабевает, я использую этот шанс что бы освободиться и выскользнуть из-под его безвольной руки, пока он вопит и стонет от боли.

— Ты, блядь... блядь… Я убью тебя! — кричит он у меня за спиной, но я уже бегу к выходу. Если я найду капитана или даже других солдат, я буду в безопасности.

Заметка для себя: никогда больше не оставайся наедине с Матвеем и его бандой. Никогда.

Мои мышцы ноют от усталости, а ботинки утяжеляют мой бег, но я все равно не прекращаю бежать. Как и тогда, я знаю, я просто знаю, что мое выживание зависит от того, как быстро и далеко я убегу. Как только выход оказывается в пределах досягаемости, меня крепко хватают за затылок, оттаскивают назад и с силой швыряют на пол. Глухой удар проникает в меня до самых костей, я стону, затем хватаюсь за болезненное место на руке. Ну и черт! Она либо вывихнута, либо сломана.

У меня нет времени сосредоточиться на этом, когда на меня падает тень. Я медленно поднимаю взгляд и вижу очень разозленного Матвея, нависшего надо мной, его громил позади него.

— Ты действительно облажался, маленький засранец, — он тянется ко мне и, прежде чем я успеваю убежать, поднимает меня, крепко хватая за куртку.

Ткань рвется наверху, почти обнажая мою повязку на груди, я впиваюсь ногтями в его руку, одновременно хватая все, что могу, из своей куртки, чтобы удержать ее на месте. Впервые я рада, что ношу свое боевое снаряжение поверх футболки и, следовательно, не буду полностью обнажена, даже если он порвет его.

Но это поставило бы под сомнение мои повязки на груди.

Его ладонь обхватывает мое горло, оказывая достаточное давление, чтобы перекрыть мне дыхание. Я хриплю, но в мои легкие почти не поступает воздух. Мои ноги болтаются в воздухе, в то время как другие солдаты насмехаются и ржут. Матвей прижимает меня спиной к стене и тянется за моими штанами.

— Покажи нам эти крохотные шарики.

Я мечусь, царапаюсь и кричу, но с моих губ срывается только непонятный звук.

Каждый из головорезов Матвея хватает по конечности и прижимает их к стене позади меня, фактически не давая мне двигаться. Матвей ухмыляется, когда видит выражение ужаса на моем лице, затем медленно отпускает моё горло, чтобы уделить все свое внимание моим штанам.

Пожалуйста, прекрати это!

Вертится у меня на кончике языка, но если я это скажу, нет никаких сомнений, что они пойдут дальше. Они будут завлечены моей мольбой и захотят доказать, что я действительно слаба.

— Пошел ты на хуй! — рычу я, хотя мой голос прерывается, и последние мои надежды начинают тускнеть и умирать.

В ответ Матвей широко улыбается.

— Но ты тот, кто, вероятно, любит брать это в задницу, содомит.

Я усмехаюсь, желая, нет, нуждаясь выколоть ему глаза за то, что он нетерпимый мудак. Матвей воплощает в себе всю ту ядовитую мужественность, которая присуща этому месту. Он считает, что мужчина должен быть мачо и не проявлять никаких эмоций, иначе его назовут недочеловеком. Согласно его глупой, неосведомленной логике, быть геем - это тоже слабость. Именно так он и его друзья называли меня с тех пор, как я попала сюда.

Я не мужчина и не гей, но я все же чувствую обиду от имени всех, кого Матвей, должно быть, подвергал этой дискриминации.

Быть женщиной в мужском мире так же плохо.

Это одна из причин, по которой я подстриглась и пошла в армию мужчиной. Мой дядя помог мне, подкупив медэксперта и нескольких других чиновников, чтобы они держали мой пол в секрете и помогли мне интегрироваться в это учреждение.

Если выяснится мой пол, меня убьют. Все очень просто.

И если Матвей, из всех людей, обнаружит эту информацию, мне крышка. Я толкаюсь всем телом вперед в последней отчаянной попытке освободиться, но это только заставляет их крепче сжимать мои конечности. Матвей расстегивает мои брюки, и я чувствую, как пот покрывает мою кожу. Начинается гипервентиляция, медленно, но верно поглощающая мое душевное равновесие.

За свои двадцать лет жизни это второй раз, когда я чувствую себя такой беспомощной и разбитой. И что нет выхода.

Первый раз был, когда я потеряла большую часть своей семьи и была вынуждена бежать, спасая свою жизнь.

Цепочка текущих событий прокручивается перед моим мысленным взором. Матвей узнает, что я женщина, он и его болваны могут напасть на меня. Тогда они либо сообщат обо мне капитану, либо потребуют секс в обмен на сохранение моей тайны. Шантаж или то, что меня вышвырнут из самого безопасного для меня места. Черт возьми, меня даже могут посадить в тюрьму за ложь военному ведомству.

— Ты послушный маленький засранец, не так ли? Держу пари, ты покорный и все подобное. — Матвей многозначительно облизывает губы.

— Твой сломанный член засвидетельствовал бы обратное, — я пристально смотрю на него. — Полагаю, это делает тебя покорным, ублюдок.

Я слышу это раньше, чем чувствую. Его кулак врезается в мое лицо, отбрасывая его в сторону. Кровь брызжет на стену, мои губы кажутся в два раза больше, а нос мгновенно забивается.

И все же я смеюсь, как маньяк. Звук настолько сильный и неуправляемый, что они все замирают, чтобы посмотреть на меня.

— Такой большой мачо, но в то же время такой маленький. Может, нам стоит посмотреть на твой член, Матвей.

—Ты, блядь... — он снова поднимает кулак, и я смотрю ему прямо в глаза.

Я нарочно дразню и провоцирую его. Если он озабочен тем, чтобы избить меня до полусмерти, то видеть мои несуществующие яйца будет последним, о чем он будет думать.

— Что здесь происходит?

Все движение останавливается при громком звуке, повелительного голоса. Во всяком случае, кажется, что мир замирает на долю секунды, когда новичок шагает в нашем направлении. Мое состояние бдительности медленно спадает, но затем снова усиливается при виде его.

Он высокий и мускулистый, но не такой вызывающе мускулистый, как солдаты, окружающие меня. У него такой тип физического облика, который подошел бы ловкому шпиону или сотруднику Спецназа. На самом деле, судя по его черной рубашке с длинными рукавами и брюкам-карго, он, вероятно, из спецназа.

У них есть свой собственный лагерь, но в этот период они являются нашими гостями для специальных совместных тренировок.

Мой взгляд поднимается к его лицу, и я поражена его чертами. Они темные, резкие и, что самое главное, пустые. Это как будто я смотрю на несуществующую сущность, которая только проецирует себя на физический мир. Он хорош собой в каком-то чистом, мистическом смысле. Больше всего меня поражает то, что его внешний вид ничего не говорит о том, что скрывается у него внутри.

И хуже всего то, что он выглядит странно знакомым. Его присутствие ощущается как встреча, которая скрыта за неразрешимыми чувствами и нетронутыми воспоминаниями.

Где я могла видеть его раньше?

Гравитация тянет меня вниз, когда солдаты отпускают меня, а мудак Матвей даже хватает меня за плечо, как будто мы лучшие друзья, прежде чем они все построятся и отдадут честь.

— Капитан.

Он капитан? Кроме того, почему они знают его, а я нет?

Его черные ботинки останавливаются прямо перед нами, и он смотрит на меня. Я стою неподвижно и отдаю честь, чувствуя себя новичком.

Возьми себя в руки. Обычно я самая дисциплинированная, когда дело доходит до военных кодексов поведения.

Капитан прогуливается параллельно нам, не говоря обычного «вольно», как делают большинство начальников. Итак, мы все остаемся в том же положении, уставившись в перед и такие напряженные, что я чувствую боль в суставах.

Хотя, возможно, это также связано с моей разбитой губой и забитым носом.

Движения капитана неторопливы. Во всяком случае, они следуют методичному ритму, когда он останавливается перед каждым солдатом, чтобы изучить его лицо.

Я чувствую, как напрягается тот, кто рядом со мной, прежде чем настает моя очередь заслужить такое же обращение. Я продолжаю смотреть вдаль, но он опускает голову, и его светло-голубые глаза встречаются с моими. Они ледяные и такие светлые, что напоминают глаза арктического волка.

Мало того, что на них неприятно смотреть, я еще и чувствую, что дрожу под их пристальным взглядом.

Что за черт?

Я стряхиваю с себя оцепенение и пытаюсь продолжать смотреть вперед. Ключевое слово «пытаюсь». Невозможно игнорировать его присутствие, когда он так близко, я вынуждена вдыхать его с каждым вдохом.

От него пахнет свежестью и чистотой, что редко встречается в тренировочном лагере.

— Я спрашиваю в первый и последний раз. Что здесь произошло? — его сдержанные слова скользят по моей коже, и команда в них отдается в моей груди. Его русский отличается от языка этих парней и любого другого в армии.

Все говорят в разговорной манере, но его слова более возвышенные, почти такие же, как у меня в детстве.

Мои губы дрожат, я хочу высказаться, но Матвей делает шаг вперед.

— Мы просто шутили друг над другом, сэр.

Шутили, черт возьми.

Я должна нарушить свою стойку для приветствия, потому что капитан вторгается близко в мое пространство, что заставляет меня немедленно вернуться в правильное положение.

Боже.

Я забыла, что он был прямо у меня перед носом.

Нет, не забыла. Это было бы невозможно сделать. Скорее, я была ошеломлена дерзостью Матвея.

— Шутка включает в себя разбитый нос и губы, солдат? — он спрашивает Матвея, но тот все еще смотрит на меня.

— Иногда, да, сэр! — уверенно отвечает Матвей, как подонок, которым он и является.

— Очень хорошо, — капитан, наконец, отступает, но прежде чем я успеваю нормально вздохнуть, он замахивается кулаком и бьет Матвея по лицу с такой силой, что тот отшатывается от силы удара.

Коллективный вздох эхом разносится по залу, когда из носа Матвея течет кровь и капает на пол. Капитан опускает руку, позволяя ей небрежно повиснуть вдоль тела.

— Тогда давай предположим, что я шучу с тобой, солдат. Я также сообщу о вас пятерых вашему непосредственному начальнику за неподчинение, чтобы он мог объяснить вам, что это учреждение не терпит подобных шуток.

Затем он разворачивается и уходит длинными, ровными шагами, которые привлекают мое внимание. Матвей зажимает нос и чертыхается, а остальные заискивают перед ним, пытаясь остановить кровотечение.

Я не жду, чтобы принять на себя последствия их гнева и снова попасть в их ловушку. Поэтому, не позволяя себе переосмыслить ситуацию, я следую за капитаном. Может быть, я наконец-то нашла кого-то, кто научит меня, как не быть слабой.

САША

Хотя мне нравится верить, что я практичный человек, который слишком много думает, прежде чем действовать, бывают моменты, когда я действую чисто импульсивно, не учитывая возможные последствия, обстоятельства или реакцию людей.

Это один из таких случаев.

Мои шаги становятся легче, так как я полностью игнорирую боль в ногах и общий дискомфорт, от забитого кровью носа и распухших губ. Я перехожу на бег трусцой, чтобы поспеть за широкими шагами таинственного капитана.

Вы знаете, тот момент, когда некоторые люди оказываются на вашем пути по определенной причине? Я думаю, нет я уверена, что он здесь именно по этой причине. Он не что иное, как феномен, событие, которое, я уверена, случается раз в жизни и если я не воспользуюсь этим шансом, другого мне не дадут.

Его удаляющаяся спина становится все дальше и дальше, исчезая в унылом коридоре с мерцающими флуоресцентными лампами. Я не могу не заметить, как он целеустремленно идет. Нет, не прогуливается. Он определенно шагает вперед, выглядя как капитан, даже когда не на дежурстве. Как раз в тот момент, когда он вот-вот завернет за угол, мой разум сходит с ума от перспективы упустить его, и свой шанс.

— Капитан! — выкрикиваю я изо всех сил, что у меня есть.

Он не подает никаких признаков того, что слышит меня, и на мгновение мне кажется, что я его потеряла. Что всей моей силы было недостаточно.

Затем одним быстрым движением он разворачивается, и я замираю на месте. Он дальше, чем был раньше, но теперь я вижу его более отчетливо, и у меня нет другого выбора, кроме как быть втянутой в его проницательный взгляд. Неумолимая суровость его диких глаз приковывает меня к месту. Тогда меня осенило.

Он выглядит как человек-оружие.

Мне не нужно видеть его в действии, чтобы догадаться, что он одновременно эффективен и хладнокровен. У меня не должно быть никаких неправильных представлений об этом человеке только потому, что он спас меня раньше. Он сделал бы то же самое для любого на моем месте, учитывая, что он занимает более высокое положение.

Это его долг. Не больше и не меньше.

Он скользит взглядом по всему моему телу, его глаза сужаются с острым чувством... неодобрения.

— У тебя есть привычка не здороваться с начальством, солдат? — снова его четкий, глубокий голос.

Я впадаю в транс от утонченной властности и сниженной резкости в его тоне.

Он приподнимает идеально густую бровь, я выпрямляюсь и затем отдаю честь.

— Нет, сэр.

Между нами затягивается молчание, и я думаю, что на этот раз он развернется и запретит мне следовать за ним, но его голос снова разносится в тишине.

— Как тебя зовут, солдат?

— Рядовой Липовский, сэр.

— Полное имя.

Дрожь пробегает по мне. Возможно, он спрашивает мое имя, чтобы сообщить обо мне, или что-то в этом роде, но я отбрасываю свои сомнения, отвечая:

— Рядовой Александр Абрамович Липовский, сэр.

Еще один долгий момент напряженного молчания. Несколько секунд, которые тянутся, кажутся часами. Как бы я ни старалась удержаться на месте, я не могу сдержать пот, который стекает у меня по спине.

Звук его тяжелых ботинок эхом разносится в воздухе и отдает в мои уши, когда он приближается ко мне. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки от меня и мне становится трудно дышать.

Всегда ли тишина была такой невыносимой, или так бывает только рядом с капитаном?

Я не готова к тому, что он заговорит своим властным голосом. Не имеет значения, что раньше он тоже был близок со мной. В его присутствии есть какая-то напряженность, к которой невозможно привыкнуть.

— Почему вы преследуете меня, рядовой Липовский?

— Я бы не..

— Ты бы не? — что-то меняется в его тоне. Хоть и неуловимо, я чувствую усиление его обычной команды, и мой позвоночник вздрагивает.

Дело не в том, что я пресмыкаюсь перед авторитетной фигурой власти. Я никогда не вела себя и не чувствовала себя так со своим непосредственным начальством. Однако этот капитан относится к новой категории, с которой я раньше не имела дела.

— Я бы не стал, сэр! — говорю я более низким, чем мой обычный «мужской» голос и замолкаю, когда он наклоняет голову набок, изучая меня так пристально, что это граничит с навязчивостью.

— Тогда не потрудитесь объяснить, почему вы находитесь в том же пространстве, что и я?

Он теряет терпение. Мне не нужно видеть это на его лице, когда я слышу это громко и ясно в его голосе. Если я не воспользуюсь этим шансом, этот момент просто останется в его памяти как безликая встреча.

— Я солгал, сэр.

— Ты солгал? — в его голосе слышится нотка веселья. Нет, на самом деле не веселье, а что-то вроде «сделал ли ты это сейчас?»

— Да! Я последовал за вами, но только для того, чтобы спросить вас кое-что, сэр.

— Ты не в том положении, чтобы спрашивать меня о чем-либо.

— Я знаю, и я пойму, если вы мне откажете, но я бы предпочел, чтобы меня отвергли, чем сожалеть о том, что я не попытался, сэр.

— Что именно?

Я намеренно встречаюсь с ним взглядом, впервые с тех пор, как последовала за ним. Я, образно говоря, сбита с ног невероятной интенсивностью, с которой он смотрит на меня в ответ, что я почти сорвала свою миссию.

Почти.

Тем не менее, я стараюсь дышать ровно и заставляю себя вспомнить, что именно здесь поставлено на карту. Это касается не только меня.

На карту поставлена судьба всей моей семьи.

Они слабы, спрятаны и их некому защитить, кроме меня.

— Пожалуйста, не могли бы вы меня тренировать, сэр, — я говорю ясным и решительным голосом.

— Тренировать тебя? — повторяет он. Хотя его тон спокоен, но под поверхностью скрывается что-то пугающее и это косвенно заставляет меня сомневаться в собственных словах. Однако мне удается сохранять хладнокровие.

— Да, сэр.

— Почему?

Ни выражение его лица, ни манера поведения не меняются, но это может быть не так хорошо, как кажется. Тем более, что он ничем не отличается от крепкой стены, стоящей между мной и моей целью.

Хотя его вопрос логичен, найти ответ не так-то просто. Я сомневаюсь, что он из тех, кому нравится, что бы ему целовали задницу. Поэтому, если я скажу, что это потому, что я думаю, что он сильный, он назовет это ерундой. Я не только никогда не видела его в действии, но даже не знаю его имени. Если я скажу, что хочу участвовать в спецоперациях и потенциально обладать властью, которая поможет членам моей семьи, это будет ничем не отличаться от предательства.

Поэтому я делаю глубокий вдох и говорю прямо.

— Потому что я не хочу быть слабаком, сэр.

— Ты не хочешь быть слабым. Интересно. — обычно это последнее слово сопровождалось ноткой любопытства. Только не с капитаном. Вместо этого его тон покрыт темными краями и мрачным весельем.

Комбинация, которая в лучшем случае кажется странной.

— Это как-то связано с твоими разбитым носом и ртом? — он кивает в направление моего лица.

По какой-то причине это заставляет меня стесняться своего внешнего вида и слабости, которую он, должно быть, увидел в предыдущей сцене. Я хотела бы выкопать яму и похоронить себя в ней, просто чтобы скрыть унижение.

Но опять же, это касается не только меня. Поэтому я медленно киваю.

— У тебя есть голос, используй его, Липовский.

Этот человек... диктатор? Еще не поздно пойти на попятную, не так ли?

Но под его пристальным взглядом я отвечаю:

— Да, сэр!

— Твои сослуживцы загнали тебя в угол, избили и немного встряхнули, поэтому ты решил обратиться за помощью. Насколько я вижу, ты не подходишь для этого места. Для всех будет лучше, если ты соберешь свои вещи и покинешь нас.

Сначала меня охватывает изумление, но затем оно сменяется сильным чувством ярости.

— При всем моем уважении, вы ничего не знаете о моей жизни или об её обстоятельствах! Следовательно, вы не можете просить меня уйти, сэр.

Он не упускает из виду, как я произношу слово «сэр», и смотрит на меня так пристально, что мне кажется, я вспыхну и буду гореть в Аду.

— Нет, я не могу. Однако, что я могу сделать, так это подождать, пока обстоятельства не выровняются до того дня, когда вы уволитесь.

— Я достаточно силен, чтобы быть здесь.

Он тянется к моему животу, и я собираюсь отступить, но он ударяет мою ногу ботинком по икре. Удар не такой сильный, но острый и быстрый. Мои ноги подкашиваются подо мной, и я падаю на пол, в последний момент опираясь рукой о пол, чтобы не рухнуть всем телом. Когда я снова поднимаю взгляд, он смотрит на меня сверху вниз.

— У тебя даже нет приличного баланса тела, и ты смеешь говорить о силе? Сдавайся, рядовой.

Унижение расползается под моей кожей, и вкус горькой иронии взрывается у меня во рту. Это не первый раз, когда я оказываюсь в подобной ситуации.

Сдавайся, Саша.

Это то, что все привыкли и продолжают мне говорить. Я физически, умственно и эмоционально слаба. Чем усерднее я стараюсь выплыть на поверхность, тем ниже опускаюсь. Но если бы я следовала этой логике, то никогда не нашла бы в себе сил подняться из какой-либо ситуации и вернуть себе контроль, который у меня отняли.

Капитан начинает отворачиваться, удаляя меня из своего непосредственного присутствия, как будто я была надоедливой мухой.

— Нет! — говорю я достаточно жестко, чтобы слово эхом отскакивало от окружающих нас стен.

Я вижу точный момент, когда капитан решает выслушать меня. Снова. Он останавливается как вкопанный и полностью поворачивается ко мне лицом.

И снова я поражаюсь его впечатляющему телосложению и каждому выступу его мышц. Тогда я понимаю, что он больше всего похож на машину для убийства, чем кто-либо другой, кого я когда-либо встречала.

Он скрещивает руки на груди и смотрит на меня. Только теперь все по-другому. Здесь нет презрения, хотя это должно быть хорошо, но это не так. На его месте возникает разрушительное чувство... вызова.

Возможно, раньше он сказал бы мне сдаться, но теперь, похоже, готов заставить меня это сделать.

— Нет? — он повторяет медленно, неторопливо, и я уверена, что это тактика запугивания.

Этот человек привык все делать по-своему, и любой намек на бунт, вероятно, наказуем в его правилах.

— Нет, сэр, — произношу я, и мне кажется в его глазах мелькает тень, слишком мимолетная, чтобы ее можно было уловить или изучить должным образом.

— Ты стоишь на коленях, потому что не смог удержаться на ногах после простого маневра, и у тебя хватает наглости сказать мне «нет»?

Это вопрос, но он звучит риторически. В этих словах столько презрения, что у меня мурашки бегут по коже. Я начинаю вставать, но он толкает меня обратно, просто положив руку мне на плечо. В этой позе он так близко, что я чувствую запах его лосьона после бритья, или геля для душа, или чего-то еще, что пахнет чистотой.

— Я давал тебе разрешение подняться?

— Нет, сэр, — я сглатываю, и звук эхом отдается в окружающей тишине.

И все же я смотрю в его пугающие ледяные глаза, даже если чувствую, себя безвыходно застывшей на месте.

Да, его глаза пугают, но нет ничего страшнее моей судьбы, если меня выгонят из армии. Но самое главное, судьба моих родных.

— Возможно, у меня сейчас нет силы, но я хочу иметь её, — я говорю резким тоном, не в силах контролировать эмоции, захлестывающие меня. — Я буду усердно работать для этого. Буду самым дисциплинированным солдатом, который у вас есть, если вы просто дадите мне шанс.

— Дать тебе шанс, — на этот раз это не вопрос. Простое повторение фактов. — Есть более компетентные солдаты, чем ты. Почему я должен выбрать тебя?

— У меня нет ответа на этот вопрос, сэр, но я знаю, что никогда не сдаюсь.

Он приподнимает бровь, снова глядя на меня тем странным взглядом, который я не могу понять.

— Сначала прояви себя — говорит он с легкостью, как будто этот метод является самым очевидным.

Должно быть, на моем лице написано замешательство, когда я спрашиваю:

— Как мне это сделать?

— Это та часть, в которой ты должен разобраться сам, — он отстраняется и бросает на меня еще один строгий взгляд. — Посмотрим, хватит ли у тебя сил занять место мужчины, Липовский.

А потом он разворачивается и уходит.

Я хмурю брови при его последних словах. Он не сказал место другого человека. Он сказал место мужчины.

Интересно, почему он так выразился?

В любом случае, это не важно теперь, когда у меня наконец появился шанс восстановить контроль над своей жизнью после резни, которая отняла у меня все.

КИРИЛЛ

Пот покрывает мою кожу, когда я сажусь на жесткую поверхность военной кровати. Оглушительная тишина окружает меня, я встаю, мои ноги бесшумно ступают по полу. Образы из кошмара застилают мне зрение и воспроизводятся как в замедленной съемке в темных уголках моего подсознания. Все, что я вычеркнул из своей жизни, постепенно возвращалось в мое непосредственное присутствие. Не лично, а как призраки и тени.

Я смотрю на отметины и шрамы от порезов, скользящие по моей коже, служащие постоянным напоминанием о том, что произошло до того, как я попал сюда.

Причина, по которой я избежал всего этого.

Это также причина, по которой у меня есть эта чертова потребность вернуться и управлять всем. Каждой последней частицей.

Никто не сможет контролировать меня, если я буду лидером. Никто не может отказать мне в чем-либо или приказать мне что-либо делать. На самом деле, все будет наоборот.

Но это ни здесь и не сейчас.

Я надеваю брюки и футболку, затем тихо выхожу из комнаты и направляюсь в пустой тренировочный лагерь. Солдатам была предоставлена ночная прогулка, так что они все уехали, чтобы напиться и получить немного киски, пока могли. Включая моих собственных людей, которые обычно следуют за мной, как тени-подражатели.

Тем лучше. Пустая тьма дает мне необходимое пространство, которое позволяет мне бегать и доводить себя до предела своих физических возможностей. Это верный способ зарядиться энергией и стереть кровавые события из предыдущего кошмара.

Или, скорее, как воспоминание.

Несмотря на яркую лунную ночь, холодный воздух с каждой минутой все глубже пробирает меня до костей, но я всегда находил утешение в морозной погоде. Что-то в суровых природных условиях позволяет мне сливаться с ними и видеть себя частью экосистемы.

Я разрушительная сущность, без всяких угрызений совести уничтожающая все на своем пути.

Мой выбор неограничен, все что я делаю, будет названо стихийным бедствием. Я не выбирал быть таким, но это случилось, и вместо того, чтобы бороться с этим, я принял это. Полностью.

Без всяких расспросов.

Либо так, либо я стал бы сопутствующим ущербом в более крупной и опасной игре.

Стонущий звук доносится до меня с другого конца дорожки, и я останавливаюсь.

Это снова звучит как «Угх» очень знакомым низким голосом.

Я осторожно и бесшумно следую за голосом. Ночь служит мне камуфляжем, а тишина - моим прикрытием. И действительно, когда я добираюсь до источника шума, я нахожу темную фигуру, отжимающуюся от земли.

Только здесь не все так темно.

Руки, выглядывающие из-под футболки, бледно-белые в ночи, а лицо красное от напряжения. Его движения дезориентированы и нескоординированные, а конечности бесконтрольно трясутся.

— 109, 110, 111, 112... — с каждой произносимой шепотом цифрой он становится слабее, его ритм, дыхание и нетерпимость усиливаются, пока он не превратится в мириады бурлящей энергии.

Я прислоняюсь к колонне, скрестив руки и ноги.

— Ты все делаешь неправильно.

Липовский поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, затем ссбивается и падает набок, его хрупкие мышцы, наконец, отказываются от него. Секунду он наблюдает за мной со своего места на земле, как будто я какая-то извращенная форма спасения, брошенная на его пути. Он сделал то же самое неделю назад, когда попросил, нет умолял меня, взять его в мою команду с его несуществующими навыками. Это был смелый шаг. И он наглый маленький ублюдок, учитывая то, как он смотрит на меня без намека на приветствие. Этот парень либо жаждет смерти, либо ему просто не следует служить в армии, как я ранее пытался донести до него.

Может быть из-за моего пристального взгляда или, хотя вероятность этого очень мала, он осознал свою дерзость, потому что наконец с большим трудом встает и отдает честь.

— Капитан.

В лучшем случае он выглядит грубо в бесформенных брюках-карго и футболке большого размера, пропитанной потом спереди и сзади.

— Если это твой способ проявить себя, то ты можешь с таким же успехом сдаться. Мои люди делают 200 в устойчивом ритме, не моргнув глазом. Ни трясущихся конечностей, ни стонов, ни нытья, ни вида дилетанта.

Глаза Липовского расширяются, на мгновение он кажется встревоженным, прежде чем вспоминает, что нужно скрывать выражение лица.

— Я улучшаюсь по сравнению с моим предыдущим рекордом. И я сравниваю свои достижения только с самим собой, сэр.

Понятия не имею, смеяться мне или дать ему подзатыльник.

За годы службы в спецназе я встречал много типов, но он единственный, у кого была эта раздражающая привычка возражать, даже начальству.

— Это глупый способ сказать, что ты никогда не справишься. Прошлое не является критерием успеха и если ты будешь сравнивать только себя, мир пройдет мимо тебя, прежде чем ты это осознаешь, — я выпрямляюсь. — На землю, рядовой.

Его глаза изучают меня некоторое время, вероятно, задаваясь вопросом, верно ли то, что он услышал.

— На. Землю. — повторяю я. — Продолжай то, что ты делал.

Он собирается возразить. Я вижу это в его глубоких каре-зеленых глазах, редкий цвет для глаз, в которых странная смесь земли и леса. А поскольку здесь холодная зима, такое ощущение что они застряли в другой вселенной и в другое время с нетрадиционными обычаями.

Протест явно вертится у него на кончике языка, но все же у него хватает инстинкта самосохранения, чтобы медленно опуститься на землю для отжиманий.

— Один. — считаю я, и он падает. — Два.

— Сколько я должен сделать?

— Пока я не перестану считать. Три.

Он остается в той же позе, но его спина слегка изогнута.

— Четыре. Пять. Шесть.

— Сэр, могу я сказать?

— Ты уже говоришь.

Он уставился в землю. Я вижу это, потому что я нахожусь в положении, когда я могу видеть его целиком, в том числе его стройное и костлявое тело, которое в первую очередь не должно было быть принято в армию.

— Мой лимит 120, сэр! И я уже сделал его, я добавлял по десять в день за последние шесть дней, так что больше я не могу, — он напрягается с каждым словом, и его задница выгибается вверх.

Я упираюсь ботинком ему в спину и толкаю его вниз, чтобы он выпрямился.

— Твое желание присоединиться к моей команде должно стать решающим фактором в том, сможешь ли ты пойти дальше или нет. Семь.

Это занимает мгновение, всего несколько секунд тяжелого дыхания и полустонов и кряхтений, прежде чем он опускается еще ниже. Я считаю быстрее и держу свой ботинок на его спине, а затем на его заднице, когда он начинает проявлять неряшливость. При этом его лицо становится еще краснее и у меня возникает искушение оставить его там. Однако он достаточно умен, чтобы слегка приподнять спину и привлечь к этому мое внимание. Как только я переставляю свой ботинок на его позвоночник, он больше не поднимает свою задницу. Ни разу.

Однако он на грани срыва.

Хорошо. Очевидно, он никогда не доводил себя до физического истощения, когда он больше не чувствует своих конечностей и именно поэтому я это делаю. Он должен осознать, что ограничения придуманы только в его уме и могут служить только самодельной клеткой. Сейчас мне двадцать восемь, так что я могу это понять, но давным-давно, когда я был моложе его и мне приходилось сталкиваться с играми моего отца, я был таким же невнимательным, как этот ребенок.

— Сэр, я больше не могу этого выносить, — его голос и конечности дрожат.

— Тридцать пять.

— Сэр...

— Тридцать шесть.

— Я..

—Тридцать семь.

— Я не могу... — его голос прерывается, и он падает, внезапно обмякнув.

Он что? Просто... упал в обморок?

Я похлопываю его ладонью по потному лицу, затем делаю паузу. В тот день, когда я увидел, как эти солдаты загнали его в угол, я услышал косые замечания. Такие вещи, как:

Он такой женственный.

Слабак.

Держу пари, он берет в задницу.

Содомит.

Обычно я бы ушел от такой сцены, и учитывая, насколько настойчивым стало это дерьмо с тех пор, как я спас его, вероятно я должен был оставить его в покое.

Но я этого не сделал.

Интересно, почему? Вероятно, это было связано с отчаянием на его лице и с тем, как он намеревался принять побои, какими бы жестокими они ни были.

Теперь я снова думаю о словах тех солдат. Точнее, девчачья часть.

Его кожа такая мягкая, что под моими пальцами она почти как масло и это ... полный пиздец.

Не из-за женской части, а из-за того факта, что такой деликатный человек, как он, одержим желанием вступить в армию. Это место для таких скотов и изгоев, как я. Люди, которые знают только, как убивать и нуждаются в лицензии, чтобы делать это свободно и по уважительной причине. Это гнездо для сирот, бедных и мужчин, которым обычно некуда возвращаться. Те, кто защищает общество, это те самые люди, которые были отвергнуты им.

Я на девяносто девять процентов уверен, что Липовский - женщина. Единственная причина, по которой я продолжаю обращаться к нему «он», заключается в том, что именно этот пол он предпочитает демонстрировать снаружи. На самом деле, он прилагает много усилий, чтобы не выделяться.

Он начинает хрипеть, его дыхание становится неровным. Я хватаю его за рубашку и переворачиваю так, чтобы он лежал на спине. Мои ботинки по обе стороны от его талии, и я замираю при виде его лица в ярком лунном свете. Тонкие, нежные черты лица, маленькие нос и рот, мягкие изгибы лица.

Неужели я действительно единственный, кто видит знаки?

Я уже собираюсь отпустить его, когда чувствую что-то туго натянутое на его груди, прямо под футболкой большого размера. Я позволяю его голове упасть на землю и тянусь к ней.

Но маленькая рука хватает меня за запястье, останавливая на полпути. Глаза Липовского блестят в темноте, напоминая дикое раненое животное. Я почти уверен, что он начнет рычать и шипеть в любой момент.

Как беспомощный котенок.

Он один раз качает головой, то ли предупреждая, то ли умоляя, я не уверен. Этот маленький ублюдок имеет наглость прикасаться ко мне. Я вырываю свое запястье из его руки и встаю в полный рост, но не меняю позы, поэтому смотрю на него сверху вниз.

— Ты знаешь или нет, что упал в обморок, Солнышко?

Красный оттенок ползет вверх по его шее. Ни хрена себе. Он растекается по бледной коже до тех пор, пока полностью не покроет его уши.

Он... краснеет?

— Я же говорил вам, что больше не могу этого выносить, сэр, — заявляет он почти так, как будто это какая-то любительская тренировка, которую он может бросить, когда пожелает.

— Скажи это еще раз, — мой голос стал холодным, почти смертельным, без малейшего намека на холодность.

Любой намек на румянец исчезает с его лица, и он встречает мой взгляд своим усталым.

— Кот проглотил твой язык?

Он поджимает губы, но у него хватает самообладания, чтобы воздержаться от разговоров и неизбежно заработать себе дисциплинарное наказание.

— Ты будешь продолжать заниматься этой тренировкой каждый день, а также добавишь процедуру наращивания мышечной массы. Каждую ночь. Каждое утро. Если я узнаю, что ты что-то пропустил, можешь попрощаться с военной службой, потому что в этом случае я могу и добьюсь твоего увольнения, рядовой.

Выражение чистой паники возникает на его лице и его голос звучит немного слабо, даже с опаской.

— Я... не могу уйти.

— Почему бы и нет?

— Я просто не могу. Там для меня небезопасно.

— Для тебя здесь тоже небезопасно, если ты останешься на этом уровне.

Он садится, отчаяние окутывает его, как аура.

— Пожалуйста, сэр, не увольняйте меня.

— Просить милостыню довольно бессмысленно. Так что вместо того, чтобы заниматься бесполезными вещами, как насчет того, чтобы делать то, что тебе говорят?

Он на дюйм приближается и хватает шнурки на моих ботинках в кулак, его глаза сияют в серебристом свете.

Я не уверен что это, отчаяние, последнее средство или что-то среднее.

— Сэр, я…

— Капитан.

Слова Липовского застревают у него в горле, когда в тишине материализуется новое присутствие. Мне не нужно оглядываться назад, чтобы знать, кто это.

— На одно слово, — настаивает он своим грубым голосом.

Я поднимаю голову, чтобы мельком увидеть своего давнего компаньона, моего телохранителя с детства и человека, который готов был пожертвовать своей жизнью за меня.

Виктор.

Он сложен как гигант, у него больше мускулов, чем ему нужно. Он был моей правой рукой раньше, так же, как и сейчас в армии. Излишне говорить, что он записался в армию только потому, что это сделал я. На самом деле, большинство мужчин в моем подразделении такие же, как Виктор, и имеют такой же уровень возмутительно стойкой преданности. Часть их раздражающего поведения заключается в том, что они вмешиваются, не вникая в атмосферу. Живой пример этого, как Виктор прервал то, в чем Липовский собирался признаться.

Он соскальзывает обратно на землю, затем встает в положение стоя и как-то странно наблюдает за Виктором. Как будто он видел его раньше. Если на чьем-то лице и можно заметить дискомфорт, то от Липовского он исходит волнами.

Зрелище достойное внимания, но не настолько, чтобы Виктор заинтересовался им или, что еще хуже, занес его в какой-то дерьмовый список.

— Помни, что я тебе сказал, — говорю я, затем разворачиваюсь и направляюсь к своему охраннику.

Виктор бросает последний взгляд на рядового, прежде чем пристроиться рядом со мной.

— Кто это был? — спрашивает он с ноткой сомнения, подозрения и любого другого синонима в тезаурусе.

Недоверие. это одновременно его самое сильное и самое слабое место.

— Никто, о ком тебе не стоит беспокоиться, — я бросаю на него взгляд. — Что ты делаешь в лагере? Разве ты не должен пить или следить за тем, чтобы другие не пили слишком много?

— Слишком поздно. Дураки пропали даром.

— В этом нет ничего удивительного. Они празднуют избавление от твоего диктаторского правления, Витя.

— Ты уверен, что это не должно быть обращено к тебе, капитан?

Он смотрит вперед, ему на все наплевать после того, как он выкинул это заявление, как будто оно само собой разумеющееся.

— Ты, должно быть, устал от жизни, — говорю я своим обычным мрачным тоном, но это нисколько не трогает Виктора.

— Кстати, о жизни, — он двигается передо мной и останавливается, заставляя меня сделать то же самое. — Твой отец требует твоего немедленного возвращения в Штаты. По-видимому, дела обстоят не лучшим образом.

— Когда они вообще были?

— Он сказал, что это приказ.

Моя челюсть сжимается.

Напоминание о моем так называемом доме и моем отце, всегда вызывает у меня горький гребаный привкус во рту.

Еще слишком рано возвращаться в эту кровавую яму.

Не то чтобы здесь не было крови, но здесь все происходит на моих условиях и с моими методами.

— Дай угадаю, ты снова собираешься игнорировать его, — говорит Виктор, его брови сдвинуты и в его взгляде мелькает стандартная догадка

— Ты правильно догадался. Похлопай себя по спине.

— Кирилл, нет. Он не оставит это без внимания.

— Он ни хрена не может сделать мне здесь.

— Но..

— Этот разговор окончен, Виктор! — я протискиваюсь мимо него. — Давай вернем людей обратно, пока кто-нибудь не попал в беду.

Они единственные люди, которые имеют значение. Все остальные, включая мою семью, не имеют.

САША

Наши недели проходят как в тумане.

Поначалу ритм был невыносимо изматывающим и доводил меня до предела моих физических возможностей. Меня чуть не вырвало, и я несколько раз падала в обморок. Я подумывала отказаться, но об уходе из военного института не могло быть и речи. Как утверждал мой дядя, если я выберусь отсюда, то это будет вопросом времени, когда меня найдут и убьют. Хуже того, я могла бы даже привести их к остальным членам моей семьи, чтобы они могли закончить резню, которую они начали.

С другой стороны, моя выносливость со временем улучшилась, и я могу заниматься часами, не чувствуя необходимости падать в обморок. Когда капитан поймал меня и начал это испытание, я думала, что никогда не зайду так далеко, но, как он сказал мне, это всего лишь игра разума, как только я выучу правила, все станет проще.

Кирилл Морозов. Это имя капитана.

Я научилась этому за то время, пока физически мучила себя, чтобы нарастить мышечную силу. Это был крутой подъем, требующий большой работы ног, рук и брюшного пресс. Он не собирается делать из меня накаченного большими мускулами, поскольку, по его наблюдениям, моим главным преимуществом является скорость и «достойная» цель.

Тем не менее, он по-прежнему полон решимости вывести меня за пределы моих возможностей.

Давным-давно я гордилась тем, что была сильной, решительной девушкой. Раньше я боролась с папой, моими дядями, моим братом и моими кузенами. Бег, спарринги с деревянными мечами и лазание по деревьям были обычным делом.

У моей бедной мамы чуть не случался сердечный приступ каждый раз, когда я возвращалась домой в своих порванных и грязных платьях, с грязным лицом и растрепанными волосами. Она обычно читала мне самую длинную лекцию, пока купала и снова наряжала меня. Когда я смотрела в зеркало, то мне нравилось, как я выгляжу. Я обожала кружевные платья и свои длинные светлые волосы, в которых отражалось солнце. Раньше я играла со своими прядями и царствовала как принцесса над своими кузенами. Несмотря на мои пацанские повадки, мне нравилось, какой красивой меня делала мама. Просто я не могла удержаться, чтобы не присоединиться к своему брату и кузенам всякий раз, когда они отправлялись в хулиганские приключения.

Если бы они увидели, как я сейчас борюсь с тренировками, они бы насмехались:

— И это все, на что ты способна, Сашенька?

Мои плечи опускаются, когда я спрыгиваю с металлической перекладины и встаю на землю. Я продолжаю смотреть на свои ноги, мои руки сжимаются в кулаки. Напоминание о том, что они больше не здесь, чтобы дразнить или называть меня Сашенькой, наполняет мое сердце облаком удушливого дыма.

Я хлопаю себя по груди, борясь с желанием заплакать.

Чем больше я сдерживаюсь, тем сильнее становится клаустрофобия. Ужасные образы проникают в мое сознание.

Я почти чувствую тяжесть тел моих кузенов, накрывающих меня. Звуки «хлоп, хлоп, хлоп» эхом разносятся в воздухе. Испуганные крики, резкий металлический запах крови и в конце концов, то, как они стали тяжелыми.

Они были такими тяжелыми, что раздавили меня. Я не мог ни дышать, ни говорить. Я не могла…

Пара больших ботинок останавливается передо мной, и я выпрямляюсь, благодарная за то, что отвлеклась. Понятия не имею, почему эти воспоминания поражают меня сейчас сильнее, чем раньше. Какое-то время они бездействовали, но в последнее время вернулись с удвоенной силой.

— Пришло время для утреннего собрания, — объявляет прибывший грубым, неприветливым голосом.

Он лейтенант Виктор. Правая рука капитана Кирилла. Или, скорее, как неотступная тень. Всякий раз, когда капитана нет рядом, чтобы понаблюдать за моими успехами, появляется Виктор, действуя так же неприветливо, как и выглядит.

Я предпочитаю компанию капитана. Нет, не компанию. Он здесь не для того, чтобы быть моим другом. Дело в том, что, если бы мне пришлось выбирать, я бы выбрала его присутствие, надзор и внимание к деталям. Иногда мне кажется, что он знает о моём прогрессе, моих слабостях и сильных сторонах больше, чем я сама.

Виктор просто груб без всякой причины, и я не думаю, что я понравилась ему с нашей первой встречи той ночью.

— Да, сэр, — отвечаю я вместо того, чтобы спросить, почему капитана здесь нет.

Виктор бы просто смотрел, заставляя меня чувствовать себя ниже, чем грязь под его ботинками, даже за то, что я просто спросила, затем он в конце концов увольнял меня или полностью игнорировал.

Он идет по коридору, и я следую за ним. Ботинки больше не тяжелые, и они не отягощают мои ноги, несмотря на усталость в моих мышцах. Это потому, что я привыкла тренироваться утром и вечером в дополнение к официальной тренировке. Обычно мое непосредственное начальство не разрешало бы мне этого делать, но я думаю, что капитан Кирилл нашел способ обойти это правило, потому что никто не беспокоил меня с тех пор, как я начала этот марафонский темп.

Я жду, пока Виктор выйдет в коридор, прежде чем войти внутрь. Я беру поднос с едой и сажусь на единственное свободное место, которое, к сожалению, оказывается на стороне Матвея и его банды.

Пять пар глаз уставились на меня, но это предел того, что они могут сделать на публике. После того случая, капитан Кирилл добился, чтобы наш капитан наказал их. Я не сомневаюсь, что Матвей довел бы начатое до конца и отомстил бы за свою уязвленную гордость, если бы у него была такая возможность. Вот почему я позаботилась о том, чтобы не оказаться в положении, подобном тому, что было тогда. Я сильна, но по сравнению с ними пятью я недостаточно сильна. Черт возьми, даже Матвея в одиночку было бы трудно победить.

Я набиваю рот безвкусной едой. Раньше я ела гораздо меньше, чем эти люди, но теперь я такое же животное, как и они. С другой стороны, это означает, что я улучшаю свою выносливость.

Это все благодаря...

Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на стол спецназа. Виктор сидит во главе его, и несмотря на его мрачный характер, от остальных ребят исходит общая веселая атмосфера. Они все одеты в черное, поэтому выделяются на фоне нашей зеленой формы. Некоторые лица такие же суровые, как у Виктора, некоторые молоды, а другие кажутся приветливыми, серьезными и...… верными.

Я так много слышала о них. Большинство из этих людей последовали за Кириллом из Соединенных Штатов. Они русские, и большинство из них родились в России, но многие, включая самого капитана, родились в Америке. Они по-прежнему сохраняют свое российское гражданство и имеют право служить в российской армии, если захотят. Остальных он набрал из профессионально подготовленных пехотинцев, которых считал достойными вступить в его ряды.

Один из них, мальчик помладше, наверное, примерно моего возраста, громко смеется, и Матвей щелкает языком, а затем шепчет:

— Кучка ублюдков с титулами, думающих, что они все лучшие.

Я прищуриваюсь, глядя на него, но тактично предпочитаю сосредоточиться на еде.

— Они даже не настоящие русские, — соглашается придурок номер один.

— Как они могут думать, что некоторые американизированные ублюдки достойны Спецназа, выше моего понимания! — говорит придурок номер два, прежде чем подавиться едой.

Хорошо. Надеюсь, он умрет.

— Никогда не думал, что это может быть что-то вроде, я не знаю… мастерства? — спрашиваю я, приподняв бровь. — Кроме того, почему они менее русские, чем вы, когда они безупречно говорят на этом языке?

— Заткнись, Липовский, — рычит на меня Матвей. — Тебя однажды спас капитан, и ты вдруг стал новообращенным?

Я фыркаю, но ничего не говорю. Его ревность к спецназу очевидна, и любой, включая его друзей придурков, может это видеть.

— Ты хочешь что-то сказать, содомит? — его тон становится жестче, и я вспыхиваю.

Тем не менее, я восстанавливаю свой контроль и говорю:

— О, ничего. Я подумал, может быть, эта враждебность проистекает из того факта, что ты подал заявление в спецназ и получил отказ два раза подряд.

— Ты, черт возьми... — он тянется ко мне, но я уклоняюсь и притворяюсь, что все мое внимание сосредоточено на еде.

Один из его придурков одергивает его, шепча что-то о том, что за нами наблюдают. Я мило улыбаюсь Матвею, даже когда его лицо становится темно-красного цвета, которое может взорваться в любую секунду.

— Они скоро вернутся в свой лагерь — говорит придурок номер три, пытаясь сменить тему. — Скатертью дорога.

Мое тело замирает.

Они... уходят?

Я бросаю взгляд на стол, и как будто зная, что я посмотрю на них, Виктор встречает мой взгляд своим неприветливым. Ни он, ни капитан не сказали мне, что они уходят. Странное ощущение сжимается у меня в груди, и мне хочется похлопать по ней, но я не делаю этого на публике. Я кладу ложку на стол, внезапно теряя аппетит. Дело не в том, что я не могу продолжать в том же темпе самостоятельно. Я уверена, что со временем я смогу стать достаточно сильной, чтобы бросить вызов Матвею и победить его.

Но что-то меняется, когда капитана нет рядом.

Да, он суров, неумолим и обладает таинственным способом дестабилизировать меня, но все это меркнет по сравнению с тем, как он подтолкнул меня к росту моей силы. Он вложил в меня свое время и преподавательские способности, то чего никто, кроме моей семьи, никогда не делал.

И теперь, когда он уходит, я понятия не имею, что делать.

Если бы только я могла быть за «черным» столом. Им так повезло, что он их капитан. Нашим на нас наплевать на индивидуальном уровне. Все, о чем они заботится, это коллективные результаты. Всякий раз, когда я отстаю, он смотрит на меня так, словно я заноза у него в заднице.

Болтовня стихает, все резко встают и отдают честь. Я следую их примеру, когда капитаны нашего отряда и спецназа входят внутрь, следуя за майором и генерал-лейтенантом.

Меня не может не тянуть к Кириллу. Он самый высокий из всей компании. У него также есть эта мистическая аура, которую невозможно не заметить.

Его целеустремленные шаги сокращают дистанцию, даже когда он остается позади других, у которых более высокое звание. Но по какой-то причине он чувствует себя здесь самой авторитарной фигурой.

К тому же самый властный.

— Вольно, — говорит наш капитан, когда все они оказываются на трибуне, откуда открывается вид на весь зал.

Коллективное опускание рук эхом отдается в комнате, за которым следует оглушительная тишина.

— Как вы все знаете, подразделение специальных операций было с нами для совместной подготовки, но в настоящее время оно подошла к концу, — объявляет наш капитан полускучающим тоном. — Известная информация заключается в том, что подразделение покинет наш лагерь через два дня. Но что не является достоянием общественности, так это то, что капитан Морозов был здесь с исследовательской миссией. Он внимательно наблюдал за каждым из вас, изучал ваши досье, модели поведения, сильные и слабые стороны, и умственные способности. Он выбрал пятерых лучших солдат, которые уйдут вместе с его подразделением. Если он назовет ваше имя, сделайте шаг вперед, — он бросает взгляд в его сторону.

— Капитан.

У меня такое чувство, будто я дышу через соломинку. Мое сердце бьется сильно и быстро, синхронно с каждым его шагом вперед.

Если меня выберут для участия в специальных операциях, у меня будет лучшая охрана, чем в обычном военном учреждении. Черт возьми, быть ближе к высшим чинам, верный способ получить информацию об убийстве моей семьи.

Может быть, если мы с моим дядей сможем найти людей, стоящих за этим, мы сможем быстрее отомстить и начать новую жизнь.

Может быть. Но только может быть, что мы застрянем в этой жизни навсегда.

Капитан Кирилл называет первое имя, крупный мужчина, который является лучшим в нашем подразделении. Он настолько хорош в рукопашном бою, что даже Матвей не подходит к нему близко. Я понимаю этот выбор, но ничего не могу поделать со своим легким пониканием плеч.

Второе имя называется. За ними следуют третий и четвертый. Все они являются лучшими членами своих подразделений. С каждым именем, которое не принадлежит мне, мое сердце падает. Но я не теряю надежды. Капитан Кирилл не уделил бы мне столько индивидуального внимания, если бы уже не думал о том, чтобы я присоединилась к его подразделению.

Бьюсь об заклад, он не уделял тем, кого уже выбрал, такого же внимания, как мне.

Или все же…. делал? Может быть, именно поэтому он иногда посылал Виктора. Может быть, он предпочитал использовать свое время для лучших кандидатов, таких как эти люди.

Глаза капитана Кирилла бесстрастно изучают толпу, прежде чем упасть на меня. Это секунда, или всего лишь доля секунды, но этого достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание.

Затем он снова обращается к солдатам.

— Василий Коросов.

Человек, о котором идет речь, делает шаг вперед, и мое сердце сжимается и умирает медленной и мучительной смертью.

— Благодарю вас, капитан... — генерал-лейтенант собирается взять бразды правления в свои руки, но я полностью отключилась.

Я потерпела неудачу.

Еще раз.

Независимо от того, как далеко я зашла, я не смогла добиться успеха. Все, что я делаю, это проигрываю, не в состоянии никого защитить. Даже я сама.

Эта потеря поразила меня сильнее, чем я ожидала, потому что я действительно работала усерднее, чем когда-либо прежде. Я бросила вызов своим физическим, умственным и эмоциональным ограничениям. Я так усердствовала над собой, что у меня начались судороги.

На прошлой неделе, в наш выходной, я сняла повязки с груди и пошла по этому поводу к врачу.

Она сказала, что это потому, что уровень тестостерона в моем организме слишком высок, и это нарушает мой гормональный цикл. Она сказала мне, что, возможно, было бы лучше перейти с уколов на таблетки, но это означало бы возвращение месячных, поэтому я отказалась.

И все же я продолжаю в том темпе, к которому привыкла, и выхожу за пределы ментальной клетки, созданной для меня моим разумом.

Этот лицемер Кирилл даже сказал, что мои навыки стрельбы - это природный талант. Он также кивнул, когда увидел мою улучшенную физическую карту.

Несмотря на все эти достижения, мне все еще нет места в его подразделении.

Я хочу задушить его.

Он мог бы просто уйти. Почему он дал мне надежду, а потом решил не продолжать в том же духе?

— И еще кое-что — говорит капитан Кирилл, заставая других начальников врасплох. — Я знаю, что выбрал только пятерых, но есть еще один участник, который показал наибольший прогресс с тех пор, как я попал сюда, и доказал на деле, что у него правильный склад ума, чтобы присоединиться к команде специальных операций. Александр Липовский, сделайте шаг вперед.

Первое, что я вижу - это выражение лица Матвея с открытым ртом, напоминающее рыбу, вытащенную из воды.

Следующее, что я вижу - это расплывчатость в моем зрении, но я сдерживаю слезы огромной благодарности и триумфа.

Я не знаю, как мне это удается, но я делаю шаг вперед и отдаю честь. Я благодарна судьбе, что моя рука не дрожит и я не начинаю плакать навзрыд.

Капитан Кирилл встречает мой взгляд, но в его ледяных глазах нет одобрения. Он действительно холодный человек с камнем вместо сердца.

Генерал-лейтенант поздравляет нас и бла-бла-бла, но я не могу перестать смотреть на капитана.

Мой новый капитан.

Я знаю, что он суров и неумолим. Я знаю, что у него есть склонность заставлять людей чувствовать себя неуютно в их собственной шкуре. По слухам, он происходит из семьи, которая занимается теневым бизнесом. Черт возьми, даже его зачисление в армию окутано тайной и попахивает необычными обстоятельствами.

Но я готова забыть все это, если он поможет мне улучшить мою силу.

Я понятия не имею, что ждет меня в будущем, но одно я знаю точно.

Я стану достаточно сильной, чтобы пролить кровь тех, кто убил мою семью.

САША

— Тебя приняли в спецназ?

Я киваю, пинаю несколько камешков, затем медленно, почти застенчиво поднимаю голову и смотрю на дядю Альберта.

Он старше моего покойного отца, у него кустистые брови, круглое лицо, большой нос и заостренные уши. Мои кузены и я называли его толстым эльфом в наши невежественные молодые года. Дядя Альберт только посмеялся над этим и даже попросил папу и другого моего дядю не делать нам выговоров. Он был посредником в семье, хранителем счетов и миротворцем, который поддерживал мост между моим вспыльчивым папой и моим третьим непостоянным дядей.

Теперь есть только он и я, чтобы защитить двух других оставшихся членов нашей семьи. И, надеюсь, я однажды найду своего брата.

Маленькие ручки тянутся к моему лицу, хватая воздух.

— Саша…Саша...

Я выхватываю своего младшего кузена Майка из лап дяди. Ему четыре года, и он единственный оставшийся в живых из детей дяди Альберта. На самом деле, он мой единственный кузен, который остался в живых.

Майку повезло выжить, потому что его мать спрятала его в шкафу во время резни. Ценой этой жертвы была ее жизнь, но он, по крайней мере, не был свидетелем всей этой крови. Он тоже ее не помнит, так как в то время ему было всего несколько месяцев.

Я бы отдала свою жизнь, чтобы защитить невинность, которая сияет в его светлых глазах. Они показывают все прекрасное и чистое. Всякий раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю смех, приключения и игры, которые мы с его старшими братьями считали само собой разумеющимися.

Только когда я потеряла их около четырех лет назад, я поняла, насколько привилегированными мы были.

Светлые волосы Майка отросли, стали длиннее и буйнее, почти закрывая его маленькое лицо.

— Тебе нужно подстричься, Мишка.

Он хихикает, а затем похлопывает меня по щеке.

— Саша мужчина.

— Неужели я? — я использую свой мужской голос, и он взрывается приступом хихиканья, крепче обнимая меня.

— Так и есть!

— Мой маленький медвежонок уже такой большой, что он может сказать, как звучит голос.

— Ага! Бабушка говорит, что я стану большим мальчиком и помогу тебе.

— Ты сможешь?

Он закатывает глаза с таким напором для четырехлетнего ребенка.

— Конечно! Ты не можешь сделать это сама, Саша. Ты не Супермен.

— А ты?

— Я буду! А еще я собираюсь сделать так, чтобы бабушка не плакала каждую ночь.

Мое сердце сжимается, и я поднимаю голову, чтобы оценить реакцию дяди Альберта. Он прислонился к стене старого заброшенного склада, возле которого мы договорились встретиться. Мне потребовалось несколько часов автостопом, чтобы добраться сюда, он расположен достаточно далеко от центра Санкт-Петербурга, чтобы никто не мог последовать за мной или найти меня.

Наша связь осуществляется строго через зашифрованный телефон с той стороны, где работает мой дядя, и с моей по телефону «горелка». Я могла бы получить такой же, как у него, но вероятность того, что его конфискуют в армии, намного выше, чем я готова рисковать.

Мрачная тишина пронизывает воздух маленького помещения, когда ледяной безжалостный зимний воздух проникает сквозь щели в стенах. Сильный ветер дует и свистит в неистовой симфонии.

Четыре года назад мы потеряли нашу семью, наше социальное положение и наш бизнес. Нам приходилось скрываться и постоянно переезжать из одного уголка России в другой. Два года назад нас нашли наемники, посланные нашими врагами, и как только они услышали, что я все еще жива, им почти удалось убить меня, если бы не дядя. Поскольку мой отец был главой семьи, я единственная оставшаяся в живых наследница. Единственная, кто способен собрать его контакты и восстановить наш бизнес с нуля. Дядя и бабушка сказали, что будет опасно, если узнают, что я все еще жива, поэтому они инсценировали мою смерть. С тех пор мне приходиться жить как мужчине, с фальшивым именем и прошлым. Через несколько месяцев после этого инцидента я вступила в армию, чтобы выяснить, кто заказал убийство. У дяди там все еще есть кое-какие контакты, и он также пытается восстановить нашу сеть, но это трудно, когда наша фамилия занесена в черный список в России.

— Это правда насчет бабушки? — спрашиваю я своего дядю.

Он пренебрежительно вскидывает руку.

— Сейчас это не важно. Тот факт, что ты повысила уровень, вот что имеет значение.

— Разве ты не говорил, что чем выше я поднимусь в звании, тем лучше?

Он торжественно кивает, с трудом отталкиваясь от стены и сжимает мое плечо так, как мой отец когда-то делал с моим старшим братом. От этого воспоминания у меня скручивается живот, а дыхание становится глубже и тяжелее.

— Я горжусь тобой, Саша! — голос дяди Альберта эхом отдается в пустоте моей груди. — Я знал, что у тебя есть дух воина.

— Я сделаю все для нашей семьи, — и я имею в виду каждое слово. Я была слишком молода и слаба, чтобы остановить предыдущую атаку, которая лишила нас всего.

На этот раз все будет по-другому.

На этот раз у меня есть шанс сделать что-то еще.

— Я знаю! — он еще раз похлопывает меня по плечу, прежде чем отпустить. — Обещай мне, что будешь осторожна и не будешь раскрывать свой пол или личность. Ты в безопасности только тогда, когда ты кто-то другой, Саша.

Я киваю.

— Не сближайся ни с кем, кто может раскрыть твой настоящий пол.

Еще один кивок.

— Я знаю, ты должно быть, чувствуешь себя одиноко, но если ты заведешь друзей и они узнают, кто ты на самом деле, никто из нас не будет в безопасности. Я могу легко исчезнуть, но не с твоей бабушкой и Майком. Они замедлили бы меня, и в конце концов мы оказались бы в опасности.

— Этого не произойдет. Я обещаю.

Стресс последних двух лет, с тех пор как мы впали в немилость, отражается на его лице. Я останавливаюсь и смотрю на морщинки в уголках его глаз и замечаю, что он, кажется, постарел на лет на десять с тех пор, как все произошло. Когда я поступила на службу, я избегала визитов, чтобы избежать слежки. В то же время дядя скован семейными делами. Он занимается средствами к существованию, здоровьем и характером бабушки, воспитанием Майка, а также всем остальным, что он должен предпринять, чтобы хорошо спрятать и позаботиться о них.

Я понятия не имею, что бы я делала без него.

Позволяя Майку играть с молнией моего пальто, я наклоняюсь ближе к дяде, чтобы прошептать:

— Ты узнал что-нибудь об Антоне?

Тень печали покрывает его черты, прежде чем он отрицательно качает головой.

— Мне очень жаль, Саша.

Мое сердце сжимается, но я заставляю себя улыбнуться.

— Я уверена, что мы найдем его. Может быть, он покинул страну или континент. Или, может быть, он залег на дно, зная, что нас ищут.

— Я предлагаю тебе также принять во внимание худшее.

Я яростно качаю головой.

— Нет. Мы не нашли его тела, а это значит, что он где-то жив. Я просто знаю это.

Мой брат не бросил бы меня. Если бы он был мертв, мы бы нашли его труп, но мы не нашли. Я уверена, что он сбежал и ждет своего часа, чтобы отомстить, как я и дядя Альберт. Возможно, он был тяжело ранен и нуждался в медицинской помощи. Какова бы ни была причина, я уверена, что Антон где-то там. Я надеюсь.

Он на пять лет старше меня, так что сейчас ему двадцать пять. Вероятно, делает все, что в его силах, чтобы выжить, как и мы четверо. Иногда мне больно, когда я думаю, как он мог все-таки бросить нас. Прошло почти четыре года, а лучшие контакты моего дяди так и не смогли найти его следов. Даже если бы Антон был ранен, ему не потребовались бы годы, чтобы поправиться, правильно?

Если не считать веселые звуки, которые издает Майк и его болтовню, то еще одно облако мрачной тишины окутывает склад.

Я глажу его по волосам, жадно впитывая его яркую энергию. Трудно поверить, что когда-то я была такой же, как он, беззаботной, жизнерадостной и совершенно не подозревающей о катастрофе, которая назревала на заднем плане. Кажется, что те времена были целую вечность назад.

— Теперь, когда ты в спецназе, нам придется ограничить эти встречи, — объявляет дядя Альберт.

Мои пальцы останавливаются в волосах Майка, и его отец, должно быть, замечает перемену в моем поведении, поскольку уточняет:

— Это небезопасно.

— Но я могу, по крайней мере, видеть тебя и Майка время от времени, верно?

— Нет, Саша. Покидая базу, чтобы встретиться с твоими предположительно погибшими членами семьи, ты только привлечешь к себе внимание. Это последнее, что нам нужно.

У меня дрожит подбородок, и я ненавижу внезапное желание заплакать. Рана, которая пульсирует под моей плотью уже четыре года, гложет и рвется наружу. Как будто я снова оказался в центре всей этой крови. Я теряю остатки своей семьи, и я ничего не могу с этим поделать.

— Может быть, раз в несколько месяцев? — я пытаюсь говорить таким слабым голосом, что удивляюсь, как он это слышит.

Дядя снова качает головой.

— Нет, пока ты в спецназе. У них более строгие правила и более сильный интеллект. Я просто рад, что мы все еще можем подкупить медэксперта и дать тебе некоторые привилегии, но все остальное это темные воды, к которым мы не должны приближаться.

— Тогда, когда я смогу увидеть вас?

— Год или несколько. Зависит от того, сможешь ли ты найти в армии того, кто отдал приказ о нападении.

Боль в моей груди растет и усиливается.

— Если он командир с высоким званием, то я не смогу приблизиться к нему, пока меня не повысят. На это уйдут годы, если не десятилетия.

— Разве это время того не стоит?

— Дело не во времени, а в том, что я не смогу видеть вас.

— Небольшая жертва, которую нужно принести.

— Бабушка знает о моем будущем и отдалении от семьи?

— Она предложила это.

— Ох! — мои ноги подкашиваются, и мне требуется вся моя сила, чтобы оставаться на ногах. Я никогда не была самой любимой внучкой моей бабушки, но она любит меня, в ее собственном строгом, несколько патриархальном стиле. Ни для кого не секрет, что она предпочитает мальчиков. Девочки, это обуза, которые могут навлечь беду и позор на семью, как это сделала моя тетя, когда сбежала.

Мне всегда казалось, что бабушка держит на меня обиду, за то, что меня спасли четверо моих кузенов, которых убили тогда. Ее глаза говорят мне, что она хотела бы, чтобы мы поменялись местами. Но когда я поговорила об этом с дядей Альбертом, он сказал, что я слишком много думаю. Тем не менее я знаю, как умело он может избегать конфликтов, и конечно он хочет сохранить хорошие отношения между мной и ней. Как он делал с папой и моим другим дядей.

— Ты все еще одна из нас. Даже если мир знает тебя под другим именем, полом и внешностью, я всегда буду помнить тебя как мою Сашеньку.

— Дядя...

— Произнеси свое имя вслух, чтобы никогда его не забыть.

Мои губы дрожат. Это было так давно, что кажется чужим на моем языке.

— Александра Иванова.

— Саша…Саша... — Майк поет у меня на руках, и я улыбаюсь.

Когда дядя Альберт пытается увести его, он закатывает истерику и отказывается уходить. Он даже объявляет, что не будет разговаривать со своим отцом. Я целую его в лоб, поглаживая его золотистые волосы.

— Мы еще встретимся, Мишка.

— Но когда?

— Когда ты станешь старше, сильнее и будешь Суперменом.

— Хорошо! — он улыбается, его глаза светятся очаровательной невинностью.

Мысль о том, что в ближайшем будущем я не увижу, как он растет, и не услышу его восхитительного смеха, наполняет меня тяжелым отчаянием.

На этот раз он идет в объятия своего отца без особого протеста, но я хватаюсь за его пальто, удерживая его, чтобы поцеловать в щеку и, наконец, отпустить.

— Если будет что-то срочное, пришли мне обычный код — говорит мне дядя Альберт.

— И как ты свяжешься со мной, если с твоей стороны будет что-то срочное?

— У меня достаточно друзей, чтобы добраться до тебя. Не волнуйся.

Я покорно вздыхаю, когда он натягивает капюшоны на себя и Майка, затем они выходят на морозный воздух. Мой кузен продолжает махать мне и посылать воздушные поцелуи до тех пор, пока может меня видеть. В тот момент, когда они исчезают вдали, я опускаюсь на землю, подтягиваю колени к груди и, наконец, даю волю слезам.

После того как я попрощалась со своим дядей и кузеном, меня охватывает мучительное чувство одиночества. Становится так плохо, что мне трудно дышать или думать. Чтобы избежать расспросов, я не сразу возвращаюсь на базу. Сейчас я на грани срыва и могу слишком легко сломаться под давлением.

Обычно я делала упражнения для укрепления мышц в свой выходной, но сегодня я сделала перерыв и была очень рада увидеть своего дядю и Майка. Я чувствую себя еще более продвинутой с тех пор, как меня повысили в звании.

Но оказалось, это повышение - скорее проклятие, чем благословение.

Прошла неделя с тех пор, как я присоединилась к Спецназу, и хотя это более напряженно, чем в моем предыдущем подразделении, я научилась заставлять себя тренироваться больше и постепенно избавляться от своей «ментальной клетки».

В тот момент, когда я привыкаю к определенному темпу, капитан Кирилл полностью переворачивает его. И не только это, но у него также есть Виктор в качестве ответственного руководителя, а он не что иное, как стоическая, несгибаемая скала. Другие солдаты привыкли к нему и его манерам, так что я единственная кто должна адаптироваться. Даже новобранцы интегрировались лучше, чем я.

После встречи я еще несколько часов рассеяно брожу по заснеженным улицам. Холод замораживает мои слезы, но я все равно иду и иду. Мои ноги останавливаются перед красивым кружевным платьем в витрине магазина. Кремовый цвет придает ему элегантный вид, а кружево придает ему красивый женственный оттенок. Мое сердце переполняется, настанет ли когда-нибудь день, когда я снова надену платье? Я мысленно качаю головой. Даже если мне представится такая возможность, буду ли я знать, как носить платье? Прошло много лет с тех пор, как я их надевала. Я неохотно отхожу от магазина и растворяюсь в толпе людей. Как только я успокоюсь и лучше буду контролировать свои эмоции, я отправлюсь обратно на базу.

Я вхожу широкими шагами и прямой спиной. Это странным образом придает мне уверенности, в которой я так отчаянно нуждаюсь в моем нынешнем состоянии. В тот момент, когда я переступаю порог общежития, передо мной появляются большие ботинки. Я знаю, кому они принадлежат, еще до того, как поднимаю глаза, и еще больше выпрямляюсь, прежде чем отдать честь.

— Куда-то идешь, Липовский? — грубый голос Виктора звучит громче в тишине.

— Я выходил прогуляться, — технически я так и сделала, так что это не ложь.

— Разве прогулка важнее тренировки, солдат?

— Нет, но у меня сегодня выходной.

— Что ты только что сказал?

Мой позвоночник дергается, и я понимаю, что, возможно, я облажалась и не должна была так отвечать. Не то чтобы я лгу, и нельзя ожидать, что я буду доступна для тренировок в свои выходные, но такой жесткий человек, как Виктор, этого не поймет. У него свои устоявшиеся взгляды и мнения, и он подобен непоколебимой горе.

В чем-то он напоминает мне бабушку.

— Оставь новичка в покое, Виктор, — другой голос раздается позади меня, прежде чем его обладатель останавливается рядом со мной.

Это еще один член подразделения, он выглядит на несколько лет старше меня, сложен как стена и у него угловатые, но странно приветливые черты лица.

— Ты. — Виктор указывает на него. — Держись подальше от этого, Максим.

— Нет, не могу. Ты издеваешься над беднягой, — Максим хватает меня за плечо и практически тащит на задний двор.

Я не сопротивляюсь, даже когда чувствую убийственную энергию, исходящую от Виктора.

— Ты уверен, что это была хорошая идея? — шепчу я, когда мы выходим на улицу. Мгновенно у меня начинает течь из носа, и иголки холода проникают в кожу.

Я бы предпочла остаться в подобии тепла внутри, но сомневаюсь, что Максим услышит эту просьбу. Он похож на человека, который сбивает тебя с ног ради какого-нибудь приключения.

— Не бери в голову! Ты этого не знаешь, но Виктор подобен горе, на которую тебе время от времени приходится взбираться или просто перепрыгивать, чтобы он перестал быть занозой в заднице, особенно когда у нас есть такой повод, как выходной… Господи, новичок, ты чувствуешь себя таким маленьким.

Я напрягаюсь, но потом заставляю себя снова расслабиться.

— Меня зовут Александр.

— Я Максим. Я заметил, что на прошлой неделе ты был таким чопорным и одиноким, а мы в этом подразделении таким дерьмом не занимаемся, — он кивает подбородком вперед. — Как насчет немного развлечься?

Мы останавливаемся перед полем для... футбола.

Солдаты делятся на две команды по одиннадцать игроков. Сосредоточенность и презрение сияют на их лицах, как будто они находятся на поле боя. Идет настоящая война. Они не только бьют, но и фактически наступают друг на друга на искусственном газоне.

Максим, не проявляя особого интереса к жестокой игре, выходит в центр атаки и крадет мяч. Затем он тактично выскальзывает, избегая захвата от нескольких разгневанных игроков.

— Ты и ты. Вон отсюда, — он указывает на двух солдат. — Липовский и я будем заменять вас.

При упоминании моей фамилии почти все внимание обращается на меня. Может, я и не получила от этих парней столько дерьма, сколько получила от Матвея и его банды, но и они ко мне не потеплели. Они держат меня на расстоянии вытянутой руки и почти не общаются со мной за обеденным столом.

На самом деле, Максим - первый, кто когда-либо заговорил со мной.

— Все в порядке — говорю я, ощущая неприятную энергию. — Я могу посмотреть.

— Чепуха! — все еще держа мяч, Максим приходит за мной, таща меня в полу-удушающем захвате, который как бы перекрывает мне доступ воздуха, но я знаю, что парни обычно обращаются друг с другом грубо. Теоретически я могу бороться с тем как он тащит меня, но на самом деле я не могу. Или может быть я этого не хочу.

Несмотря на протесты моей мамы, я все время играла в футбол со своим братом и кузенами, когда мы росли. Это одна из тех игр, которая занимает особое место в моем сердце.

— Отдай мяч, ублюдок! — кричит кто-то издалека.

— Это Юрий — говорит мне Максим. — Настоящий ублюдок в этом подразделении. Не спи рядом с ним, Александр, иначе тебя ждет медленная смерть. Он храпит, как умирающая свинья.

Некоторые солдаты смеются и указывают на Юрия, который свирепо смотрит на каждого из них.

— Готовы, сучки? — Максим стоит в центре поля, затем, что неудивительно, бросает мяч в сторону нашей команды вместо центра.

По-видимому, в их игре нет никакой организации. Я не уверена в своей позиции, должна ли я играть в обороне, полузащите или нападении. Оказывается, все играют во все позиции сразу. Все двадцать два солдата находятся там, где находится мяч.

Фолы не засчитываются, независимо от того, сколько ударов было нанесено. Карточки? Забудь об этом. Честная игра? Ни за что на свете. На самом деле судья подстрекает команды и обзывает их за то, что они не забили гол.

Сказать, что это хаос, было бы преуменьшением.

Это должно называться как боевой футбол, а не обычный.

Тем не менее, мы продолжаем терять мяч из-за более агрессивных игроков другой команды. Кроме того, они более массивные, что даже смотреть на них страшно, не говоря уже о том, чтобы пытаться бороться с ними за мяч.

Во время одной из наших бесцельных атак я остаюсь в стороне и говорю Максиму сделать то же самое. Он поднимает руки и кричит:

— Но мы пропускаем все самое интересное!

— Доверься мне, — произношу я одними губами, не отрывая взгляда от мяча. — Я буду на правом фланге, а ты пойдешь налево. У кого мяч, тот и бежит вперед, понял?

— Ну, хорошо. Лучше бы этот план стоил того, чтобы ради него пропустить действие.

— Так и будет, — уверенно говорю я.

Как и ожидалось, игрок из другой команды завладел мячом и побежал в нашу сторону. Естественно, все остальные следуют за ним, как стадо. Максим застает врасплох того, у кого мяч, и крадет его.

— Липовский! — кричит он, но я уже бегу к цели. Когда он передает мяч, я рядом, чтобы поймать его.

Другая команда с пугающей скоростью бежит ко мне. Я не жду, когда у меня будет лучший шанс и вместо этого иду вслепую. Пара тел врезается в меня, я подумала, что вот-вот буду сбита с ног, но это не так. Те, кто напал на меня, мои товарищи по команде, они поддерживают меня и крича подбадривают изо всех сил.

Я забила гол.

Срань господня. Я забила гол.

Максим трясет меня за плечи, затем хлопает ладонью по моей голове.

— Я знал, что ты отлично впишешься, Александр.

Я улыбаюсь впервые с тех пор, как попрощалась с дядей Альбертом и Майком.

— Ты можешь называть меня Сашей — говорю я ему.

— Зови меня Макс, — он хватает меня за плечо и поворачивается лицом к остальным. — Я готов пойти на жертвы ради того, чтобы привлечь в команду бомбардира.

Они плевали на это заявление, а он просто обзывал их, а потом они все толкали друг друга.

Некоторые солдаты хлопают меня по спине, другие приветствуют меня на борту, и даже члены другой команды показывают мне поднятый большой палец.

Означает ли это, что я растопила лед с ними?

Неужели я... наконец-то принадлежу этому месту?

Моя улыбка исчезает, когда мой взгляд сталкивается с ледяным. Иногда мне кажется, что я смотрю на фрагмент Северного Ледовитого океана.

Капитан Кирилл.

Всю прошлую неделю он по большей части игнорировал мое существование. Виктор был тем, кто наблюдал за моей индивидуальной тренировкой, в то время как он отдавал приказы издалека.

На секунду я думаю, что может быть, он смотрит игру, но его руки скрещены на груди, и его взгляд на мне.

Такой зловещий.

Мое сердце чуть не выскакивает из груди. Я думаю, что со мной какая-то проблема. В противном случае, почему я должна чувствовать, что он сдирает с меня кожу и раскрывает все мои секреты?

И по какой-то причине я думаю, что он вполне способен на это.

Тогда реальность ситуации поражает меня. Капитан Кирилл может быть тем, что делает меня сильнее, но он также опасен. Опасность, которая поглотит меня живьем, если я не буду держать свои карты при себе.

КИРИЛЛ

Читая отчеты, присланные моим сержантом разведки, я с интересом изучаю каждую деталь. Причина, по которой мое подразделение является самым успешным, заключается не в том, что у меня лучшие люди, хотя я и считаю их исключительными. Это также не связано с силой или вооружением.

Каждый успех, которого мы добились до сих пор, основан исключительно на стратегии. Численность, нападение и уровень опасности ничего не значат, если я разработаю правильный план, чтобы держать нас на шаг впереди.

Это одна из причин, по которой мой отец не хотел, чтобы я уезжал из Штатов. Моя семья очень сильно зависела от моих способностей с тех пор, как я был ребенком. Все, что делал мой отец, было проинструктировано или вдохновлено моей тактикой. Излишне говорить, что он чувствует горечь с тех пор, как я ушел в армию пару лет назад и забрал его источник, который приносил прибыль.

Виктор любит докладывать мне о состоянии дел дома, несмотря на мои четкие инструкции не делать этого. Он оправдывается тем, что мне нужно быть в курсе событий, потому что знание - это сила. Очевидно, по словам шпионов Виктора, мой придурок брат хочет незаметно забрать себе эту власть. Он уже позиционирует себя как будущий глава семьи, как только отец уйдет на пенсию.

Конечно, этот процесс происходит с помощью моей матери. Или если точнее, Юлии. Да, она та женщина, которая родила меня, точно так же, как мой отец был тем, кто пожертвовал сперму, но ни один из них не должен был быть ничьим родителем.

Но я отвлекся. Только слегка.

Мое внимание снова возвращается к докладу от разведки, лежащему передо мной, и я перечитываю его еще раз.

Завтрашняя миссия должна быть идеальной. Я не потерплю ни поражений, ни потерь. На самом деле мой план настолько пуленепробиваем, что мы с моими людьми сможем выполнить его в два раза быстрее, чем нам дано.

Все, что нам нужно сделать, это приземлиться рядом с логовом повстанцев, в горах. Далее разделиться на две команды, чтобы зачистить их с обеих сторон. Мои снайперы позаботятся об оставшихся, и тогда все это останется в прошлом.

Независимо от того, под каким углом я смотрю на это, миссия настолько проста, что это оскорбительно. Но я не недооцениваю возможность того, что что-то пойдет не так.

Раздается стук в дверь, прежде чем она открывается, и Виктор появляется на пороге, как стена. Я знаю его всю свою жизнь, но это не меняет того факта, что он мрачный, стойкий и абсолютно скучный человек.

— Они готовы, — объявляет он.

— Ты разделил их роли?

Он кивает.

— Очень хорошо — я встаю со стула и сжигаю отчет разведки. Я уже выучил его наизусть, так что нет необходимости в физической копии.

Виктор и я шагаем по коридору в тишине. Я могу сказать, что ему есть что сказать, он всегда это делает и десятилетиями играл роль занозы в моей заднице. К счастью, сегодня вечером он предпочитает держать свои мысли при себе.

Что хорошо, так как я на миллион процентов уверен, что все, что он скажет, будет о возвращении домой. Что бы вернуть власть и поставить на место моего брата и мать. Однако, чего Виктор не знает, так это то, что все должно происходить в свое время.

Мои люди ужинают после долгого тренировочного дня. Я дал им столько дерьма, что бы они сделали, что не удивлюсь, если они слишком устали, чтобы нормально есть или сидеть. Но опять же, завтра у меня не должно быть никаких ошибок. Они должны были выучить наизусть путь, по которому мы пойдем. Если кто-то допустит ошибку, он рискует не только своей жизнью, но и жизнью своих товарищей по команде. Я даже готов предоставить им свободное время сегодня вечером.

Я останавливаюсь у входа. Вместо мрачной, несколько настороженной атмосферы, которую я привык ожидать перед каждой миссией, в зале царит прямо противоположная атмосфера. Посуда разбросана повсюду, напитки разлиты повсюду, а в углу происходит какое-то соревнование по поеданию. Смех, ругань и праздное поддразнивание заполняют пространство до краев.

Но самое главное - это непринужденное настроение.

Максим и Рулан поют своими ужасными голосами, которые я бы врагу не пожелал. Затем, в разгар нарушения прав человека, проскальзывает более мягкий голос. Мои глаза сужаются при виде стройного, хрупкого солдата между моими людьми, и это не кто иной, как Липовский.

Конечно.

Почему я не удивлен, что он оказался в центре всего этого?

Остальные хлопают, кричат или стучат чашками по столу в такт пению. Юрий кричит Максиму и Рулану, чтобы они заткнулись нахуй, потому что они затмевают более приятный голос Липовского, под который они поют громче.

Мое внимание остается прикованным к Липовскому.

Привести его в свое подразделение не было хорошо обдуманным решением. Да, он показал хорошие результаты, и я видел в нем потенциал, но он слишком много работает, и это того не стоит. Независимо от того, насколько он укрепляет свои мышцы, он все равно самый слабый физически и тот, кто больше всех бросается в глаза. Так же у него очень деликатная техника избегания. Он был частью моего подразделения в течение месяца, и ему тактично удавалось избегать времени наедине со мной так же долго.

Это едва уловимые вещи, такие как, всегда оставаться в группе и присоединяться к глупым выходкам Максима или физическим упражнениям Юрия. С того самого дня, как он помог команде Б впервые за несколько месяцев выиграть футбольный матч, все они перешли на его сторону. Он легко влился в группу и привык к подразделению. Не только как солдат, но и как действительный член сообщества.

Хотя у нас есть врач, он лично промывает раны всем, кто получает травму, и даже имеет наготове небольшую аптечку. Эти ублюдки на самом деле предпочитают его, потому что он, по-видимому, более нежный и деликатный.

Какого хрена они заботятся о нежности, когда они солдаты?

Излишне говорить, что он чертовски плохо влияет. Я мог бы избежать этого досадного изменения поведения моих людей, если бы просто оставил его гнить в его предыдущем подразделении.

— Еще не поздно отправить его обратно в назад? — Виктор шепчет мои мысли.

Или то, что он думает, что это мои мысли.

Взятие Липовского было моментом хаоса, который я повторил бы снова в мгновение ока. Да, он бесящий маленький ублюдок, но он дисциплинирован и хорошо играет с командой. Он также отличный снайпер, которому не хватает только некоторых полевых действий. Он не антагонист и не индивидуалист. Бонусный момент, он действительно заботится о благополучии своих коллег.

В тот момент, когда Юрий подружился с ним, я понял, насколько влияющим может быть Липовский. Если Максим знает всех и дружит со всей армией, то Юрий, с другой стороны, никогда не чувствовал себя непринужденно, кроме как в компании Максима, а теперь еще и с Липовским. После одного случая, произошедшего несколько лет назад, ему пришлось сделать восстановительную операцию, и он еще больше ушел в себя. Пока Максим не взял на себя задачу вывести его из ступора. Сам того не ведая, Липовский тоже помогал в этом.

Юрий очень влиятельный стратег в моем арсенале. Поэтому всякий раз, когда он в хорошем настроении, я могу рассчитывать на то, что получу от него наилучшие результаты.

— Он полезен — говорю я Виктору.

Он смотрит на меня так, как будто я плод сатаны и непослушная проститутка, даже не потрудившись скрыть гримасу отвращения на своем лице.

— Он гребаный слабак, который тратит в два раза больше времени на те же действия, что и другие.

— Сейчас уже полтора раза. Не дважды.

— Все еще больше, чем нужно.

— Ты не родился горой, Виктор. Улучшение требует времени.

Он прищуривает глаза.

— Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ты защищаешь скользкого ублюдка.

— Так и есть черт возьми. Но кто-то должен играть роль адвоката дьявола.

Правда остается правдой, как бы мне ни не нравились изменения в содержании и стратегии, я предпочитаю юнита, когда он рядом, и это странное признание, с которым мне потребовалось некоторое время, чтобы смириться.

Я делаю шаг вперед, и Виктор следует моему примеру. Увидев нас, весь шум стихает, солдаты выпрямляются и отдают честь.

Виктор делает им знак «вольно», и они сразу же подчиняются. Мой взгляд падает на Липовского, который все еще стоит между Максимом и Руланом, его лицо красное и такое мягкое, что для него должно быть преступлением служить в армии.

Ты снова отвлекаешься.

Я позволяю своему взгляду блуждать по остальным моим людям.

— Как вы все знаете, завтра мы отправляемся на задание. Виктор уже разделил роли, и мы практиковали путь, который мы пройдем, достаточно раз, чтобы вы могли распознать его во сне. Начиная с сегодняшнего вечера, я хочу, чтобы вы забыли все, включая свои имена, и помнили только план. Как обычно, мне нужно, чтобы вы все вернулись целыми и невредимыми. Если вы умрете, я приду и убью вас снова.

Некоторые хихикают, другие кивают, скрывая смех, но одного строгого взгляда Виктора достаточно, чтобы вернуть им серьезное настроение. Он мудак. В этом нет никаких сомнений. Полезный мудак, но все равно мудак.

— Мы снова рассмотрим план завтра утром, — продолжаю я. — Вы свободны.

Они снова отдают честь, и я поворачиваюсь, чтобы уйти. Виктор остается, вероятно, чтобы пилить их, за то, что они осмелились повеселиться.

Когда я нахожусь в холле, я замечаю, что я не один. Я также могу понять, кто это, не оглядываясь назад. Только у одного в моем подразделении легкие шаги, и он не пытается их скрыть.

— Чего ты хочешь, Липовский? — спрашиваю я, оборачиваясь.

Он резко останавливается и тяжело сглатывает. Его рубашка смята вверху, открывая тонкие, как волосы, вены, выглядывающие из-под его светлой кожи. Липовский, явно застигнутый врасплох, переминается с ноги на ногу, изучает окружающую обстановку и тяжело дышит, прежде чем, наконец, смотрит на меня.

—У меня нет целого дня — говорю я, когда он стоит и ничего не говорит.

— Вы... Виктор дал мне роль дублера.

— И что?

— Почему я не могу быть на передовой?

— Потому что ты слишком непостоянен, и я не могу доверять тебе в точном и чувствительном месте.

— Я вхожу в пятерку лучших снайперов.

— Это ничего не значит, когда тебе не хватает опыта в полевых условиях.

Его глаза сияют тем приводящим в бешенство вызовом, который одновременно заставил меня заметить и захотеть раздавить его своими ботинками в тот первый раз.

— Как я получу этот опыт, если вы мне его не даёте... сэр?

У маленького засранца хватает дерзости вести себя подобающе и в соответствии с протоколом. Было бы так легко уничтожить его и сломить его дух настолько, чтобы он добровольно ушел.

Но в этом нет ни необходимости, ни удовольствия.

Я делаю шаг вперед.

— Я мог бы дать тебе шанс, если ты ответишь на вопрос.

Он выпрямляется, и, что любопытно, его многоцветные глаза становятся ярко-зелеными.

— Да, сэр.

— Почему ты избегаешь меня?

Его плечи горбятся так быстро, что это было бы комично при любых других обстоятельствах.

— Я... не видел..

— Спокойной ночи, солдат.

— Нет, подождите! — он прыгает передо мной так, что его грудь почти врезается в мою.

Я смотрю на него сверху вниз и чувствую нежный запах его кожи.

Маленькая чертова дразнилка.

— Ты загораживаешь мне дорогу, Липовский?

Он отпрыгивает назад, его грудь вздымается.

— Нет, сэр. Я просто... могу я быть честным?

— Когда это у тебя бывало иначе?

Его глаза встречаются с моими на секунду или две, прежде чем он опускает их вниз и шепчет:

— Вы заставляете меня чувствовать себя некомфотно, вот почему.

Ну-ну, ты только посмотри на это.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы не схватить его за горло и не швырнуть о ближайшую стену.

Но опять же, все сценарии, которые я представляю в своей голове, вызовут неодобрение, особенно с кем-то, кто находится под моей опекой.

Поэтому я прохожу мимо него.

— Я ответил вам. Вы собираетесь дать мне шанс?

— Нет.

— Но вы сказали..

— Я мог бы рассмотреть это. Я сделал это и передумал.

Я ухожу по коридору и мельком замечаю пристальный взгляд в свою спину от дерзкого солдата.

Хорошо. Потому что я собираюсь сделать так, чтобы ему было еще более некомфортно

До такой степени, что он возненавидит собственную шкуру и пожалеет, что вообще перешел мне дорогу.

В день миссии все находятся в состоянии повышенной боевой готовности.

Тем не менее, это не то удушливое чувство, когда кажется, что ошибка вот-вот произойдет. Моя команда сосредоточена и обладает достаточным уровнем подготовки, чтобы не терять голову в игре. Чем скорее это будет сделано, тем быстрее мы сможем уехать.

Я уже собираюсь выйти из своего кабинета, когда кто-то врывается в дверь. Прежде чем я подумываю о том, чтобы разбить им голову и использовать труп в качестве моего нового матраса, в поле зрения появляется человек. Его круглый живот опережает его присутствие и обладает большим характером, чем сам мужчина. По крайней мере, этот живот был постоянным, чего нельзя сказать о его владельце.

Атмосфера уверенного самодовольства окутывает каждую черту-бусинку на его лице. Его темные глаза светятся чистым злом. У него прямой, высоко задранный нос, из-за чего он выглядит высокомерным, как бог.

Это, пожалуй, единственная физическая особенность, которую я унаследовал от этого человека. В основном я похож на свою мать, то к чему мы с ним относимся с взаимным пренебрежением.

Виктор появляется на пороге позади него с редким для него извиняющимся выражением лица.

Он, как никто другой, знает, что мы с Романом Морозовым не должны жить на одном континенте, в одной вселенной или в одном временном периоде. На самом деле, видеть его в день моей миссии - это все равно что видеть во сне ворон и змей, поедающих мой череп.

И я даже не суеверен.

Нет необходимости спрашивать, как он сюда попал. Мой отец обладает таким типом власти, которая позволяет ему набивать карманы некоторым политикам и некоторым военачальникам, состоящим у него на службе.

Единственное, из-за чего он злится, так это из-за того, что у него все-таки недостаточно сил, чтобы меня уволить.

Я смотрю на Виктора, он кивает, затем выходит на улицу.

Не желая смотреть на гнилое лицо моего старика и не имея возможности молиться о его исчезновении, я занялся проверкой своего оружия.

Я медленно разбираю свою винтовку, не торопясь с выполнением задания.

— Чему я обязан этим неприятным визитом?

— Ты всегда был наглым маленьким ублюдком, — вздыхает он тяжело, вероятно, из-за усилий, которые он приложил, чтобы притащить сюда свой живот.

— Вроде как учился у лучших.

Я не смотрю на него, но чувствую, как жар его взгляда обжигает мне затылок. Он, конечно же, не тратит время на то, чтобы показать свое истинное лицо.

Очевидно, проиграв битву за то, чтобы оставаться в стоячем положении, он почти марширует и наваливается всем своим весом на мой стул. Прямо напротив того места, где я сижу на столе.

Его лицо слишком велико для его шеи, руки слишком толстые, вены вот-вот лопнут, и он сильно потеет, его не спасает даже русская зима.

— Я не видел тебя целый год, и это тот прием, который я получаю? — он подчеркивает свои слова этим более пренебрежительным тоном. Тот, который он использует всякий раз, когда решает «наказать» меня.

Обучить меня этому пути.

Заставить меня научиться тому, как стать его подходящим «наследником».

— Ты не видел меня год, но мне любопытно, как ты все еще ждешь от меня какой-то формы приветственной церемонии, — я поднимаю голову. — Ты заслужил какой-то королевский титул, о котором я не знаю?

— Ты, блядь! — он поднимает руку со стола. На данный момент, это привычка, от которой старому хрену было трудно избавиться.

Я смотрю прямо на эту руку, провоцируя его ударить меня.

Просто прикоснись ко мне, Роман. Я, блядь, вызываю тебя.

Он опускает его обратно, прекрасно зная, что я выстрелю ему между глаз.

Я сказал ему это, когда он бил меня в последний раз, когда мне было пятнадцать. Я сказал, что, если он сделает это снова, я убью его, разделаю его труп и закопаю там, где не светит солнце.

Он отнесся к этому серьезно. Это и то, что я намного сильнее его. Я могу справиться с десятью такими, как он, одновременно.

Роман Морозов когда-то был самым сильным человеком, которого я знал. Теперь он не что иное, как тень самого себя прежнего. Старый толстый клоун, чье тело поражено достаточным количеством болезней, чтобы опозорить целую больницу.

Он разглаживает свой уродливый серый галстук, который выглядит так, словно его украли из фильма девяностых годов.

— Ты не отвечал ни на мои звонки, ни на письма. Почему?

— Я сказал тебе почему. — я защелкиваю патронник на место. — На самом деле, я сказал тебе причину четыре года назад, когда я ушел.

— Я не буду принимать эту чушь. Как мой старший сын, ты обязан унаследовать империю и возглавить семью Морозовых.

— Это такая честь — говорю я со всем сарказмом, на который только способен. — Но я пропущу это. Пусть это сделает Константин.

— Константин - безрассудный ублюдок, которому я бы не доверил безопасность золотой рыбки, не говоря уже о моей семье.

— Ты создал его, ты и разбирайся с ним. Не моя проблема, не мой разговор.

— Кирилл! — он хлопает обеими руками по столу и встает во весь рост. Предполагается, что это какая-то форма запугивания, но это больше похоже на последнюю мольбу умирающего о помощи.

— Да?

— Ситуация в Братве изменилась с тех пор, как ты ушел. Мое положение больше не является надежным, и есть даже намеки на то, что меня могут заменить какой-нибудь новой кровью.

— Спасибо за информацию. Я позвоню, когда найду кого-нибудь, кого можно трахнуть.

Темная тень падает на его черты, смешиваясь с гнилостным чувством отчаяния. Давным-давно, когда я окрашивал его мир в черный цвет, а он делал то же самое с моим, я бы отдал свое левое яйцо, чтобы увидеть его таким, какой он сейчас. Безнадежный, отчаявшийся и на грани того, чтобы бросить его любимую гордость к моим ногам, просто чтобы я принес пользу ему и его империи своими услугами.

Теперь это не приносит ничего, кроме осознания того, что он жалок.

— Что я должен сделать, чтобы ты прекратил это чертово безумие и вернулся домой?

— Время, чтобы что-то делать, давно прошло. И ты, дорогой отец, больше не имеешь права голоса в моей жизни.

— Или, это то, что ты думаешь.

Я смотрю ему в глаза, отказываясь позволить ему проникнуть в мою голову. Он сделал этого достаточно на всю жизнь. Даже если его угроза справедлива, я больше не позволю ему обладать властью.

— Ты закончил? Потому что, если да... — Я указываю большим пальцем себе за спину. — Дверь находится прямо там.

— Последний шанс. Ты собираешься вернуться добровольно?

— Конечно. Свяжись со мной на свои похороны.

Его лицо приобретает глубокий оттенок красного, но мое выражение лица не меняется, как и мое поведение.

Мой отец наклоняется вперед и рычит.

— Ты пожалеешь об этом. Я мог бы стерпеть эту глупость, но мое терпение имеет пределы, Кирилл. Ты не подходишь для того, чтобы руководить людьми на поле боя, сражаться в чужих войнах и не получать в награду ничего, кроме того, чтобы трахать всех подряд. Ты мой наследник и тебе всегда было предназначено возглавлять, и развивать Империю Морозовых. Борись с этим сколько хочешь, но ты всегда будешь моим сыном. Ты всегда будешь таким, как я.

Моя верхняя губа приподнимается в оскале, и я понимаю, что чуть не впустил его в свою голову снова. Кощунство, которое не должно произойти в этой жизни.

— Увидимся дома, сынок. — Он похлопывает меня по плечу, затем сжимает его, прежде чем выйти за дверь.

Я хватаю ближайший предмет, но останавливаю себя, прежде чем швырнуть его о стену.

Он не доберется до меня.

Я уже завоевал свою свободу, и ничто не сможет отнять ее.

Ничего.

— Все в порядке? — Спрашивает Виктор после ухода моего отца.

Я перекидываю винтовку через плечо.

— Так и будет. Давай покончим с этим побыстрее.

САША

Я не могу дышать.

Мои ноги отказываются двигаться, а сердце колотится в таком интенсивном ритме, что я удивляюсь, как оно не вырвалось из грудной клетки и не упало к моим ногам. Невидимые руки сильнее сжимают мое горло, чем дольше я смотрю на лицо мужчины.

Я бы не забыла это, если бы даже попыталась. Я бы не смогла. Вид его круглого лица, плотного телосложения и наполовину лысой головы врезался в мои воспоминания, как будто я видела его вчера. Он был у нас дома за несколько дней до резни. Мой брат и кузены не знали, потому что им было запрещено входить в офис, но я тайком ходила с мамой, когда она приносила им напитки. Я спряталась за стеной и увидела, что этот человек сидит на стуле с небрежной холодностью, в то время как папа и мои дяди что-то эмоционально обсуждают.

Причина, по которой я никогда не могла забыть его лицо, заключается в том, что он проявлял психопатическую незаинтересованность ко всему разговору. Я почти ничего не слышала, потому что мама быстро закрыла дверь и прогнала меня, но я услышала, как дядя Альберт умоляющим тоном просил:

— Еще один шанс...

Я помню, как думала, что такой человек, как он, не даст ни малейшего шанса, о котором просил дядя Альберт, и я была права. Я понятия не имею, насколько он был вовлечен в уничтожение моей семьи, но я точно знаю, что он сыграл в этом определенную роль.

Одну из главных.

Не случайно, что он был в нашем доме всего за несколько дней до того, как он превратился в кровавую бойню.

Также не случайно, что я увидела его здесь, в лагере спецназа, именно сейчас из всех мест и времени. Гражданским лицам запрещено входить в учебные военные учреждения, так что у него должна быть какая-то связь с высшим руководством. Вероятно, это судьба дает мне шанс отомстить за свою семью, так удачно поставив его на моем пути.

Красная пелена застилает мне глаза, и мои мышцы готовятся к действию. Я забыла, зачем вообще сюда забрела. Мое физическое существо медленно отделяется от моего ментального существа, пока только одна мысль не бьется под поверхностью моей кожи.

Убить.

Выстрелить.

Отомстить.

Мужчина двигается вяло, передвигаясь со скоростью черепахи, вероятно, из-за его крупного телосложения. Неодобрительное выражение застыло на его лице. В нем нет ничего от той беспечной холодности, с которой он относился к папе и моим дядям в тот день. Никакой аристократической надменности, которая даже тогда вызывала у меня желание ударить его по лицу.

Я изучаю свое окружение, заставляя свой кровоток и дыхание вернуться к нормальному состоянию. На самом деле, они настолько низки, что я скатываюсь в категорию маскировки своего существования. Техника, которой я научилась с тех пор, как присоединилась к спецназу.

Виктор, который стоит у двери, из которой вышел мужчина, проскальзывает внутрь и удобно исчезает из поля зрения.

Поскольку в прошлый раз за этим мужчиной следовала целая армия охранников, я уверена, что они ждут его снаружи. У меня есть только этот шанс избавиться от этого человека. Мои шаги неслышны, а движения становятся плавными, когда я скольжу вперед в погоне. Как только я подхожу достаточно близко, чтобы заметить блестящий пот на его затылке, я наклоняюсь и достаю нож, спрятанный в моем ботинке. Чем ближе я подхожу, тем сильнее сдерживаю дыхание, мысленно готовясь к удару.

Но в тот момент, когда я собираюсь ударить его ножом, с противоположного конца зала появляется тень. Через секунду я прыгаю обратно за стену и приклеиваюсь к ней своим телом. Тень - это его охранники. Не один, а целых три. Крупные, высокие и со злобными выражениями, написанными на их лицах. Если бы я убила его, то сейчас была бы разорвана в клочья.

Мое дыхание учащается, становится тяжелым и неровным. Слеза прилипает к моему веку, когда я смотрю на то, как его уводят за пределы досягаемости.

Нет худшего разочарования, чем недостаток силы.

Если бы я была сильнее, эти трое охранников не побеспокоили бы меня, и я бы, наконец, начала мстить за свою семью.

Но я не сильнее, следовательно, застряну в этой позиции мышления «почти» и «могла бы».

— Вот ты где.

Я прячу нож за пояс брюк и вытираю глаза, когда на меня сзади налетает тело и обхватывает рукой мое плечо.

У Максима обычный радостный блеск на лице, но есть общая настороженность, которой сегодня полны все.

— Почему ты здесь, Саша?

У меня пересыхает во рту, но ответа не выходит. Какого черта я вообще сюда пришла?

При виде этого человека у меня в голове все перевернулось, и я забыла, почему пришла сюда одна, вместо того чтобы участвовать в том, что ребята называют «ритуалом миссии», который в основном состоит из медитации и поклонении своему оружию.

Максим смотрит в конец коридора, затем, прищурившись, смотрит на меня. У него есть мальчишеское обаяние и непринужденность, к которым я привыкла с тех пор, как он «взял меня под свое крыло».

Однако теперь он выглядит подозрительно.

— Ты пришел повидаться с капитаном?

О. Теперь я вспомнила.

— Ага, капитан! Я хотел попросить его еще раз дать мне шанс.

Клянусь, я потеряла несколько лет своей жизни, когда приняла решение встретиться лицом к лицу с капитаном Кириллом. С момента нашей последней встречи я боялась смотреть ему в глаза, не говоря уже о том, чтобы проводить с ним время наедине.

Черт возьми, я была готова подкупить Виктора, чтобы он пошел со мной, хотя его компания не так уж и приятна. Тем не менее, он был все еще менее пугающий, чем капитан.

Но потом я увидела человека из прошлого, и все мои планы полетели к чертям.

— Либо ты слишком наивен, либо слишком глуп, если думаешь, что капитан передумает после принятия решения, — Максим ерошит мне волосы.

— Тем не менее, ты научишься.

— Ты говорил, что знаешь его с самого рождения?

— Да, мой отец работает на его отца, — он усмехается. — Но я был слишком милым для своего же блага, так что семья в некотором смысле души во мне не чаяла. Все, кроме капитана, то есть.

— Почему?

Он отпускает меня, затем свирепо смотрит на меня, идеально имитируя обычное выражение лица капитана.

— Он родился именно таким и был Мистером, Я Ненавижу Мир, и Я Собираюсь Держать Виктора Рядом, Чтобы Вы Могли Ненавидеть Мир Еще Больше.

Я улыбаюсь.

— Это всегда было так плохо?

— Я шучу, — Он опускает руки. — У Виктора была мутация, и на самом деле ему стало намного хуже.

Я шутливо хлопнула его по плечу.

— Ты придурок.

— Я забавный засранец. В этом есть разница, — выражение его лица становится трезвым. — Но если со всей серьезностью, Капитан - продукт жесткого воспитания своего отца. Знаешь, как говорят, одни монстры рождаются, а другие создаются? Он попадает прямо посередине.

— Каким образом жесткое воспитание?

— Ничего такого, о чем тебе следует беспокоиться, — он деликатно игнорирует мой вопрос и указывает в конец коридора. — Давай убираться отсюда, пока Виктор не услышал и не придумал креативные методы для нашего наказания.

— Но я ничего не сказал.

— Ты слушал и смеялся. Это считается.

Я следую за ним, неохотно отказываясь от попыток убедить капитана, даже если часть меня рада, что мне не придется встречаться с ним лицом к лицу.

— Эй, Макс?

— Да?

— На днях ты сказал, что большинство из вас выросли вместе, — возвращаюсь я к предыдущей теме. — Означает ли это, что все прибыли сюда по приказу капитана?

— Не все, около семидесяти процентов. И не было никакого порядка. Босс, капитан Кирилл, решил оставить семью и записаться в армию, поэтому многие из нас последовали за ним.

— Просто так?

— Просто так — Максим приподнимает плечо. — Некоторые делают это ради долга, но большинство из нас просто преданы ему. Не до уровня стоической преданности Виктора, но те, кто приехал в Россию, предпочитают его любому другому члену семьи. Кроме того, за это время не помешает набраться опыта.

Он произносит эти слова с такой близостью и уверенной решимостью. По какой-то причине я завидую капитану. Интересно, что он такого сделал, что эти ребята слепо последовали за ним на смерть, только потому, что он решил оставить свою привилегированную жизнь и записаться в армию.

— Никто в семье не одобряет его выбор приехать сюда, — продолжает Максим. — Точнее, старый босс этого не одобряет. Он приходит примерно раз в год или около того, чтобы лично попытаться затащить его обратно.

— Прежний босс?

— Отец капитана. Ты только что видел, как он уходил. Этот старый, круглый мужчина.

Мои губы приоткрываются, и я отстаю от него на шаг.

— Это... отец капитана?

— Конечно. Его зовут Роман Морозов. Мы все только что отдали ему дань уважения, когда ты исчез, потому что он отец нашего босса. Он всегда ворчит о том, что мы должны вернуться в Нью-Йорк, и хотя мы рассеянно киваем, мы ничего такого не имеем в виду. Куда идет капитан, туда идем и мы.

Моя рука дрожит, и мне требуется усилие, чтобы она не выдала моего состояния. Человек, который сыграл определенную роль в гибели моей семьи, это отец капитана.

Почему он должен быть его отцом?

Но самое главное, что мне теперь делать с этой информацией?

В начале миссии все находятся в состоянии повышенной готовности.

Поскольку я прикрываю, я остаюсь там, где нам приказал капитан, рядом с ним. Мы все новички в подразделении, и хотя у некоторых больше боевого опыта, чем у меня, меня утешает тот факт, что их тоже держат в резерве.

Наша сегодняшняя миссия состоит в том, чтобы проникнуть на склад, где хранится незаконное оружие, задержать или убить террористов, а затем сообщить о наших находках на базу.

Мы приземлились рядом со складом, который стратегически расположен в пещере под снежным куполом. Согласно тренировкам, которые мы повторяли в течение нескольких недель, мы успешно доползли до склада.

Капитан поднимает кулак, останавливая всех нас за большими деревьями. Он жестом приказывает снайперам занять свои позиции. Трое солдат отползают, чтобы найти заранее одобренные места, которые обеспечивают точный выстрел.

Остальные делятся на Команду А, возглавляемую Руланом; Команду В, возглавляемую Виктором; и Команду С, известную как глупая резервная подмога, возглавляемую самим капитаном.

Капитан Кирилл жестом велит нам встать, используя деревья в качестве маскировки.

Согласно карте миссии, Рулан и его команда должны были уже выйти. Неразумно откладывать подобные встречи дольше, чем это необходимо, учитывая их изменчивый характер. Однако капитан уже последние пять минут смотрит на едва видимые окна склада, неподвижный, как стена мускулов.

Он в шлеме и повернут ко мне спиной, так что я не могу видеть выражение его лица, но я вижу скованность. Если бы это было в любое другое время, я бы, вероятно, обратила внимание на произошедшие в нем перемены, но после того, как я узнала личность его отца, я больше не уверена, как вести себя с капитаном.

Я не могу использовать его, чтобы добраться до его отца, так как Максим упомянул, что у них запутанные отношения. Но в то же время я не могу просто забыть, что он - продукт этого человека.

Может быть, мое первоначальное опасение насчет капитана, в конце концов, было верным.

Он плохие новости, и он опасен.

Рулан прерывает мою гиперфокусировку на нем, когда он продвигается вперед.

— Разрешаете войти, капитан?

— Пока нет — он смотрит вверх, потом вниз, как будто ищет невидимую иголку в снегу.

— Что-то случилось? — Виктор шепчет так тихо, что я бы не смогла его услышать, если бы была сзади.

— Что-то не так. Кирилл наклоняет голову набок. — Вокруг никого нет.

— Только что шел снег. Они, наверное, прячутся — говорит Рулан, на что Кирилл один раз качает головой.

— Бури и снег не пугают таких людей. У них должны быть патрули для охраны помещений и наблюдения за незваными гостями. Если только они не... знали, что мы придем.

— Это невозможно, — вмешивается Виктор. — Только база знает об этой миссии. Наша разведка не располагает утечками информации, подтверждающими это подозрение.

— Да, капитан. Мы так усердно тренировались для этой миссии, что можем выполнить ее с закрытыми глазами — говорит Рулан, и остальные кивают в знак согласия.

Тяжелое молчание нависает над командой. Никто не разговаривает, пока мы ждем решения капитана. Он не выглядит убежденным. Во всяком случае, он осматривает помещение усерднее, чем раньше. Но поскольку он руководит этой операцией, он должен принять решение.

Он водит пальцами в перчатках вверх и вниз по винтовке в методичном, контролируемом ритме. Все, что он делает, источает властность. Я достаточно долго прослужила в армии, чтобы встретить людей, которые боготворят контроль, но вскоре они возвращаются к своему прежнему облику, когда рядом никого нет.

Только не Кирилл.

Это часть того, кто он есть. Черта характера, которая не может быть отделена от его сущности.

Его движения останавливаются, прежде чем он объявляет ясным голосом:

— Действовать будет только команда А. Команда Б будет резервной.

Виктор бросает на него взгляд, вероятно, чувствуя себя обделенным от всего веселья.

— Было бы быстрее, если бы мы отправились в одно и то же время — говорит кто-то из команды B, не кто иной, как Максим, не обращая внимания на взгляд, который бросает на него капитан его команды.

— Только команда А — повторяет Капитан. — И, Рулан, я хочу, чтобы ты следовал своей интуиции. Если что-то не так, не жди моего сигнала. Отступай к месту сбора, понял?

— Да, сэр! — он отдает честь, затем делает знак членам своей команды следовать за ним.

Виктор и его люди проскальзывают между ближайшими деревьями к своим позициям. Они стратегически отползают, чтобы избежать срабатывания какой-либо из мин, расположение которых мы уже знаем благодаря разведданным. Это выглядит просто, но требуется большая концентрация и память, чтобы избежать их всех, оставаясь незамеченным.

— Вы трое — Капитан указывает на парней рядом со мной. — Возвращайся к другим снайперам. Любое подозрительное движение, стреляй на поражение.

— Да, сэр — они тоже разбегаются, так что остаемся только я и капитан.

Я придвигаюсь к нему на дюйм ближе, моя рука сжимает винтовку.

— А как насчет меня, капитан?

— Ты стой спокойно — он обращается ко мне, но его внимание сосредоточено на том, куда исчезли Рулан и остальные.

— Может быть, следовало сделать всем одолжение и оставить меня на базе — бормочу я себе под нос.

Капитан поворачивается ко мне с пугающей медлительностью. Из-под шлема видны только его глаза, и они прищурены с явным неодобрением.

— Ты что, мне перечишь, солдат?

— Нет, сэр — мне требуется вся моя сила воли, чтобы не щелкнуть языком.

— У вас, очевидно, есть недовольство. Озвучьте их.

— Эти трое парней набрали меньше очков, чем я. Почему они участвуют, а я ничего не делаю?

— Потому что я так сказал. Тебе нужна другая причина?

Мне кажется, я впиваюсь в него взглядом. Нет, я уверена, что это так, но быстро спохватываюсь и опускаю голову.

Диктаторский мудак.

Он делает шаг вперед, беззастенчиво вторгаясь в мое пространство. Я должна напомнить себе, что я «мужчина», а мужчины не трусят, особенно если хотят, чтобы их воспринимали всерьез как солдата.

Я должна напомнить себе, что капитан всего лишь пытается запугать меня, но ободряющая речь никак не замедляет ритм моего сердца.

Просто почему, черт возьми, он так на меня действует?

Не помогает и то, что я вдыхаю его с каждым вдохом. Невозможно игнорировать его присутствие, которое затмевает мое, или его рост, который заставляет меня чувствовать, что он великан.

Дыхание рядом с ним ничем не отличается от всасывания воздуха через соломинку.

И это ненормально.

— Подними голову, Липовский. Я хочу, чтобы ты снова посмотрел на меня так же, как только что смотрел.

В его голосе есть что-то понижающееся, как будто он стал глубже и ниже, чем его обычный тон разговора.

А теперь мне просто страшно смотреть на него. Максим сказал мне, что капитан, это всегда дикая карта. Нужен человек определенного калибра, чтобы покинуть семью с таким положением, как у Морозовых, только для того, чтобы сыграть в игру со смертью.

Я постепенно начинаю понимать, что за человек капитан Кирилл, и я, конечно, не хочу быть в его дерьмовом списке.

Не сейчас. Никогда.

Но он поступает неразумно, запрещая мне участвовать в этом действии, так что я действительно свирепо смотрю на него, когда поднимаю глаза.

Его глаза холодны, как лед, но под их поверхностью скрывается намек на огонь. Это тонко и незаметно, но это прямо здесь.

Капитан протягивает ко мне руку с раскрытой ладонью, и по моему позвоночнику пробегает покалывающее ощущение опасности.

Как будто я стою лицом ко льву, с поднятой лапой на грани нападения.

Моя первая мысль - убежать.

Но прежде чем я успеваю это сделать, воздухе раздается громкий грохот.

САША

Какое-то мгновение я не двигаюсь.

Время останавливается, и все вокруг погружается в пугающее море тишины.

А потом все рушится. Что-то нечеловеческой силы хватает меня за плечо, толкает вперед сталкивая вниз. Мои колени и грудь ударяются о заснеженную землю, выбивая дыхание из моих легких.

Сначала я думаю, что взрыв был настолько сильным, что меня отбросило в сторону, и в настоящее время я умираю. Все мои цели, надежды и мечты маленькой девочки начинают мелькать у меня перед глазами. Однако холод пробирает меня до костей, и я ощущаю его вкус на языке. Жестокая хватка все еще на моем затылке, вдавливает меня в снег, не давая двигаться. Остаточная ударная волна от взрыва гудит у меня в ушах. Невозможно разглядеть, что меня окружает, но я слышу выстрелы:

— Вперед, вперед, вперед!

Я пытаюсь поднять голову, и крепкая хватка медленно ослабевает, но не исчезает.

— Лежи! — резкий приказ перекрывает искаженный шум в моих ушах.

Мне не нужно смотреть, чтобы знать, что это капитан. У него характерный голос и его присутствие, которые невозможно перепутать. Ослабление его хватки позволяет мне увидеть что происходит. Мы оба зажаты за деревом напротив склада, откуда донесся звук взрыва бомбы. Мои губы приоткрываются, когда в поле зрения появляется ужасная картина.

Склад в огне.

Клочья и ошметки взорванного здания и кровь пачкают белизну снега. Некоторые осколки погружаются в него, а другие образуют вокруг себя лужу воды.

Но это не то зрелище, от которого меня пробирает до костей. Это человеческие конечности, разбросанные повсюду. Они заполняют снежное поле, как бутафория.

Эта... эта одежда... наша.

Эти люди из моего подразделения.

Пронзительный звук паники визжит у меня в ушах. Образы крови и трупов с дырами в них вторгаются в мою голову.

Крики. Вопли. Слезы.

Хлопок.

Как и тогда, я беспомощна и так сломлена, что даже не могу остановить кровотечение, не говоря уже о том, чтобы кого-то спасти.

Они мертвы.

А я нет.

Они..

— Дыши, Липовский — властный голос звучит так близко к моему уху, что я вздрагиваю. — Дыши, черт возьми, Александр.

Приказ звучит твердо и грубо, и я смотрю вниз и обнаруживаю, что мои пальцы сжимают спусковой крючок винтовки, а плечи трясутся так сильно, что я не могу их контролировать.

— Посмотри на меня — это снова тот же голос. В его тоне нет ничего мягкого, даже попытки казаться вежливым, но возможно, это именно то, что мне нужно, потому что моя голова медленно поворачивается в сторону голоса.

Мое хаотичное дыхание выравнивается, когда я застигнута врасплох ледяной глубиной голубых глаз капитана. Смотреть в них, все равно что оказаться в ловушке на Северном полюсе.

— Вот так. Дыши — его голос понижается еще больше, и он звучит почти приветливо, но все еще повелительно. — Мне нужно, чтобы ты, черт возьми, пришел в себя, или ты умрешь. Ты меня слышишь?

Медленно, но верно я восстанавливаю контроль над своим дыханием. Дрожь прекращается, и я резко киваю.

— Используй свой голос, солдат.

— Да, сэр.

— Команда А была поражена, а команда Б отправилась в качестве подкрепления, так что нам нужно будет прикрыть их. Ты в состоянии сделать выстрел?

Адреналин приливает к моим конечностям, и я инстинктивно крепче сжимаю винтовку.

— Да, сэр.

— Если у тебя нет психологической устойчивости, держись от этого подальше. Я не позволю тебе подвергать опасности жизни моих людей своей нерешительностью.

— Эти люди, мои друзья! — я вздергиваю подбородок. — Я сделаю все возможное, чтобы вытащить их отсюда живыми.

Наступает короткая пауза, прежде чем он кивает и указывает на одно из ближайших деревьев.

— Иди туда.

— Почему не в одном из ранее обозначенных мест?

— Они атакованы. Мы потеряли всех наших снайперов — он говорит это без намека на эмоции, как будто он только что не объявил, что многие из людей, которых я начала считать своей второй семьей, ушли.

Легкая дрожь пробегает по мне, но прежде чем она распространиться и усилиться, я ненадолго закрываю глаза, глубоко вдыхаю, а затем доползаю к дереву.

Я подумаю об этом позже. На данный момент я нахожусь на задании.

В тот момент, когда я заставляю себя мыслить таким образом, моя голова проясняется. Мало-помалу мои движения становятся инстинктивными, роботизированными и наполняются целеустремленностью.

Я даже не обращаю внимания на непрекращающиеся звуки выстрелов или взрыв мин, которые взрываются повсюду вокруг нас.

Бум.

Быстрым движением я опускаю винтовку за спину и забираюсь на дерево в рекордно короткие сроки. Вместо того чтобы останавливаться на первой твердой ветке, я продолжаю движение до тех пор, пока не получу наилучший обзор склада и баланс на ветке.

Недостатком является то, что эта ветвь не такая сильная. Но опять же, я вешу не так много, как мои коллеги-мужчины, так что там, где они, скорее всего, сломают эту штуку и упадут, я не упаду.

Я ложусь на живот, держу винтовку наготове и смотрю в объектив. Первое, что я делаю, это обозреваю картину целиком.

Мой рот наполняется слюной, а тело сотрясается при виде расчлененных тел, в основном наших солдат. Парализующий страх охватывает меня при мысли о том, что я увижу тело Максима или Юрия. Или даже Виктора. Я каким-то образом привыкла к стоическому ворчуну, и я точно знаю, что его потеря ударит по капитану больше всего.

В ушах звенят помехи, и я на секунду вздрагиваю, думая, что это еще одна бомба. Но затем раздается характерная команда:

— Сосредоточься, Липовский.

— Да, сэр! — глубоко вдыхаю и закрываю глаза. Когда я открываю их, меня наполняет неземное спокойствие.

Я не жду приказов и не думаю дважды, когда прицеливаюсь и стреляю в повстанца, который сражается с одним из наших. Выстрел попадает ему в голову, и он падает на землю, как мертвое мясо. Солдат на мгновение поднимает голову. Как и капитан, команда В, должно быть, поняли, что мы потеряли наших снайперов, и поэтому они подумали, что никто не прикрывает их спины.

Теперь мы с капитаном делаем это.

— Тебе лучше остаться в живых — говорю я про себя, когда солдат исчезает за сараем.

В тот момент, когда он уходит, я целюсь в другого повстанца, наполовину скрытого осколками бомбы, и убиваю его точным выстрелом в сердце.

Мой уровень адреналина резко возрастает.

Щелчок.

Целься.

Стреляй.

Ритм становится естественным, когда я укладываю их «отдыхать» одного за другим.

— На одиннадцать часов, — звучит голос Капитана у меня в ухе. — Ты берешь вправо. Я возьму налево.

— Принято к сведению.

Я двигаюсь в том направлении, куда он мне приказал, и останавливаюсь, когда вижу около пяти повстанцев, лежащих на земле. С выстрелами в голову.

Ну, черт возьми. Похоже, я недооценила стрелковые способности капитана. Я всегда думала, что он просто стратег. Я не знала, что он тоже был важной оперативной силой.

Я стреляю в двоих справа, затем останавливаюсь, когда понимаю, что убила только одного, а второго ранила в плечо. Он убегает, держась за раненую руку. Я слежу за его движениями и прицеливаюсь.

— Не надо! — командует капитан мне на ухо, но я уже выстрелила.

И я снова промахиваюсь. Бля.

Повстанец исчезает за хаосом разрушенного склада.

— Почему вы остановили меня? — спрашиваю я с ноткой разочарования.

— Покинь позицию. Сейчас же! — кричит он, и я мельком вижу кого-то, одетого во все черное, на вершине противоположного холма. Прежде чем я успеваю сползти с ветки, выстрел попадает и в без того хрупкую ветку, она трескается, увлекая меня за собой.

Я вешаю винтовку на шею и держусь за другую ветку. Но снайпер целится и в нее тоже. В своих безумных движениях, чтобы избежать его прицела, я душу себя ремнем своей винтовки. Из-за того, что в мой мозг поступает мало кислорода, а грудные повязки сдавливают легкие, мои попытки побега становятся вялыми.

Черт.

Я ослабляю ремень на шее и продолжаю свой путь вниз.

В тот момент, когда мои ноги касаются земли, я прячусь за деревом, тяжело дыша. Когда я начинаю снимать ремень винтовки с шеи….

— Оставайся на месте.

Мрачный голос капитана заставляет меня приковаться к месту, мои руки по обе стороны от меня, а сердце бьется так громко, что я слышу его у себя в ушах.

Я оглядываюсь вокруг, пытаясь хоть мельком увидеть его, но его нет ни на одном из ближайших деревьев. Но он должен быть достаточно близко, чтобы увидеть меня.

— Он следит за каждым твоим движением. Если у него будет хороший шанс, он прикончит тебя.

— Как была раскрыта моя позиция?

— Он использовал твои выстрелы, которые ты сделал, в качестве параметра, чтобы выяснить, где ты был. Вероятно, это он уничтожил наших снайперов.

— Черт.

— Действительно, черт возьми Липовский. Сейчас на кону твоя жизнь. Если ты пошевелишься, ты умрешь. Если ты останешься там, ты тоже умрешь, потому что он, скорее всего, послал пехоту в твоем направлении.

Я сглатываю, чувствуя, как ремень зудит у меня на шее. Несмотря на то, что я полностью облачена в боевое снаряжение, лед затвердевает у меня в мозгу.

— Что мне делать? — бормочу я. — Могу ли я двигаться?

— Если ты в настроении умереть, тогда, конечно, Липовский, дерзай.

Я прищуриваю глаза. Был ли это сарказм только что? Я поворачиваю голову в сторону, чтобы поискать его. Пуля попадает в ствол дерева, на пару сантиметров от моего носа.

Срань господня. У этого засранца на меня зуб.

— Я сказал тебе, черт возьми, оставаться на месте. — команда капитана почти пронзает мои барабанные перепонки. Я сопротивляюсь желанию помассировать уши, так как это наверняка будет стоить мне руки.

Но я не могу оставаться на месте. Если я это сделаю, то попаду в засаду и буду убита. Если не от того, кого послал снайпер, то от далекого выстрела. На данный момент я легкая добыча.

— Слушай меня внимательно, Липовский. Мне нужно, чтобы ты отвлек его.

— Как?

— Любым способом, который не подвергнет тебя опасности. Но мне действительно нужно, чтобы он сделал еще один выстрел в тебя.

— Э-э... как я могу сделать это и не подвергнуться опасности?

— Брось палку или свою винтовку.

— Ни за что на свете. Потеря моего оружия ничем не отличается от потери моей жизни.

— Это говорит твой комплекс неполноценности, и следи за тоном. А теперь подумай об этом на счет пять, четыре...

— Подождите! — Я не могу думать так быстро.

— Три, два...

Черт.

— Один.

Все это происходит как в замедленной съемке. Я бросаюсь вперед, не для того, чтобы быть мученицей, а потому, что я искренне думаю, что другой снайпер слишком умен, чтобы его можно было одурачить палкой или даже винтовкой. Он, вероятно, не будет целиться, пока не увидит меня в прицеле. Вот почему у меня нет другого выбора, кроме как пойти этим путем.

Я слышу выстрел и глухой удар в верхнюю часть спины, прежде чем чувствую жжение под кожей.

Боль взрывается в моем плече, и сила тяжести тянет меня вниз, но мне удается использовать остаток своих сил, чтобы оттолкнуться от ствола дерева. Я даже поджимаю ноги и руки так, чтобы быть полностью скрытой и больше не попадать в поле зрения снайпера. Но при этом я царапаю свежую рану о дерево. Крик клокочет у меня в горле, но я прикусываю губу, чтобы подавить его.

— Липовский, ты... блядь…

— Вы поймали его, капитан? — спрашиваю я слабым голосом, определенно прерывая его, и в любое другое время это бы привело меня в серьезные неприятности, но сейчас особые обстоятельства. — Скажите мне, что вы поймали мудака...

Мое дыхание замедляется, как и пульс, когда мое тело начинает наклоняться вбок, я с усилием качаю головой и остаюсь в безопасном положении.

— Конечно, я так и сделал, но он не один.

— Извините, капитан. Я не думаю, что смогу отвлечь остальных.

— Ни хрена себе. — в его голосе есть мрачные интонации. — Насколько ты ранен?

— Выстрел в верхнюю часть спины, в плечо, я думаю, но с этим можно справиться.

— Черт возьми, так оно и есть. Ты едва в сознании.

— Полагаю, это означает, что мои попытки казаться сильным провалились.

— Не смей терять сознание, Липовский. Это приказ.

— Вы... раньше называли меня Александром... — Мои глаза опускаются. — Мне это нравится больше... — чем фальшивая фамилия.

Понятия не имею, зачем я ему это сказала, но по какой-то причине это казалось необходимым.

По крайней мере, Александр, это мужская версия моего настоящего имени, а Саша — уменьшительная форма для обоих.

— Липовский!

Александра. Меня зовут Александра, черт возьми.

Но у меня нет сил сказать это, так как моя голова склоняется набок. Вокруг меня звучат выстрелы, продолжая симфонию войны. Я пытаюсь поднять винтовку, даже когда не могу открыть глаза. Я думаю, это инстинкт. Необходимость оставаться в живых, несмотря ни на что. Но мои пальцы едва шевелятся.

Я не знаю, сколько проходит времени и проходит ли оно вообще, прежде чем меня обнимают сильные руки. Они кажутся большими и похожими на клетку, но вместо того, чтобы поймать меня в ловушку, они поддерживаю меня.

А потом его голос, состоящий из странной смеси кошмаров и колыбельных, звенит у меня в ушах.

— Что, черт возьми, мне с тобой делать?

КИРИЛЛ

Гребаный ублюдок.

Клянусь всем, я убью его к чертовой матери, если он жив.

Мне требуется больше времени, чем у меня есть, чтобы добраться до этого скользкого ублюдка. Во-первых, я должен был устранить снайпера, у которого, похоже, была личная неприязнь к нему, вероятно, потому, что он убил одного из его друзей или что-то в этом роде. То, как он целился в Липовского, было актом чистой мести. Он бы не остановился, пока не посчитал, что убил.

Затем мне пришлось убить трех повстанцев, которые бросились спасать его жизнь, пока он дремал под деревом, как какая-то Спящая Красавица.

Правда остается правдой: Липовский получил травму либо по чистой глупости, либо из-за грандиозного чувства храбрости. Я не могу сказать, что именно, но я отступаю. Совсем немного.

Я должен был оставить этого ублюдка умирать, мне все равно, но опять же, он действительно подставился, потому что знал, что это самый верный способ позволить мне выстрелить снайперу прямо между его гребаных глаз.

Присев на корточки, я снимаю с него шлем и балаклаву. Его потные каштановые волосы прилипли ко лбу. Они явно окрашены, потому что иногда проходит между покрасками большие промежутки времени, и его более светлые корни начинают отрастать.

Ремень винтовки, который душил его с тех пор, как он был на дереве, оставил красные полосы на бледной коже его горла. Я начинаю оттягивать его, но наталкиваюсь на сопротивление. Его глаза закрыты, а губы посинели, что, черт возьми, плохой знак, но маленький засранец на самом деле сжимает пальцы на своем оружии.

Потеря моего оружия ничем не отличается от потери моей жизни.

Я вырываю винтовку из его рук и вешаю ее на плечо. Затем я машинально притягиваю его к себе. И снова меня поражает абсолютная мягкость этого ублюдка, особенно когда он не ведет себя жестко и делает все возможное, чтобы казаться более жестким, чем он есть на самом деле.

Мне не нужно долго искать рану. Уродливая дыра невелика, но вся его спина пропитана кровью. Пуля, должно быть, попала в артерию, учитывая кровоизлияние и дыру без выхода в плоти, прямо рядом с защитным жилетом.

Это не касается каких-либо жизненно важных органов, но синие губы, это нехороший признак. Мне нужно немедленно вытащить его отсюда.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь поднять его, меня пронзает покалывание в задней части шеи, и я хватаю винтовку, прежде чем резко обернуться.

Никого не видно, но я чувствую, что они прячутся в окрестностях. Я остаюсь на месте, не двигаясь, затем медленно сосредотачиваюсь на Липовском. В тот момент, когда они нападут, я буду готов к встрече с ними. Я стреляю первому в сердце, но когда поворачиваюсь ко второму, он уже прыгает на меня и бьет меня кулаком в висок. У меня звенит в ушах, но я хватаю нож и вонзаю ему в глаз. Он воет, пытаясь отпрыгнуть назад, но уже слишком поздно.

Я стреляю в него из винтовки Липовского, и он падает на землю.

Ублюдок.

В моем ухе все еще звенит от удара, несмотря на шлем.

Я щелкаю по своему наушнику.

— Альфа-один вызывает Волка-Один. У нас ранен человек, прием.

Ничего не проходит, даже помех.

Блядь, блядь.

Я вынимаю его из уха, и, конечно же, он весь помят.

Поэтому я переключаюсь на свой портативный.

— Альфа-один вызывает Волка-Один, у нас ранен человек. Повторяю, один человек ранен. Конец связи.

На этот раз помехи, но ответа нет. Видя, как провалилась операция, я бы не удивился, если бы наше общение было испорчено. Ранее мне едва удалось провести небольшой обмен информацией с Виктором. По крайней мере, он жив. Чего нельзя сказать обо всех остальных. Мы потеряли наших снайперов и нашего медика. Вертолет еще не прибыл, и больше не слышно звуков стрельбы. Я не знаю, куда подевалась остальная часть моей команды, и я не могу позволить себе оставаться здесь дольше, иначе этот маленький засранец все равно что труп.

— Альфа-Один вызывает базу. Я веду этого человека вниз, в безопасное место, прием — затем я нажимаю еще раз — Волк-один, тебе лучше вернуть свою команду живыми, прием.

Если Виктор тоже потеряет людей, как это сделал Рулан…

Я быстро выбрасываю эту мысль из головы и начинаю поднимать Липовского на спину. Он такой легкий, поэтому держу без особых усилий. Но поскольку он без сознания, он начинает наклоняться в сторону, поэтому я использую ремень его винтовки, чтобы прикрепить его руки к своей шее.

Он стонет, когда я надавливаю на его рану.

Без шуток, он действительно стонет. Звук тоже мягкий, как будто...

Я прищуриваюсь, глядя на его бесчувственное лицо, но не обращаю на это внимания.

Убедившись, что путь свободен, я использую деревья в качестве маскировки и приближаюсь на дюйм к месту сбора. Я ожидаю найти там остальных, так как вертолету уже почти пора забирать нас, но там никого нет. Я еще раз проверяю свои часы, оставаясь скрытым за деревьями.

Звук приближающегося вертолета достигает моих ушей, но я все еще не покидаю своего места. Во всей этой операции есть что-то подозрительное, и поскольку Виктор более подозрителен, чем я, он также не будет доверять вертолету.

Вертолет медленно и осторожно спускается, как будто сам пилот чувствует, какой мрак навеяла на помещение миссия. Я не бросаюсь к нему, ожидая, пока он первым коснется снега. Затем, как только он окажется достаточно близко, чтобы приземлиться....

БУМ!

Я бросаю Липовского на землю и накрываю его своим телом, пока огонь пожирает вертолет и тех, кто был в нем.

Бля. Черт!

Несколько осколков попали мне в спину и ногу. Первый вонзается в мой жилет, но второй режет мою плоть. Я стону, но не жду. Моя рана незначительна, и я могу ходить без проблем. Я практически тащу Липовского, затем несу его на спине и бегу по заснеженному лесу.

Виктор найдет выход для себя и других. Это то, что он делает лучше всего, и я верю, что он вернет остальных моих людей живыми. Что бы ни случилось, это игра на выживание для всех нас. И хотя я предпочитаю сам вести свою команду в безопасное место, обстоятельства не позволяют этого сделать.

Чтобы спасти команду, мне пришлось бы оставить человека позади, а это просто не в моих правилах. После двадцати минут бега я нахожусь достаточно далеко от места операции, чтобы остановиться и обдумать возможный план.

У меня мало вариантов, учитывая, что у меня нет транспорта, наушник все еще не работает, несмотря на мои многочисленные попытки, а до ближайшей больницы не меньше восьми часов без остановок. Липовский не сможет продержаться так долго. Черт возьми, даже эти двадцать минут сверх того времени, что он был без сознания, это большая натяжка.

Ему становится все жарче, его губы синеют, и ему скоро понадобится неотложная помощь.

Во время нашей первоначальной разведки местности мы обнаружили несколько деревень рядом со складом, который повстанцы использовали для своих припасов. Именно так нам удалось обнаружить их в первую очередь.

Тридцать минут езды на машине равны полутора часам ходьбы. Или часовая пробежка. Учитывая, что я несу дополнительный вес и двигаюсь по сильному снегопаду, это могло быть и больше. Час, это слишком долго для него, но у меня нет другого выбора. Либо так, либо я оставляю его умирать.

Я кладу его на землю и снимаю свой жилет, затем его и закапываю их в снег. Не самый безопасный выбор, но самый разумный. Если мы будем легче, я смогу бежать быстрее.

Мне требуется ровно один час и три минуты, чтобы увидеть признаки деревни. Мне пришлось отключить наш с Липовским GPS, чтобы меня не выследил тот, кто саботировал мою миссию.

Теперь самое сложное, войти в довольно мирную деревню, полную стариков, неся на руках раненого солдата. Они никогда не пропустят нас и не помогут нам. Деревенские жители, как правило, с опаской относятся к любым военным силам, особенно к тем, кто требует их помощи.

Поэтому я снимаю шлем и балаклаву, затем кладу Липовского под деревом на окраине. Холодно, но его кожа горячая на ощупь. Пот покрывает его, а губы стали бледно-голубыми.

— Я сейчас вернусь — я убираю волосы с его лица, и он бормочет какую-то тарабарщину.

Я оставляю его винтовку у него в руке, и он на удивление крепче сжимает ее, хотя это слабая хватка. Затем я закапываю свое оружие в снег. Сейчас раннее утро, так что народу вокруг немного. Однако я, скорее всего, привлеку к себе внимание. Несмотря на то, что я избавился от шлема и оружия, я все еще выгляжу как солдат.

Я крадусь вокруг нескольких домов, прежде чем, наконец, выбираю тот, у которого есть обширный двор и сарай, в котором висит одежда. Изучив обстановку, я перепрыгиваю через стену и пробираюсь к сараю. Я краду две сменные одежды и даже нахожу пару зимних сапог на меху. Я заворачиваю их все в пальто большого размера, прикрепляю к спине и выхожу из дома сразу же, как открывается входная дверь.

Раздается тихий вскрик, но я уже ухожу оттуда.

Однажды я отплачу вам за это, леди.

Я спешу обратно туда, где оставил Липовского.

Он свернулся калачиком под деревом, его лицо бледно-бледное, в руке винтовка. Это плохо. На данный момент он на пределе своих физических возможностей. В мгновение ока я снимаю свою одежду и кладу ее на снег, затем надеваю брюки и кардиган, которые я украл, плюс пальто.

После того, как я закончу, я укладываю Липовского. Он снова стонет, звук слабее и едва слышен. Я колеблюсь, но только на секунду, прежде чем срываю с него рубашку, подставляя его, или, лучше сказать, ее бледную кожу холоду.

Как я и подозревал, грудь перевязана бинтом, и у него фигура женщины.

Я не знаю, почему она носит мужское имя или почему она прошла через все трудности, чтобы пойти в армию, но я знаю, что это достаточно важно, чтобы она пожертвовала ради этого своей гендерной идентичностью.

Или, может быть, она хочет быть «он», что имеет смысл, учитывая, как сильно она ненавидит быть слабой. Во всяком случае, ей удобнее, когда к ней обращаются на «он», но прямо сейчас ей действительно нужно быть «она». Единственный способ помочь этим жителям деревни - это подойти к ним как обычные люди.

Я снимаю бинты, останавливаясь, когда ее груди освобождаются. Они ни большие, ни маленькие. Они как раз того размера, за который можно ухватиться..

Сосредоточься.

Я надеваю на нее платье, затем делаю отверстие в том месте, где находится ее рана, и пропитываю его кровью. После того, как я доволен тем, как это выглядит, я снимаю с нее брюки, накрываю ее пальтом и надеваю сапоги на ее ноги. Они на размер великоваты, но сойдут. Мои останутся, так как они подходят к одежде, которую я взял для себя.

Закончив, я делаю паузу, пристально глядя на нее. Странно, что простая смена одежды может так сильно повлиять на то, как она выглядит.

После того, как я закапываю наши вещи, включая ее винтовку, в снег, я несу ее в свадебном стиле и отправляюсь в деревню. Она легкая, едва весомая в моих руках. Ее голова прислонена к моей груди, а ее безвольная окровавленная рука обвивает мою шею.

— Липовский, — зову я, пытаясь удержать ее в сознании.

— Александра... — шепчет она низким и ломким голосом.

Так это ее настоящее имя.

Александра.

Должен сказать, я разочарован отсутствием усилий при выборе мужского имени. Мужчина, который толкает тележку, полную овощей, останавливается, увидев меня, его старое лицо морщится от удивления.

— Что это…что происходит? — Он говорит на очень местном диалекте, который я едва понимаю.

— Моя жена... — я смягчаю свой голос и придаю ему печаль, играя роль в совершенстве. — Ее подстрелил солдат. Пожалуйста, помогите нам.

САША

Кровь капает со всех сторон вокруг меня.

В тишине звук усиливается до ужасающей громкости.

Тьма расширяется настолько, насколько может видеть мое зрение. Туман конденсируется и плавно плывет, смешиваясь с кровью, текущий подо мной и надо мной. Капля горячей жидкости падает мне на щеку, затем следует еще одна, и еще...

Я осторожно поднимаю голову, несмотря на ощущение клаустрофобии, разрастающейся у меня в груди. В этой ситуации что-то не так, но это не мешает мне пытаться оценить, что происходит. И действительно, посреди дымной тьмы с неба свисают тела с выпученными глазами, языки гротескно свисают изо рта, а одежда пропитана кровью.

Я бы узнала каждое из этих лиц, даже когда буду старой, седой и лежать на смертном одре.

Моя семья.

Слезы наполняют мои глаза, и я вскакиваю, отчаянно пытаясь дотянуться и освободить их трупы, но сильный порыв ветра прерывает меня.

— Ты неудачница, Александра! — Раскатистые голоса доносится откуда-то сверху, как будто все они говорят одновременно.

— Провал.

— Ничего, кроме неприятностей.

— Тебя не должны были щадить.

— Почему ты живешь, а мы нет?

Они смешиваются, разминаются и превращаются в лужу ужасающих воплей. Их кровь пропитывает мою рубашку и прилипает к коже, векам и рту. Повсюду.

Я глотаю металлический привкус, почти захлебываясь кровью.

Я зажимаю уши руками и кричу.

Мои глаза резко открываются и сталкиваются со старым потолком. Оттуда не свисают тела, и никакая кровь не пропитывает меня. Моя концентрация слаба, и в голове пульсирует боль, но я сосредотачиваюсь на том, что меня окружает. Я лежу на кровати в маленькой комнате. Старинный камин, наполненный дровами, придает помещению винтажную, уютную атмосферу.

Что я здесь делаю?

Я ломаю голову над тем, что я сделала в последний раз, но все еще не могу понять, что именно.

Мы были на задании..

Черт. Миссия!

Я делаю выпад вперед, и боль пронзает верхнюю часть плеча. Срань господня.

Как раз в тот момент, когда я думаю, что умру от обжигающего ожога, дверь открывается. Я прислоняюсь спиной к изголовью кровати, мои чувства обострены, и тянусь за своим ножом. Только на мне нет ботинок, и ... Неужели моя грудь только что подпрыгнула от моего движения?

Я смотрю вниз и... что за...? Я одета в хлопчатобумажную ночную рубашку на тонких бретельках и с глубоким V-образным вырезом, открывающим половину моей груди. От моей грудной повязки не осталось и следа.

Пожалуйста, скажи мне, что это продолжение моего кошмара.

— Ты наконец-то проснулась.

Я вздрагиваю от приветственного женского звука и поднимаю одеяло, чтобы прикрыться. Ко мне подходит пожилая женщина с добрым лицом и седыми волосами, собранными в пучок. Она держит поднос тонкими морщинистыми руками, на которых проглядывают голубые вены.

Мои глаза отслеживают каждое ее движение, одновременно обшаривая окрестности в поисках оружия, которое я могла бы использовать, чтобы сбежать. Она, кажется, не обращает внимания на мой режим повышенной готовности, продолжая свой безмятежный подход.

— Меня зовут Надя, и я медсестра, которая заботилась о тебе.

В ее словах чувствуется сильный акцент, что-то более сельское и отличное от городского акцента. Она похожа на деревенских жителей, к которым папа и мои дяди водили нас в гости летом. Надя останавливается у моей кровати, ставит свой поднос на тумбочку и плюет на мои попытки сопротивляться. Она легко вытаскивает мою здоровую руку из-под простыни и пристегивает к ней манжету для измерения артериального давления. Затем она сует мне под мышку градусник.

Выражение ее лица остается добрым на протяжении всего испытания, как у терпеливой матери, которая имеет дело с капризным ребенком.

— Тебе повезло, что жители деревни вовремя привели тебя к нашему дому. Мы с мужем, врач и медсестра на пенсии, но это не продлилось долго, как только ты появилась на нашем пороге – шутит она.

— Простите, — шепчу я, испытывая чувство вины за то, что нарушила их покой.

Надя просто игнорирует мою неуклюжую попытку извиниться.

— Нормальное кровяное давление, отлично. И вместо того, чтобы сожалеть, сосредоточься на том, чтобы стать лучше. Шрамы не очень хорошо смотрятся на юных леди — она достает термометр из моей подмышки и смотрит на него с деловитым спокойствием. — Ты все еще немного горячая, чем обычно. Я введу тебе еще одну дозу антибиотиков.

— Э-э, а мы можем этого не делать? Я уверена, что скоро все будет хорошо.

Она прищуривает глаза.

— Когда ты добралась до нашего порога, ты умирала. Мы с мужем прошли через все трудности не для того, чтобы спасти тебя, чтобы теперь у тебя были осложнения. Кроме того, неужели ты всерьез боишься укола, когда в тебя стреляли?

Мои плечи горбятся. Это иррациональный страх, который я пытаюсь преодолеть, но он просто не проходит. И да, я действительно предпочитаю огнестрельное ранение игле.

Пока я думаю, что ей сказать, Надя уже приготовила укол.

— Подождите, подождите! — я откидываюсь на спинку кровати и морщусь, когда боль взрывается в верхней части плеча. — А разве там нет никаких таблеток?

— Инъекции выполняются быстрее и эффективнее. — она высоко держит иглу, на которой блестит прозрачная жидкость. — Я дам тебе обезболивающее после этого.

— Я действительно в порядке. Мне не нужно и то, и другое. — она касается моего предплечья и тянет. Движение даже не резкое, но я кричу от боли.

— Ты что-то говорила? — её тон и выражение лица остаются прежними, за исключением поднятия бровей.

Дверь с грохотом распахивается, и боль отступает на задний план, когда я встречаюсь взглядом со знакомыми ледяными голубыми глазами.

Капитан Кирилл.

Он одет в повседневные брюки, черные армейские ботинки и пальто, покрытое снегом. Он снимает шляпу, открывая все свое лицо, и на нем... очки.

Мое сердце колотится о грудную клетку, когда этот необычный образ его проникает в сознание.

Он выглядит царственно, вся его мускулатура и разрушительная энергия аккуратно спрятаны за повседневной одеждой. Очки придают ему вид умного бухгалтера, который может скрывать, а может и нет, какие-то опасные наклонности.

— О, ты вернулся — говорит Надя, осмотрев новоприбывшего. — Твоя жена, по-видимому, боится игл, так как насчет того, чтобы ты помог мне удержать ее на месте, прежде чем она разорвет швы?

Он начинает заходить внутрь, а я слишком ошеломлена, чтобы говорить или думать, поэтому продолжаю ошеломленно смотреть.

— Ты купил то, что я просила? — Спрашивает его Надя.

Капитан Кирилл расстегивает пальто и дает ей пакет с лекарствами, затем снимает одежду и бросает ее на стул напротив камина.

Он одет в черную рубашку на пуговицах и свитер, который не в состоянии сдержать исходящую от него напряженность.

— Хорошо, хорошо. Я думала, тебя убьет шторм. —Надя кивает. — А теперь иди сюда.

Я не могу поверить своим ушам или глазам, потому что капитан действительно следует ее инструкциям и позволяет себе командовать. Что-то шевелится у меня в затылке, и я не могу понять, что именно, сколько бы я ни думала об этом. Когда он приближается ко мне, выглядя больше, чем бог, и такой же смертоносный, причина моего замороженного состояния возвращается ко мне.

Неужели Надя только что назвала меня его... женой?

Должно быть, произошло какое-то недоразумение, потому что какого хрена?

Мои мысли улетают и исчезают, когда он садится рядом со мной на матрас и обнимает меня за талию. Тяжелый вес его руки ложится на мое бедро, большой и внушительный, и эффективно перехватывает мое дыхание. Его пальцы скользят по ткани и, хотя наша кожа разделена ночной рубашкой, он с таким же успехом мог бы прикасаться ко мне обнаженной. Он никогда не прикасался ко мне так, и новизна этого сбивает меня с толку.

— Капитан...

Я замолкаю, когда мои глаза сталкиваются с предупреждением в его суровых глазах. Интенсивность, стоящая за ними, соперничает с болью в моем плече.

— Это всего лишь игла. — его голос несет в себе тепло, как в суровую зиму. Глубокий и твердый, но не такой властный, как я привыкла. Господи. Это самозванец или что-то в этом роде?

— Это то, что я ей говорила, — добавляет Надя рядом со мной, но я слишком сосредоточена на лице капитана, чтобы обращать на нее внимание.

Его свободная рука гладит мою щеку так нежно и любовно, что мне кажется, я сейчас растаю.

— Ты можешь это сделать, Солнышко.

Нет.

Должно быть, я сплю, или же ... Или же…Капитан Кирилл только что назвал меня своим солнцем. Нежный термин, который используется только между влюбленными.

Моя челюсть вот-вот ударится о землю, когда он гладит меня по подбородку, слегка сжимая мои приоткрытые губы.

Движение быстрое и прямое, но с таким же успехом он мог бы спровоцировать войну в моей груди. Место, где он прикоснулся ко мне, покалывает и жжет, заставляя меня задыхаться из-за чего-то совсем другого, чем боль. Укол отвлекает мое внимание на руку, в которую Надя успешно воткнула иглу. От этого зрелища у меня к горлу подкатывает тошнота.

— Посмотри на меня, Солнышко.

Словно загипнотизированная, я поворачиваю голову в его сторону. По какой-то причине его ледяные глаза больше не такие свирепые, но они все еще опасны. Он успешно скрывает свою натуру за очками в черной оправе, но не настолько, чтобы одурачить меня.

— Все будет хорошо — говорит он с той фальшивой мягкостью, которая вызывает у меня дрожь.

Что это? Как я должна смотреть на капитана и не думать о нем как о своем капитане? Пространство между моими ногами согревается и покалывает. Это настолько неудобно, что мне хочется оттолкнуть его и пойти куда-нибудь спрятаться.

— Мы все закончили. — Надя прерывает этот момент, и я моргаю один раз, разрывая контакт с его гипнотизирующими глазами.

Надя протягивает мне обезболивающее и стакан воды. — Это притупит боль. Если ты устала, поспи. Мой муж скоро будет здесь, чтобы повидаться с тобой.

— Спасибо тебе, Надя, и не только за это, но и за то, что приютила нас, когда нам некуда было идти — говорит капитан тем странным тоном. Он говорит, как самый красноречивый джентльмен, перед которым невозможно устоять.

— По крайней мере, у одного из вас есть хорошие манеры — говорит она, не меняя выражения лица.

— С-спасибо, — выпаливаю я.

— Извините мою жену. — Капитан крепче сжимает мою талию. — Обычно она не такая, но выстрел перевернул наш мир с ног на голову.

— Я понимаю — не взгляд смягчается, прежде чем она переводит его на меня. — Тебе повезло, что у тебя такой преданный муж, юная леди. Не многие стали бы тащить другого человека на себе все это расстояние во время снежной бури.

Мои губы снова приоткрылись, потому что они произнесли эти слова. Еще раз.

Жена. Муж.

Что, черт возьми, происходит? Может быть, я проснулась в альтернативной реальности, где капитан - мой муж?

— Ужин будет готов через час — объявляет Надя и выходит из комнаты.

В тот момент, когда дверь закрывается, я чувствую сдвиг в энергии и пристальный взгляд, который кто-то не спускает с меня. Я не смею поднять на него глаза, как будто я сделала что-то не так. Однако тот факт, что его рука все еще обнимает меня за талию, не помогает.мОн приподнимает мой подбородок указательным пальцем и наклоняется вперед, так что у меня нет выбора, кроме как попасть в ловушку этих карающих глаз.

Мои губы на расстоянии вдоха от его губ, и я не могу оторвать взгляда от его рта. Они сжаты в линию, нижняя губа полнее верхней, а его сильная челюсть плотно сжата.

Если он приблизится на дюйм, крошечное пространство, разделяющее нас, исчезнет, и я почувствую вкус этих губ…

Что за...

Нет.

— Что вы делаете, капитан? — я шепчу так тихо, что не удивлюсь, если он меня не слышит, и на мгновение мне кажется, что он не слышит.

Или я бы хотела, чтобы он этого не делал.

В этот момент его большой и указательный пальцы сжимают мой подбородок, пока я не морщусь.

— Именно это я и хотел спросить, Липовский. Какого хрена, по-твоему, ты там делал? Говорил я тебе или нет, чтобы ты не подвергал себя опасности?

— У меня... не было другого выбора. Он был достаточно умен, чтобы не попасться на удочку или винтовку. Это пахло ловушкой, даже для меня.

— Этот гребаный… — он обрывает себя и дышит ровно. — Ты нарушил прямой приказ, и ты будешь наказан за это.

— Да ладно! Я поймала нам парня...

Я замолкаю, когда он пристально смотрит на меня своими изучающими глазами. Боже. Невозможно продолжать смотреть на него и не получить какую-нибудь травму.

— Мне очень жаль, — бормочу я. — И это не значит, что я хотела, чтобы меня подстрелили нарочно. Это больно, ты знаешь же.

Он глубоко вздыхает, и я не уверена, от разочарования это или от смирения, но, учитывая, что он отпускает мой подбородок и талию, я бы выбрала второе.

Потеря его прикосновения оставляет во мне необъяснимую пустоту, когда он встает и подходит к окну. Его движения легки и неслышны, несмотря на его массивное телосложение. На первый взгляд он ничем не отличается от гигантской кошки, притаившейся посреди ночи в ожидании добычи, чтобы наброситься на нее.

По какой-то причине я чувствую себя этой добычей.

Когда он раздвигает шторы, меня ослепляет белый туман. Я ничего не вижу, кроме сильного снегопада, который идет снаружи. На мгновение эта маленькая комната кажется убежищем от внешнего мира.

Мое ушибленное плечо становится менее напряженным, и боль притупляется. Я хватаю одеяло и натягиваю его на грудь, мое сердце громко стучит. Даже мои уши горят, когда я смотрю на перекатывающиеся мышцы его спины.

— Капитан...

— Зови меня Кирилл. Пожилой паре покажется странным, что ты обращаешься к своему предполагаемому мужу как к Капитану. Они слишком старомодны и нуждаются в четких ярлыках.

Я пытаюсь заговорить, но слова застревают у меня в горле, поэтому сначала я делаю глубокий вдох.

— Неужели ты… Почему ты одел меня как женщину?

— Мы не смогли бы обмануть их, если бы ты была в своем мужском обличье. Ты кричишь, как солдат даже сейчас, — он смотрит на меня, и я сглатываю. — Если ты предпочитаешь быть мужчиной, тебе придется подождать, пока мы не выберемся отсюда.

— Ты... не собираешься спросить, почему я это сделала?

— Это не мое дело.

— Но это противоречит военным правилам.

— Правильно. — он, кажется, глубоко задумался. — Мне насрать. Людям должно быть позволено быть теми, кем они хотят быть, так что, если ты предпочитаешь быть мужчиной, будь мужчиной.

— Дело не в том, что я не хочу быть женщиной, а в том, что я не могу. Я...

— Ты не должна оправдываться передо мной, Александр.

— Александра. — мое лицо и шея горят, когда я произношу эти слова.

Я никогда не думала, что буду представляться как Александра, да еще перед капитаном Кириллом.

Кирилл.

Так он велел мне называть его. Просто Кирилл.

Легкое подергивание приподнимает его губы. Это не совсем улыбка, но что-то близкое к ней.

— Я знаю.

— Ты знаешь?

— Ты сказала это, когда была почти без сознания. Александра, а не Александр.

— О! — я прикусываю нижнюю губу, и его внимание следует за движением, медленно повышая мою температуру.

Я рывком отпускаю губу и прочищаю горло.

— Я... это когда ты узнал, что я женщина?

— Нет.

— Тогда…когда ты это сделал?

— Когда я впервые увидел, как на тебя напали твои бывшие товарищи по команде.

— Что?

— Что? — холодно повторяет он с невероятным спокойствием.

— Ты... знал с самого начала?

— А разве я не должен был этого не знать?

— Нет. И, серьезно, ты можешь перестать говорить так, как будто это несерьезный вопрос?

Он поворачивается и смотрит на меня, скрестив руки на груди.

— Я весь внимание.

Довольно трудно смотреть ему в глаза слишком долго, не говоря уже о том, чтобы разговаривать с ним в лицо, но мне удается контролировать свою ненормальную реакцию.

— Я ... должна выглядеть как мужчина, несмотря ни на что, так что ... эм, ты можешь, пожалуйста, сохранить это в секрете?

— Как я уже сказал, это не мое дело.

Тяжелый груз спадает с моей груди, но облегчение длится недолго. Меня поражают все те случаи, когда я пыталась, говорить и вести себя как мужчина.

Капитан, должно быть, счел меня смешной.

И все же я бормочу:

— Спасибо.

Он пожимает плечами, как будто ему не за что быть благодарным. Но для меня это так. Много.

— Когда мы сможем покинуть это место? — Спрашиваю я.

— Не в ближайшем времени, — он указывает большим пальцем себе за спину. — Там снежная буря, которая продлится несколько дней. В такую погоду опасно даже выходить в город.

— Как насчет базы? Тебе удалось связаться?

— Тихо. Там нет приема из-за шторма. Пока мы не найдем возможности уехать, пара снаружи должна верить нашей истории о муже и жене. Здесь не доверяют солдатам, и Надя уже спрашивала меня, почему у нас нет колец.

— Что ты ей сказал?

— Нас ограбили, а потом, когда мы сопротивлялись и убегали, в нас стреляли. К счастью, мы ушли достаточно далеко, чтобы избежать захвата.

— Они, должно быть, поняли, что у нас нет сельского акцента. Они спрашивали тебя, почему мы оказались так далеко от города?

Он приподнимает бровь.

— Они так и сделали. Я сказал им, что мы любители природы и празднуем нашу вторую годовщину.

Я чувствую, как к моим щекам приливает жар.

— Это хорошая игра — он указывает на мое лицо. — Выражение ужаса, когда я назвал тебя ласкательным именем, не было.

Черт.

— Дело просто в том, что… Я к этому не привыкла.

Он идет ко мне, его целеустремленные шаги в мгновение ока сокращают расстояние. Когда он останавливается передо мной, я перестаю дышать, совершенно ошеломленная тем, как близко он находится.

Кирилл приподнимает мой подбородок указательным пальцем и тихо говорит:

— Тогда привыкай к этому, Солнышко.

КИРИЛЛ

Нет ничего более раздражающего, чем застрять в этой глуши.

Уровень моего раздражения нарастал, несмотря на мои тщетные попытки оставаться чертовски спокойным.

С тех пор как мы вчера пришли в дом пожилой пары, я безуспешно пытался дозвониться до Виктора. Чтобы избежать подозрений, мне пришлось позвонить ему с деревенского телефона-автомата, думая, что, возможно, он вернулся на базу, но ответа не было. Мы с ним узнали об этой деревне во время нашей первоначальной разведки местности перед миссией. Я сказал ему что, если дела пойдут плохо, это место станет нашим аварийным убежищем.

Тот факт, что он еще не пришел сюда, на него не похоже. Даже несмотря на снежную бурю. Я твердо уверен, что он сильнее кабана и в одиночку сможет победить целую армию. Но потом появляется надоедливое напоминание о том, что он всего лишь человек. Не говоря уже о том, что кто-то нацелился на нас с намерением уничтожить моих людей.

Независимо от того, под каким углом я смотрю на события, это кричит о подставе, и я на девяносто процентов уверен, что разгадал причину этого.

Кроме того, если Виктора постигнет судьба Рулана…

— Капитан.

Я поднимаю голову от книги, которую, как предполагается, читаю, но вижу только повторение битвы на страницах.

Липовский, точнее Александра смотрит на меня с кровати. Она была нехарактерно тихой с тех пор, как я схватил ее за подбородок и назвал ласкательным именем несколько часов назад. Ее щеки странно вспыхнули мягким розовым оттенком в считанные секунды. Факт, который вызывает у меня желание повторить этот жест только ради реакции.

Но я этого не сделаю.

На данный момент.

Николай, врач и муж Нади, который спас ей жизнь и лечил мою не значительную травму ноги, приходил чуть раньше и сказал, что она поправляется, но не должна напрягаться. Это чудо, что ей удалось выжить после потери такого количества крови. Румянец постепенно возвращается и к ее лицу.

Я ставлю локоть на подлокотник и опираюсь подбородком на кулак.

— Кирилл.

Этот необычный румянец снова поднимается по ее шее и щекам. Несмотря на свои короткие каштановые волосы, она выглядит более женственно, чем большинство женщин.

Бретелька ее ночной рубашки соскальзывает с неповрежденного плеча и падает на руку. Легкое движение дразнит кремовую кожу ее обнаженных грудей, на кончиках которых виднеются темно-розовые соски. Я знаю, потому что видел их вчера, когда переодевал ее.

Зрелище, которое запечатлелось в моей памяти, несмотря на мои тщетные попытки стереть его.

Я, должно быть, смотрю дольше, чем надо, потому что Александра кашлянула, почистив горло. Однако она, явно не поняла, куда я смотрел так сосредоточенно. Либо она слишком наивна, либо слишком хороша в этой игре.

— Мне трудно называть тебя по имени. — Ее голос мягче, но в нем есть тот хрипловатый оттенок, который облегчал ей притворяться мужчиной.

— Тогда тебе нужно привыкнуть к этому. Скажи это. Кирилл. Это очень простое имя.

— К-Кирилл.

Я слегка улыбаюсь от её заиканию, я нахожу это удивительным и милым для той, кого нельзя обвинить в отсутствии твердости характера.

— Скажи это еще раз, но на этот раз более естественно. Это было не похоже на жену, которая замужем за мной уже два года.

Она поджимает губы, явно недовольная сценарием, который я придумал, и, вероятно, именно поэтому я продолжаю называть ее своей женой при каждом удобном случае.

Разве это дерьмо развлекает? Абсолютно.

— Продолжай, — подталкиваю я, когда она молчит.

— Кирилл — говорит она с большей силой, чем нужно.

— Еще раз. Естественнее.

— Кирилл — бормочет она нежным тоном, который вибрирует в моей груди, а затем устремляется прямо к моему члену, и мое сердце подпрыгивает. Может быть, мне нужно, чтобы Надя и ее муж проверили его, на случай, если у меня будет внутренняя травма. Или, может быть, мне стоит перестать сидеть в первом ряду, с видом на грудь Александры.

Я переворачиваю страницу, как будто все это время читал эту классическую книгу.

— Не будь кокеткой.

— Ты же сам сказал мне, чтобы я делала это более естественно — она скрещивает руки на груди, а затем морщится, когда, вероятно, вызывает боль в своей ране. — Принимай решение.

— Если бы мы были в лагере, тебя наказали за это.

— Но мы не в лагере.

— Осторожнее.

— Я уверена, что муж не разговаривает со своей женой в таком тоне.

— Я знаю.

— Ты... ты женат?

— Да.

Ее губы приоткрываются, и она медленно опускает руки по обе стороны от себя. Я почти чувствую резкую смену ее настроения в воздухе. Интересно.

— На тебе, помнишь? — добавляю я в той же небрежной манере, с которой разговаривал раньше.

Я почти уверен, что замечаю какое-то облегчение, но оно исчезает, когда она начинает вставать. — Я, наверное, должна пойти помочь Наде чем-то.

Она спотыкается, пытаясь встать. Делаю пару шагов, я подхожу к ней, а затем поддерживаю ее сзади, одной рукой держа за руку, а другой хватая за запястье.

Александра начинает отталкивать меня.

— Я могу стоять самостоятельно.

— У тебя даже нет сил нормально дышать.

— Я в порядке — она пытается вырваться из моей хватки, но я сжимаю ее еще крепче.

— Перестань упрямится.

Ее тело все еще напряжено, но она больше не сопротивляется. Как только она немного успокаивается, я отпускаю ее и тянусь за бархатным халатом, который Надя положила в изножье кровати.

Я осторожно натягиваю его на ее поврежденный бок, и она стонет, но быстро приглушает звук. Я начинаю понимать, что она ненавидит показывать слабость больше всего на свете. Наверное, именно поэтому она не хотела, чтобы я помогала ей прямо сейчас.

Вот почему она выглядела испуганной, когда Надя сказала ей, что я нес ее всю дорогу сюда. Или, может быть, это было связано с тем, что она пару раз назвала меня своим мужем.

— Теперь вставь другую руку.

Она неохотно подчиняется.

— Я могу сделать это сама.

— Я знаю.

— Тогда почему ты настаиваешь на помощи?

Я подтягиваю бретельку ночной рубашки, которая тонко дразнила меня последние двадцать минут. По ее коже пробегают мурашки, и она замирает. Она даже перестает дышать на секунду дольше, чем нужно.

Дьявольская мысль пронзает мой разум. Интересно, задрожит ли она, если моя рука невинно коснется ее груди? Я вижу ее лицо только сбоку, но чем дольше моя рука задерживается на ее коже, тем дольше она задерживает дыхание.

После недолгого раздумья я убираю руку.

Хотя с ней забавно играть, но то, как она задерживает дыхание, может вызвать осложнения.

Медленно, ее грудь поднимается и опускается в резком ритме, когда она хватает пояс халата и завязывает его вокруг талии.

— Ты на что-то злишься, Саша?

Она резко оборачивается и смотрит на меня с ошеломленным выражением лица.

— Почему ты меня так называешь?

— Все в подразделении так делают. Я полагаю, это твой способ придерживается настоящего имени, да?

— Я никогда не говорила, что ты можешь называть так.

— Но никогда не говорила, что не могу.

Она прищуривает глаза, как будто я следующий в ее списке, что было бы неудивительно, учитывая все удары, которые я, должно быть, нанес ей. Саша не знакома со мной достаточно долго, чтобы знать, что мои действия становятся непредсказуемыми, когда я оказываюсь в ситуации, которую я не предвидел.

— Возможно, тебе нужно контролировать свое выражение лица. Наши хозяева уже относятся к тебе с подозрением, и мы же не хотим, чтобы они вышвырнули нас из дома в разгар шторма, не так ли?

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но быстро передумывает и закрывает его.

Когда она медленно идет к двери, я преграждаю ей путь. Она слегка отталкивается назад, но я вижу легкое подергивание ее плеч, прежде чем она отрабатывает движение.

— Что теперь? — спрашивает она осторожным тоном.

— Теперь мне нужно, чтобы ты вела себя естественно. Никаких подергиваний или действий, вызывающих дискомфорт. Вспомни свою любимую супружескую пару и веди себя как они.

Она делает паузу на мгновение, затем кивает один раз.

— Я серьезно, Саша. Если нас вышвырнут отсюда, я, возможно, смогу пережить шторм самостоятельно, но ты не выживешь.

— Поняла. Конечно.

Это далеко не хороший признак того, что ей вообще нужно говорить об этом вслух, если и есть что-то, чему я доверяю в ней, так это ее твердая решимость выжить. Кто-то другой проиграл бы битву за то время, которое потребовалось мне, чтобы добраться сюда.

Она этого не сделала.

Несмотря на лихорадку, она изо всех сил цеплялась за жизнь.

Мы выходим из комнаты бок о бок, и хотя она пытается казаться сильной, Саша идет медленно.

Я хватаю ее за локоть для поддержки, и она начинает вырываться, но я качаю головой.

Ее борьба ослабевает, и она прерывает зрительный контакт. Как будто она избегает меня.

Так, так, так.

Как только мы входим в гостиную, Саша останавливается, чтобы осмотреть обстановку.

Пространство небольшое, но имеет характер. Старинный зеленый диван и стулья в тон образуют круг. Растение с маленькими белыми цветками стоит в центре стеклянного журнального столика. Там же есть темно-зеленый старинный чайник и две чашки.

Пара, очевидно, любит зеленый цвет, потому что их ковры и обои тоже окрашены в зеленый цвет. Даже на каминной полке, пылающей дровами, которые я вчера нарубил для Николай, сидят русские куклы, одетые в зеленое.

Увидев нас, доктор Николай прекращает смотреть повтор старого шоу.

Он старше Нади, у него морщинистое лицо, но удивительно прямая осанка для человека его возраста. У него нет лишнего веса, как у моего отца, который хрипит и синеет, пройдя несколько шагов.

— Ты чувствуешь себя лучше, дитя мое? — он спрашивает Сашу.

Выражение ее лица смягчается, когда она кивает.

— Я знаю. Еще раз большое вам спасибо. Я позабочусь о том, чтобы однажды вернуть вам долг.

Он пренебрежительно вскидывает руку.

—Есть одна поговорка, в которую я верю: «Сделал добро-забудь!”.

— Мы все равно благодарны, доктор — говорю я.

— Говорю тебе, Николай. Иди, иди, посиди у огня.

— Я пойду посмотрю, не нужна ли Наде какая-нибудь помощь. — Саша начинает идти, но в дверях кухни появляется женщина, о которой идет речь.

— Чепуха. Мне не нужна помощь. И что ты делаешь не в постели? — она пристально смотрит на Сашу с суровым материнским выражением лица.

— Я могу двигаться. — Саша отстраняется от меня и делает небольшой поворот. — Лучше прогуляться, а не валяться весь день в постели, верно?

— Нет, если ты будешь напрягаться.

Саша полностью игнорирует ее и направляется на кухню с легкой улыбкой на губах. Эта девушка, очевидно, не знает страха, или, может быть, он был вытеснен из нее.

Дело не в том, что я не хочу быть женщиной, а в том, что я не могу.

Это слова, которые она сказала, и хотя я уже определил ситуацию как не мое дело, я ловлю себя на том, что думаю об этом.

Вначале я предположил, что она прошла через все трудности с маскировкой, потому что хотела быть мужчиной, и именно поэтому я уважал ее желания и даже обращался к ней как к мужчине. Оказывается, она должна быть мужчиной, потому что быть женщиной опасно. У нее естественная женская аура, так значит ли это, что она не очень долго притворялась мужчиной?

Кроме того, как бы она ни пыталась это скрыть, у нее очень хорошая речь. Я знаю, потому что это напоминает манеру речи Юлии, которая каким-то образом повлияла на мой собственный русский. Так не говорят, если только они не были воспитаны определенным образом, который включает в себя частных репетиторов и высокое положение в российском обществе.

В ее движениях также есть изящество, несмотря на мужественный образ, который она пытается создать. Это смешано с наивной мягкостью человека, которого одновременно приютили и ничему не научили в этом мире. Иногда, когда Максим болтает о повседневных вещах, она слушает с острым любопытством, как будто впервые об этом слышит.

Не нужно быть гением, чтобы понять, что она была принцессой до армии.

Как кто-то вроде нее оказался в самом низшем звании армии, остается загадкой.

— Не волнуйся. Надя позаботится о ней.

Голос Николая предупреждает меня о том, что я продолжаю пялиться на вход в кухню еще долго после того, как две женщины исчезли внутри.

Я мысленно качаю головой и сажусь напротив него. Он наливает мне чашку чая и я благодарю его, а затем делаю глоток, хотя я не его поклонник.

— Она сильная молодая леди. — голос Николая перекрывает звук телевизора, громкость которого и так невелика. В отличие от своей жены, он говорит спокойным тоном, успокаивающим и приветливым.

— Сильная? — спрашиваю я.

— Да. Сейчас она вне опасности. Но, когда я впервые увидел ее, я подумал, что она не переживет эту ночь.

На самом деле я тоже так думал. Она все еще немного бледна, но это не идет ни в какое сравнение с бледным цветом лица и синими губами, которые были у нее, когда мы приехали.

— Требуется большая сила воли, чтобы цепляться за такую жизнь. — Николай теребит пальцами край своей чашки. — Это может быть вызвано сильной любовью, либо сильной ненавистью.

— Почему ты думаешь, что это может быть одно из двух?

— Интуиция — он улыбается. — Я предполагаю, что это часть любви, которая поддерживала ее.

Не-а. Это определенно ненависть.

С первого дня, как я встретил ее, Саша боролась и пыталась быть сильной, и это только потому, что ей нужна была эта сила, чтобы бороться с тем, кто представляет опасность для ее женской версии.

Мне потребовалось некоторое время, но я начинаю складывать кусочки пазла, которым является Саша, на свои места.

— Тебе повезло, что ты стал объектом такой любви, сынок — говорит Николай. —Поверь мне, это благословение и если ты не защитишь его, даже используя собственную жизнь, если это необходимо, то ты можешь сожалеть об этом до конца своих дней.

Я вежливо улыбаюсь, кивая в знак согласия. Затем он продолжает рассказывать мне о своей жене и о том, как он однажды чуть не потерял ее, и как они сбежали, потеряли одного сына, женили другого и отправили третьего за границу.

Это интересная история, которая отвлекает мою голову от мучительных сомнений по поводу операции.

Уже тридцать восемь часов.

Виктор до сих пор не вышел на связь.

Это могло быть из-за шторма.

Так должно быть.

Николая прерывают, когда Надя говорит нам садиться за стол. Саша пытается помочь, но суровая медсестра буквально шлепает ее по руке, так что она остается на месте. Она также говорит ей, что переделывать швы было бы хлопотно.

Мы садимся ужинать, и хотя я не ожидал многого, Надя на самом деле постаралась приготовить традиционные блюда, которых я не ел очень давно.

Моя мать никогда не готовила, по крайней мере, для меня. И женщина, которая вырастила меня, не русская.

Саша смотрит на еду, а Николай читает короткую молитву, прежде чем мы приступаем к еде. Надя говорит ей, чтобы она ела определенные блюда, что-то о питательной ценности и количестве соли.

Саша медленно подносит ложку супа к губам. В тот момент, когда она пробует еду, по ее щеке скатывается слеза.

Я наклоняюсь и шепчу:

— Что случилось?

Только тогда она понимает, что плачет, и вытирает глаза рукавом.

— Ничего… просто... это напоминает мне о доме и маминой стряпне.

— Тебе это нравится? — спрашивает Надя более мягким тоном.

— Мне это нравится. Спасибо вам за то, что позволил мне вновь пережить это чувство. — Саша ест свой суп, время от времени останавливаясь, как будто ей нужно перевести дыхание.

Я кладу руку ей на спину, поглаживая ее, но она никак не реагирует. Она либо вошла в роль, либо слишком поглощена едой, чтобы заметить это.

Остаток вечера проходит по-домашнему уютно, и Надя ругает Сашу всякий раз, когда та пытается пошевелиться или напрячься. Николай еще раз смотрит на нее, и Надя дает ей обезболивающее, прежде чем мы все пожелаем друг другу спокойной ночи.

Как только мы добираемся до комнаты, Саша лежит на кровати, явно измученная. Но поскольку она упрямый человек, она сделала все, что могла, чтобы скрыть свое состояние от пожилой пары.

Я иду умыться в смежную ванную, затем снимаю старые очки для чтения, которые позаимствовал у Николая под предлогом того, что я близорук. Дело в том, что в очках я выгляжу менее угрожающе, поэтому я всегда ношу их в свободное от дежурства время.

Когда я возвращаюсь в комнату, я нахожу Сашу лежащей на спине, халат распахнут, а глаза закрыты.

Похоже, она сдалась и заснула. Я сажусь на кровать и начинаю стаскивать с нее одеяло.

Яркий цвет ее глаз встречается с моими, когда она крепко сжимает их.

— Ч-что ты делаешь?

— На что это похоже, что я делаю? Я собираюсь поспать.

— Разве ты не должен спать на полу или что-то в этом роде?

— Зачем мне это делать, когда есть кровать? — я с силой откидываю одеяло и ложусь, подложив ладонь под голову, затем закрываю глаза.

— Тогда... — она на дюйм придвигается к краю матраса. — Я буду спать на полу.

Не открывая глаз, я перекатываюсь на бок и кладу руку ей на живот.

— Ты не сделаешь ничего подобного. На полу холодно и неудобно.

Ее тело все еще лежит под моим, но оно настороженно. Поведение, подобное поведению раненых животных, проявляется, когда они находятся в состоянии стресса.

— Кирилл...

— Да? — Небрежно спрашиваю я, притворяясь, что не чувствую сдавливания в груди, когда слышу, как она зовет меня по имени.

— Надя сказала, что ты, похоже, проделал долгий путь, чтобы доставить меня сюда. Должно быть, это было так тяжело посреди всего этого снега и с врагом за спиной. Я была как мёртвая, так почему же ты не оставил меня?

Я открываю глаза, и меня встречают ее расплавленные глаза. Теперь они скорее зеленые, чем коричневые, яркие, невинные и ... хрупкие.

— Ты все еще дышала.

— Но я не реагировала и истекал кровью…

— Пока ты еще дышала, я бы не оставил тебя здесь. Это не то, как я действую.

— Даже если бы ты был в опасности из-за меня?

— Даже тогда.

Она сглатывает, тонкие вены на ее горле подпрыгивают вверх и вниз.

— Благодарю тебя. Я думаю, что осталась жива, потому что знала, что у меня есть ты.

Ее лицо снова сияет той яркой невинностью. Это не просто проявление благодарности, это нечто гораздо большее.

САША

Звук воющего ветра отражается вокруг меня, но я не чувствую холода.

На самом деле, тепло.

Так тепло, что я зарываюсь лицом в подушку и тихо стону в ответ на приветственные объятия. В одно мгновение мне кажется, что я вернулась к более счастливым временам в своей жизни. Времена, когда мама обнимала меня перед сном, папа целовал меня в лоб, а Антон дразнил меня за то, что я ребенок. Времена, которые я принимала как должное, не обращая внимания на мрачную реальность, уготованную мне судьбой.

Поэтому я глубже зарываюсь в теплоту подушки, глубоко вдыхаю и запоминаю в памяти каждую деталь.

Затем я останавливаюсь, когда замечаю что-то твердое у своей головы. На самом деле, твердая поверхность приклеена ко всему моему телу. Подушка не должна быть на ощупь стальной. Я медленно открываю глаза. В тот момент, когда я понимаю ситуацию, с моих губ срывается бессловесный вздох.

Оказывается, подушка - это все-таки не подушка, и я, по сути, заключена в кокон в объятиях Кирилла. Я поднимаю подбородок, чтобы мельком увидеть его спящее лицо. Жесткие линии его подбородка затенены ранним утренним светом, проникающим через окно.

Снаружи все еще бушует гроза, но уже не темно, или, может быть, не так темно, как можно было бы ожидать.

У него довольно густые ресницы, как и брови. У меня есть непреодолимое желание прикоснуться к ним, просто чтобы посмотреть, как они себя ощущают.

Когда я поднимаю руку, он крепче сжимает мою талию. Это та же самая рука, которую он накинул на меня прошлой ночью, и он не изменил своего положения, ни на дюйм. Это я повернулась в его сторону и практически обняла его в ответ.

Моя рука останавливается возле его лица.

Что я делаю?

Кирилл - мой капитан и покровитель. Он спас мне жизнь, потому что, как он сказал, он не из тех, кто бросит кого-то из своих людей. И не только это, но он также согласился сохранить мою личность в секрете и не стал выяснять истинную причину, по которой я приняла другой пол.

Испытываю ли я трепет перед ним из-за благодарности? Я даже не могу отвести взгляд от его лица или попытаться отстраниться от него.

Нет. На самом деле это не благодарность, а скорее версия того чувства неловкости, которое я испытываю всякий раз, когда он рядом. Только теперь это сопровождается опасным импульсом. Может быть, было бы неплохо остаться в этом положении еще немного.

Не прикасаясь к нему, моя рука парит в воздухе, когда я провожу пальцами по его бровям, прямой линии носа, контуру скул и темной тени, образующейся на его твердом подбородке. Мой указательный палец останавливается, когда я дотягиваюсь до его рта. Эти губы были так близко к моим, что я не могла нормально дышать.

Это чувство вернулось снова, и я чувствую себя стесненной, горячей и ненормально обеспокоенной. Даже тупая боль в плече пульсирует и покалывает.

Я перемещаюсь и случайно, или не совсем, приближаюсь к нему на дюйм ближе, но затем резко останавливаюсь.

Что-то твердое и массивное прижимается к низу живота. Сначала мне кажется, что между нами какой-то предмет, поэтому я двигаю животом вверх и вниз, но «предмет» увеличивается в размерах.

Срань господня.

Это его... член.

И он прямой и огромный.

Мои уши горят, а пальцы, зависшие в воздухе, дрожат. Обводить взглядом его лицо, последнее, о чем я думаю сейчас, когда в меня уткнулся его твердый член.

Это крайне неуместно и может испортить любые профессиональные отношения, которые у нас могли бы быть. Нет, это было не самое лучшее, и у нас были свои разногласия, но это всегда было «правильно». Напряженно, но правильно.

Не помогало и то, что я чаще всего чувствовала себя неуютно и настороженно рядом с ним.

Но это… это совершенно другой зверь.

Правильным поступком было бы встать с кровати до того, как он проснется, и избавить каждого из нас от неловкости.

Во всяком случае, так говорит мне мой мозг. Но слушаю ли я? Не совсем.

Меня больше очаровывает и интересует нынешняя демонстрация мужской анатомии. Я знаю, что это естественно и ни в коем случае не связано с моим присутствием, но это стало сложнее, когда я двигалась, так что, может быть, я все-таки произвела какой-то эффект?

Просто чтобы убедиться, я наклоняюсь ближе, слегка потираясь животом вверх и вниз. И снова его член утолщается напротив меня.

Я не останавливаюсь.

Я не могу.

Я продолжаю задаваться вопросом, насколько большим он может стать, и я вознаграждена подергиванием на моей коже.

Да, мы одеты, но сейчас мне так не кажется.

Мой живот трепещет, и внезапный всплеск удовольствия проносится между ног. Мне приходится прижать руку ко рту, чтобы остановить любой звук, который может вырваться.

— Тебе лучше отдавать себе отчет в том, что ты делаешь, или я клянусь трахну...

Я останавливаюсь, у меня перехватывает дыхание, и холодный пот выступает по всей моей коже.

Ледяные голубые глаза сталкиваются с моими, и мне некуда идти или прятаться. Все, что я могу сделать, это оставаться здесь, неподвижной и чувствующей, как каждый удар моего сердца грохочет о грудную клетку.

Сценарий, которого я боялась ранее, рушится с большей силой, чем я ожидала.

Я не могу ни дышать, ни думать, пока он смотрит на меня тем взглядом, который можно принять за оружие массового уничтожения.

— Значит, ты проснулась — хриплый тембр его сонного голоса разносится в воздухе и застревает между нами.

Его большая рука сжимается на моем бедре, и я почти чувствую, как его рука погружается в меня так глубоко, что я не смогла бы стряхнуть ее, даже если бы захотела.

— А я-то думал, что ты шевелишься во сне — в его голосе слышится легкое веселье, если бы я не была так подавлена, я бы поклялась, что это звучит по-садистски.

— Я... я была.. — я лгу сквозь зубы, и это звучит нисколько не убедительно.

— Это так? Я почти уверен, что ты делала это нарочно.

Мои щеки пылают, и я начинаю опускать голову. В мгновение ока он поднимает мой подбородок указательным и средним пальцами.

На этот раз мне не скрыться от холодной глубины его карающего взгляда. Тогда мне приходит в голову, что причиной моего беспокойства всегда были эти глаза. Они скрывают больше, чем показывают. Они скрытны, жестоки и не обладают ни граммом сочувствия или милосердия. Невозможно знать, о чем он думает или что замышляет, не говоря уже о том, чтобы пытаться ускользнуть от него.

— Ты делала это нарочно, Саша? — резкость, скрывающаяся за его словами, заставляет меня затаить дыхание. Как будто он точно знает, в какой угол загнал меня, и теперь идет на нокаут.

Не помогает и то, что по мне пробегает дрожь всякий раз, когда он называет меня Сашей. Это ново и звучит интимно всякий раз, когда он это произносит.

—Нет — мой голос едва слышен, как шепот, но он спокоен и собран, никакой нервозности, как раньше, как будто я действительно верю своим словам.

— Ты уверена?

Мое сердце подпрыгивает, реагируя на настойчивость в его голосе. Я так близка к тому, чтобы раскрыть свое намерение только для того, чтобы увидеть его реакцию. Я останавливаюсь, понимая, что не смогла бы справиться с этим, если бы разрушила стену между нами.

Я не могу позволить себе застрять в паутине Кирилла и со всем тем, что лежит на моих плечах.

Я просто не могу позволить себе отвлекаться.

Поэтому я киваю.

В тот момент, когда я это делаю, я как будто снимаю заклятие.

Кирилл отпускает мой подбородок и убирает руку с моей талии. Я вижу, как закрывается его глаза, когда он говорит:

— Очень хорошо.

Он перекатывается на другую сторону кровати и встает одним быстрым движением. Я пытаюсь мельком увидеть его лицо, но он полностью замкнулся в себе как строгий, неприступный капитан.

Стук в дверь пугает меня, затем следует голос Нади:

— Ты проснулась?

— Да, одну минутку! — я начинаю, спотыкаясь, выбираться из кровати.

— Не нужно спешить. Просто выходи позавтракать и сделать укол, когда будешь готова.

— Будет сделано, спасибо!

По мере того, как исчезают голос и присутствие Нади, исчезает и Кирилл. Он исчез в ванной комнате, пока я разговаривала с ней.

Мои ноги зудят последовать за ним, но какой в этом смысл?

Я поступила правильно.

По крайней мере, я на это надеюсь.

Надев платье и колготки, которые Надя оставила для меня на стуле, я умываюсь в гостевой ванной дальше по коридору. Это занимает у меня больше времени, чем необходимо, так как мне время от времени приходится останавливаться из-за боли в плече.

Как только я сочту себя достаточно презентабельной, я иду на встречу с пожилой парой. Как и прошлой ночью, Надя не позволяет мне помогать и вместо этого дает мне какие-то лекарства. И укол, конечно, тоже. Я чуть не плачу, ожидая, когда это испытание закончится.

— Ты так быстро поправляешься, — комментирует Николай, неохотно позволяя мне помочь ему накрыть на стол.

— Она молодая и сильная, — отвечает Надя, принося тосты.

— Я думаю, у неё сильная воля! — он улыбается мне так, как улыбнулся бы мой дядя. — У тебя определенно она сильна, юная леди. Защищай его всем, что у тебя есть.

— Мой отец сказал мне оставаться в живых. Все остальное можно исправить, пока я жива — говорю я и изо всех сил сдерживаю слезы, выступившие у меня на глазах.

— Это мудрые слова — говорит Николай.

Жаль, что у него не хватило ума остаться в живых.

— О, ты здесь. Давай сядем завтракать. — Надя усаживает Кирилла на место рядом со мной, и по какой-то причине я задерживаю дыхание на мгновение слишком долго.

Он одет в черные брюки и светло-голубую рубашку на пуговицах, которая облегает его грудные мышцы и бицепсы. И он снова носит эти очки, которые делают его более спокойным, чем он есть на самом деле.

Он благодарит Надю за еду и хвалит Николая за стул, который он сделал сам.

Но он не смотрит на меня и не обращается ко мне. Даже ни разу. Он делает это очень деликатно. Не то чтобы он смотрел на меня или относился ко мне по-другому.

Может быть, мне все это мерещится. В конце концов, это всего лишь то, что он остается самим собой. Это тот самый Кирилл, с которым я познакомилась за последние пару месяцев.

Возможно, я уловила проблеск перемены в нем во время этого испытания, но, возможно, это просто моя попытка увидеть в нем человеческую сторону.

И терпит неудачу.

— Ты хоть знаешь, как этим пользоваться?

Я поднимаю голову на голос Нади. Я вела себя как ее неопытная ученица на кухне, и она мне это позволяла.

Несмотря на свою суровую внешность и безжалостные иглы, Надя - добрая женщина с природным талантом сиделки, что делает ее лучшим типом медсестры.

Я кладу нож и неловко улыбаюсь. Я знаю, как им пользоваться, но только в бою, а не на кухне.

Надя, одетая в яркий зеленый фартук, качает головой и берется за дело.

Мы живем у пожилой пары уже шесть дней. Шторм закончился прошлой ночью, и сегодня Николай и Кирилл отправились на местный рынок, чтобы запастись продуктами.

Я тоже хотела выйти, но моя личная медсестра сказала мне, что это произойдет только через ее труп. Боль в моем плече значительно уменьшилась, и теперь я даже могу свободно двигать им но, если я делаю это слишком быстро, возникает боль.

Надя украдкой бросает на меня взгляд.

— Ты обычно не готовишь, не так ли?

Я беру другой нож и чищу картошку, подражая тому, что она делает.

— Не совсем.

— Тогда как же ты кормишь своего мужа?

У меня сжимается грудь, как бывает каждый раз, когда я вспоминаю о тех ролях, которые мы с Кириллом играем. Я пришла к пониманию, что невозможно привыкнуть к этому фальшивому браку. Иногда мне просто хочется выпалить, что на самом деле мы не пара.

Но опять же, я не хочу ранить их чувства после всего, что они для меня сделали. Как упоминал Кирилл, они традиционалисты с установленными ценностями, и у них могут возникнуть проблемы с принятием нас, если мы не «женаты».

— Мы просто проходим мимо, — отвечаю я с улыбкой.

— Так не пойдет — она нарезает морковь идеальными квадратиками и смотрит на меня. — Тебе нужно есть здоровую пищу, а не просто что-нибудь, чтобы утолить голод.

— Но я не умею готовить.

— Тогда научись этому. Это не так уж и сложно.

Легче сказать, чем сделать.

Кухня никогда не привлекала меня, и это не потому, что я была избалована своими родителями или из-за того, что я была диким сорванцом. Хотя я действительно хочу учиться, чтобы перестать питаться только армейской едой.

— Не могли бы вы... научить меня? — спрашиваю я тихим голосом.

Надя вся сияет.

— Ну, конечно! Как ты думаешь, что я пыталась сделать все это время?

Я улыбаюсь в ответ, и она вздыхает, ностальгический взгляд прикрывает ее глаза.

— Давным-давно я тоже не умела хорошо готовить, но Николай был таким терпеливым. Он даже научил меня этому. Видишь ли, он самый старший в семье, и поскольку он потерял своих родителей, когда был маленьким, он должен был следить за тем, чтобы его младшие братья и сестры были накормлены и о них заботились. В подростковом возрасте он работал на многих работах во время учебы.

— Вау! это, должно быть, было тяжело.

— Так и было — она не прекращает рубить, но ее взгляд становится ярче и напоминает. — Я все время наблюдала за ним. С тех пор, как я была маленькой девочкой. Он на десять лет старше меня, но я уже в пять лет знала, что мы будем вместе. Конечно, я доставала его, и поначалу я его не интересовала, но после того, как я поступила в колледж и вернулась, мы стали неразлучны.

— Это прекрасно — наверное, прошли десятилетия с тех пор, как они были вместе, но этот блеск в ее глазах все еще ярко горит.

Что-то сжимает мое сердце при мысли о том, что, должно быть, было эпической историей любви. Я думаю, что такая связь бывает раз в жизни. У нас есть только один шанс завладеть им, прежде чем он исчезнет навсегда.

— Как ты познакомилась со своим мужем?

Мой пульс снова учащается, и я переминаюсь с ноги на ногу, осторожно очищая картофель от кожуры.

— Он... спас меня.

— Каким образом?

— Я была окружена несколькими парнями в уединенном месте, и он случайно проходил мимо. У него нет сочувствия, поэтому он не должен был вмешиваться, но он вмешался. Он не только сумел эффективно остановить их, но и наказал их за это.

Кажется, что этот инцидент произошел целую вечность назад, но события и детали сохранились в моем сознании кристально ясно.

Меня охватывает чувство легкости оттого, что мне не нужно лгать Наде. По крайней мере, не об этом.

Она понимающе хмыкает.

— Он кажется ответственным.

— Так и есть.

— Их очень трудно найти. Цени его, пока можешь — она делает паузу, и ее лицо снова светлеет. — О, вот и они.

Через кухонное окно я мельком вижу, как Николай и Кирилл входят в парадную дверь с пакетами продуктов.

Надя вытирает руку о фартук и идет встречать мужа. Кирилл заносит пакеты с продуктами в дом, но вскоре снова появляется во дворе, выходящем на кухонное окно.

Тяжелое зимнее пальто никак не скрывает его крепкого телосложения. Иногда он выглядит ничем не отличающимся от зверя с его резкими чертами лица и неприятной аурой. В других случаях, когда он носит очки, он выглядит как утонченный джентльмен.

По крайней мере, со стороны.

Он направляется к сараю, затем возвращается с топором и несколькими большими кусками дерева. Затем он начинает колоть дрова. Несмотря на то, что шторм закончился, все еще холодно и продолжает идти снег. Однако Кирилла, похоже, это не волнует, поскольку он снял пальто и остался в одном шерстяном кардигане.

Он продолжает колоть дрова резкими, точными движениями, которые привлекают мое внимание.

Я не могу отвести от него взгляд.

С того самого утра, как я бесстыдно потерлась о его эрекцию, между нами все было по-другому.

Да, он держит меня за руку всякий раз, когда Надя достает свою иглу ужаса, но он больше не спит на кровати.

На самом деле, я не думаю, что он вообще много спит, а если и спит, то на стуле, где проводит большую часть ночи, читая какую-то книгу, которую дал ему Николай.

Он взял за правило вступать в физический контакт только тогда, когда это необходимо. И по какой-то причине это расстраивало меня без всякой видимой причины.

Я кладу нож на разделочную доску и тру пальцы друг о друга. Если я хочу дышать правильно, я должна что-то сделать с этой ситуацией. После минутного раздумья я наливаю чашку чая, надеваю пальто и направляюсь к входной двери. Я улыбаюсь, услышав далекие голоса Нади и Николая, доносящиеся из их спальни. Она ворчит на него из-за того, что он недостаточно одет и что ему нужно следить за своим здоровьем.

К тому времени, как я переступаю порог, моя улыбка исчезает, и это связано не столько с леденящим холодом, сколько с человеком снаружи.

Мои поры наполняются страхом, который является знакомым чувством всякий раз, когда я нахожусь рядом с Кириллом.

— Я принесла немного чая — мой голос на удивление приветлив и спокоен.

Он поднимает голову от своего занятия, и я снова оказываюсь в ловушке его ледяных глаз, которые позорят зиму и весь ее снег. Его наказывающий взгляд изучает меня с головы до ног, и мне приходится приложить все силы, чтобы не съежиться.

— Что? — Говорю я менее уверенным тоном, чем раньше.

— Ты можешь двигаться с комфортом, не нагружая свою рану, да?

Я киваю.

Он оставляет топор и надевает пальто.

— Пойдем со мной.

— Куда?

— Куда-нибудь в уединенное место, где они не смогут нас услышать.

О.

Не зная, что делать с чашкой чая, я ставлю ее на разделочную доску и следую за ним. Шаги Кирилла съедают расстояние в мгновение ока, и мне приходится бежать трусцой, чтобы догнать его.

Мы заходим в небольшой лес, окружающий деревню, прежде чем он останавливается под гигантским деревом, прислоняется к нему и скрещивает руки и лодыжки.

Какое-то мгновение он остается таким, ничего не говоря, и я сопротивляюсь желанию спросить, но я поняла, что Кирилл не из тех, кого можно к чему-то подталкивать.

— Мы возвращаемся, — наконец объявляет он.

— Ты связался с остальными?

— Да, только с Виктором. Он на базе и приедет за нами сегодня вечером.

— Слава богу, с ним все в порядке. Как насчет Максима? Юрий? Остальные?

— Понятия не имею. Мне пришлось прервать разговор, потому что Николай нашел меня.

— О, хорошо.

Но что-то здесь не так. Раньше я не обращала на это особого внимания, но выражение лица Кирилла стало жестче с тех пор, как он вернулся с рынка с Николаем.

— Нам нужно уходить прямо сейчас, — продолжает он.

— Я думала, это было сегодня вечером?

— Встреча состоится сегодня вечером, но нам нужно немедленно покинуть дом этой пары. У меня было неприятное ощущение, что за мной наблюдают сегодня на рынке, и Виктор подтвердил, что наша позиция, возможно, была скомпрометирована.

— Хорошо, мы просто попрощаемся и уйдем.

Он качает головой.

— У нас нет на это времени. Если мы еще немного задержимся рядом с ними, то подвергнем их жизни опасности.

— Мы не можем просто уйти, ничего не сказав.

— Мы так и сделаем. Это приказ.

Мои мышцы напрягаются, но, как апатичный монстр, которым он и является, Кирилл просто поворачивается и делает несколько шагов, а затем начинает копаться в снегу.

Я наблюдаю издалека, и моя кровь кипит не только от такого поворота событий, но и от него. Как он мог представить себе, что уйдет, даже не попрощавшись с людьми, которые приютили нас и ничего не попросили взамен?

Вскоре после этого он забирает наше оружие и боевое снаряжение, которые упаковал в водонепроницаемый рюкзак. Он бросает мои рядом со мной, и я подбираю их.

— Одевайся.

Мои пальцы сжимают ткань, и я хочу ударить его по лицу, но не могу. Во-первых, Кирилл совершенно не ценит эмоциональные всплески, так что это может иметь неприятные последствия.

Во-вторых, он исчез за деревом.

Мои движения дерганые и безумные, когда я снимаю пальто и начинаю одеваться в удивительно сухую одежду. Кирилл всегда думает наперед, никогда не колеблется и не сворачивает со своего первоначального пути.

Обматывая бинтами грудь, я киплю от злости и в то же время чуть не замерзаю до смерти, а это не самое веселое сочетание. С каждым обертыванием я чувствую, что снова запираюсь внутри. Прошло всего несколько дней, но я легко привыкла быть женщиной и чувствовать себя таковой.

Возвращаясь к моему «мужскому» образу, я оставляю странный привкус во рту. Несмотря на то, что я так долго жила. Смогу ли я когда-нибудь снова стать женщиной?

— Ты закончила?

Холодок пробирает меня, когда в поле зрения появляется Кирилл. Исчезли очки и спокойный вид. Теперь он снова превратился в неумолимого капитана со стальными нервами.

— Почти — я опускаю голову, чтобы сосредоточиться на завязывании своих боевых ботинок.

Мое плечо напрягается под таким углом, и я морщусь.

Кирилл приподнимает меня за плечи, так что я стою.

— Я сделаю это.

— Нет никакой необходимости…

— Если ты разорвешь свои швы еще до того, как мы уйдем, мне будет в тягость. Оставайся на месте.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы удержаться от того, чтобы осыпать его проклятиями. Как будто он ставит перед собой задачу выглядеть мудаком. Хотя, вероятно, это происходит естественно.

Эффективно и в рекордно короткие сроки он заканчивает завязывать шнурки и встает во весь рост.

— Я возвращаюсь, — объявляю я.

— Ты - что? — Я не упускаю из виду раздражение в его тоне.

— Я должна попрощаться с Надей и Николаем.

— Какую часть «это приказ» ты не понимаешь, солдат? Мы не собираемся возвращаться, и это окончательно.

— Я их не увижу. Я все равно не могу, когда я в таком виде, но я могу, по крайней мере, передать им записку с благодарностью — я подхожу ближе, держа голову высоко поднятой. — Они помогли не только мне, но и тебе, предложив тебе тепло и укрытие от смертоносной бури. Как ты должен защищать своих солдат, если не можешь выразить благодарность своим благодетелям?

Кирилл поднимает руку.

— Ты, маленькая..

Я закрываю глаза, ожидая, что он ударит меня за дерзость.

Я жду и жду.

И ждать...

Но удара не последовало.

Когда я снова открываю их, он смотрит на меня так, словно хочет перерезать мне горло, но его руки по обе стороны от него.

— Пять минут, а потом мы уходим.

— Хорошо! — я подпрыгиваю, улыбаясь, но это быстро исчезает, когда я сталкиваюсь с его полной апатией.

Чертов тиран.

Я беру свою винтовку и бегу в направлении дома, думая о словах, которые я нацарапаю на записке.

Спасибо вам за все (за исключением иголок). Если у меня будет возможность, я приду снова на эти кулинарные уроки…

Мои ноги останавливаются, когда я оказываюсь на заднем дворе. Тишина.

Долгое, тягостное молчание. Никакой рубки дров. Ни звука голоса Нади.

Это жуткий тип тишины.

Что-то не так.

— Ложись! — Кирилл кричит, когда кто-то открывает огонь в нашу сторону.

КИРИЛЛ

Мои инстинкты никогда меня не подводили.

Поэтому, когда я принял решение убраться отсюда к чертовой матери, я не делал это произвольно. Это чрезвычайная ситуация, побег - это необходимость, а не вариант.

Однако Саша не прислушалась к голосу разума и настояла на том, чтобы вернуться к пожилой паре. Решение, которое привело нас прямо в центр этого дерьма.

Трое вооруженных людей в противогазах открывают огонь, затем расходятся, как только мы приближаемся к дому.

Самое главное, что они пришли из дома.

Однако хуже всего то, что они носят противогазы, а это значит, что речь идет о каком-то химическом оружии.

На мой крик Саша падает на землю за деревом, но ее глаза бегают, а винтовку она держит нетвердо.

Должно быть, она обдумывает в уме все, о чем я только что подумал, и придумывает наихудший из возможных сценариев.

У двух пожилых людей нет никаких шансов, когда они сталкиваются с террористами с огнестрельным и химическим оружием.

Когда я был с Николаем на рынке раньше и почувствовал на себе взгляды, именно такого поворота событий я боялся больше всего. Я быстро сократил поход и настоял, чтобы мы вернулись в дом, но, возможно, это тоже было неправильным решением.

— Липовский — окликаю я авторитетным тоном, но это едва привлекает ее внимание.

— Саша!

Она дергается, ее глаза увеличиваются в размерах, когда они возвращаются ко мне.

Я останавливаюсь позади нее, отмечая ее хаотичную реакцию.

— Ты здесь?

Она кивает один раз.

— Надя и Николай, они... они...

— Мы должны избавиться от этих людей, чтобы иметь возможность найти их. Мне нужно, чтобы ты прикрыла меня, чтобы я мог войти внутрь. Ты можешь это сделать?

— Да, сэр.

— Мне нужна твоя голова в игре, солдат.

Ее подбородок медленно, едва заметно приподнимается, прежде чем она кивает с ощутимой решимостью.

— Сэр, да, сэр.

Она прислоняется к стволу дерева, а я крадусь вокруг дома, используя стену в качестве маскировки. Я не должен был бы доверять ей прикрывать меня в данных обстоятельствах, но я доверяю.

Потому что вот в чем дело с Сашей. Она лучше всего работает под давлением, хотя она беспокоится о пожилой паре, она не допустит ошибки, которая будет стоить им жизни.

И действительно, когда я уверенно двигаюсь в направлении дома, она сбивает с ног одного из мужчин.

Мои движения легки, уверенны и без малейшей задней мысли. Она отличный стрелок и не допустит никаких просчетов. По крайней мере, не тогда, когда дело доходит до этого.

Когда я добираюсь до входа, я убиваю человека в черном на месте. Однако меня беспокоит одна вещь. Я не могу найти другого. Учитывая бездействие Саши, она, вероятно, тоже не сможет.

Тем не менее, я продолжаю использовать стену в качестве укрытия и продвигаюсь к дому. В тот момент, когда я переступаю порог, я задерживаю дыхание. Я могу выдержать это в течение пяти минут, которых должно быть достаточно, чтобы найти Надю и Николая.

Мои движения резко останавливаются посреди зеленой гостиной, запотевшей от газа.

Два тела спят друг на друге на полу, под ними образуется лужа крови.

Я бросаюсь к ним и проверяю их пульс. Секунды идут, и окончательность ситуации бьет меня по голове, как ублюдка.

Даже в свои последние мгновения они держатся за руки и прислоняются друг к другу.

Глаза Нади закатились, показывая больше белого, чем радужная оболочка. Однако глаза ее мужа смотрят в никуда, полностью лишенные той жизни, свидетелем которой я был менее часа назад.

Я закрываю им глаза, не находя слов. Они верили в божественное существо и доброту, поэтому надеюсь, что это существо теперь заботится о них.

Позади меня раздается шорох, а затем следует затравленный шепот:

— Нет...

Я резко оборачиваюсь и вижу Сашу, стоящую на пороге в противогазе и держащую в руках другой, который она, вероятно, сняла с наших жертв.

Прямо за ее спиной появляется тень движения, и я, не колеблясь, поднимаю винтовку и стреляю ему между глаз.

Она не оглядывается назад, даже не думает о своей беспечности, которая только что чуть не убила ее.

Вместо этого она вбегает внутрь и падает на землю, посреди всей этой крови, не заботясь о том, что ее одежда пропитана ею.

— Надя...Николай…проснись... — Ее голос дрожит, как и руки, когда она хватает медсестру за запястье. — Нет, нет…

Я забираю у нее из рук свободную маску и повязываю ее себе на лицо, затем делаю глубокий вдох.

— Они мертвы. Нам нужно идти.

Ее голова резко поворачивается в мою сторону, и я могу поклясться, что она собирается направить на меня свою винтовку.

— Это все? Они мертвы, и нам нужно уходить? Что за…что ты за бесчувственное чудовище? Эти люди спасли нам жизни, когда они могли просто бросить нас, и теперь они мертвы из-за этого. Они мертвы, Кирилл!

— Если ты не будешь двигаться, ты тоже будешь мертва, и все их усилия будут напрасны. Вставай. Сейчас-же

— Нет — она качает головой, в ее голосе слышится такая хрупкость, какой я никогда раньше не слышал.

Это не столько слабость, сколько ярость против этой слабости, смешанная с намеком на саморазрушение.

— Они... они такие из-за нас. Эти люди, они здесь ради нас, а не ради них, и мы... мы...

Я хватаю ее за здоровую руку и притягиваю к себе так быстро и сильно, что она ошеломленно замолкает. Она прижимается к моей груди, и я встряхиваю ее для пущей убедительности.

— Послушай меня, и слушай внимательно, Саша. Если мы не уйдем прямо сейчас, то можем попасть в засаду. Неизвестно, сколько человек участвовало в этой миссии и есть ли у них подкрепление. Нам нужно покинуть этот город, пока из-за нас еще кого-нибудь не убили. Так что-либо ты следуешь за мной, либо я вырублю тебя и возьму с собой силой.

В стеклянной маске я вижу, как слезы застилают ее глаза, а раскаленный докрасна гнев вырывается на поверхность.

Но я не жду ее. Я не даю ей другого шанса и уж точно не предлагаю ей жалости.

Я отпускаю ее толчком и разворачиваюсь, чтобы уйти. Сначала я думаю, что она решила остаться, но, когда я оглядываюсь, она накрывает тела пожилой пары одеялом и складывает руки вместе, что кажется молитвой.

Как только я выхожу из дома, я снимаю маску и бросаю ее на землю. В этот момент Саша догоняет меня. Ее плечи опущены, а винтовка свободно болтается на груди, безжизненная, как будто она потеряла свое предназначение. Она роботизировано снимает маску, показывая бледное лицо, красные глаза и следы слез, бегущие по ее щекам.

Я начинаю протягивать к ней руку, но останавливаюсь на полпути. Я не только понятия не имею, как утешать людей, но даже если бы и знал, в данной ситуации это было бы бесполезно.

Саша — солдат, и ей нужно играть свою роль, прежде чем она втянет нас в еще большее дерьмо.

Наш приоритет — убраться отсюда к чертовой матери, пока мы снова не попали в засаду.

Не говоря ни слова, я разворачиваюсь и начинаю осторожное, но стратегическое отступление в лес. Саша следует позади, ее движения роботизированы, но сосредоточены. Она не колеблется и не спотыкается, но она также не обращает достаточного внимания на свое окружение.

Как только мы отходим достаточно далеко от деревни, я перехожу на бег трусцой, и она следует моему примеру. Я держу ровный темп, чтобы она не почувствовала никакого дискомфорта от своей травмы.

Мы продолжаем бежать два часа подряд, пока не добираемся до места сбора — коттеджа в горах, принадлежащего семье Виктора. Мы могли бы назначить встречу на одной из военных конспиративных квартир, но я полностью потерял веру в это учреждение после запланированной подставы во время миссии.

Не нужно быть гением, чтобы понять, что это была подстава, и это, черт возьми, стоило мне мужчин, с которыми я вырос. Люди, которые должны были находиться под моей защитой.

Я контролирую свое дыхание, когда нахожу ключ под цветочным горшком и открываю старую дверь.

— Мы останемся здесь на несколько часов, пока Виктор не приедет за нами.

Саша кивает и входит внутрь, ее движения механические. Выражение ее лица выглядит оторванным от реальности.

Она еще секунду стоит посреди обшарпанного коттеджа со старой мебелью и потертыми коврами.

Два.

Десять.

Тридцать.

На самом деле, она не двигается целую минуту, прежде чем ее плечи трясутся, и она хватает винтовку обеими руками.

Затем, внезапно, она разворачивается и направляется к двери.

Я встаю перед ней, фактически заставляя ее остановиться. Вот тогда-то я и получаю возможность внимательно рассмотреть ее лицо. Оно серьезное и окрашено в красный цвет, хотя ее губы посинели от холода.

— Куда, по-твоему, ты направляешься — спрашиваю я собранным, совершенно бесстрастным тоном.

— Я возвращаюсь, чтобы похоронить Надю и Николая! И если я попаду в засаду, я убью всех этих ублюдков до последнего. Я пролью их кровь и сокрушу их сердца.

— Нет, ты этого не сделаешь.

Она дергается вперед. По общему признанию, она сильная, вероятно, из-за адреналина и боли, которая хмурит ее брови. Но она недостаточно сильна, чтобы оттолкнуть меня.

Когда эта тактика не срабатывает, она использует свою винтовку, чтобы попытаться ударить меня, но я легко хватаю ее за конец, вырываю из ее рук и бросаю на ближайший диван.

Поэтому она хватается за мою винтовку, как гребаный выживший, не заботящийся о своей жизни. Я снимаю ее с плеча и бросаю на стул.

Разве это ее останавливает? Конечно, нет.

Она почти вступила со мной в рукопашный бой, прекрасно зная, что ей не победить. Ее удары злобны, полны презрения и сосредоточены на одной цели, пройти сквозь меня к двери.

Я пинаю ее в голень, и она падает на колени на деревянный пол, но тут же вскакивает, защищая лицо кулаками.

Поэтому я делаю это снова, на этот раз сильнее, так что глухой стук разносится в воздухе вокруг нас. Если я ударю ее по-настоящему, я обязательно снова разорву ей швы, так что это, вероятно, единственный способ заставить ее сдаться, не прибегая к нанесению телесных повреждений.

Маленькая дрянь действительно встает на ноги, хотя на этот раз медленнее, и принимает боевую стойку. Настороже, трясущиеся ноги едва удерживают ее в вертикальном положении, а лицо красное.

Я создаю иллюзию, что снова собираюсь схватить ее за ноги, и она отступает назад, но когда она это делает, я хватаю ее за горло и прижимаю к ближайшей стене.

Все ее тело обмякает, то ли из-за удара, то ли из-за моей близости, я не знаю.

Она даже не пытается вырваться из моей хватки, но она пытается пнуть меня. Я крепче сжимаю ее шею, давая ей достаточно места, чтобы дышать, но не настолько, чтобы спровоцировать драку.

— Приди в себя к чертовой матери. Если ты уйдешь, ты умрешь.

— Да будет так — покорность в ее тоне окончательна и решительна, когда она высоко держит голову. — Какой смысл жить, если я даже не могу защитить себя или кого-либо вокруг меня? Если я должна продолжать жить после того, как потеряла так много людей, то я бы предпочла этого не делать!

Злые слезы текут по ее щекам и цепляются за подбородок, прежде чем попасть мне на руку.

— Отпусти меня, Кирилл.

— Я спас тебя не для того, чтобы лично отправить тебя на смерть.

— Почему ты спас меня? — её тон слабеет. — Тебе не следовало этого делать. Если бы ты этого не сделал, Надя и Николай были бы все еще живы.

— Мы этого не знаем. Никто этого не знает. Но одно можно сказать наверняка. Если ты вернешься туда, все усилия, которые они вложили в тебя, будут напрасны — я отпускаю ее. — Если это то, чего ты хочешь, давай прямо сейчас.

Ее губы поджимаются, затем она стискивает зубы и издает звук абсолютного отчаяния.

На этот раз она, кажется, не может сдержать слез, которые льются ручьем, заливая ее подбородок. Она пытается стереть их с лица, но, к сожалению, ей не удается положить им конец.

— Почему я такая слабая? — она вытирает глаза обеими руками, даже когда плачет, как ребенок.

— Ты не слабая — я похлопываю ее по плечу. — Ты просто человек.

Это всего лишь простой жест и несколько слов, чтобы заставить ее прийти в себя, но это, как если бы я открыл ящик Пандоры. Саша наваливается на меня всем своим весом. Ее голова склоняется на мою грудь, и ее сопение эхом разносится в воздухе.

— Я не могу…Я просто не могу перестать думать о том, что все это из-за меня.… Все умирают, потому что я существую в их жизни...

Кто такие все?

Однако я не спрашиваю об этом, прекрасно понимая, что она не в том состоянии духа, чтобы отвечать. Или что, если я все-таки спрошу, она может отстраниться, а мне этот вариант не нравится.

Она кладет подбородок мне на грудь, глядя на меня такими несчастными и полными боли глазами, что они кажутся почти черными.

— Я проклята?

— Только если ты веришь, что это так. Попытайся думать, что это не так.

Ироничная улыбка приподнимает уголки ее полных губ.

— В твоих устах это звучит так просто.

— Ты можешь сделать это проще.

Она снова прячет лицо у меня на груди и утыкается носом в мою одежду. Моя рука дергается, но я понятия не имею почему, чтобы отстранить ее или прижать ближе к себе. Одно можно сказать наверняка, ее близость стала чертовски невыносимой с того дня, как она, неосознанно «трахнула» меня.

Я был в нескольких секундах от того, чтобы прижать ее к земле, сорвать с нее одежду, прокусить ее кожу и трахать ее, пока она не заплачет и не закричит.

С тех пор, каждый раз, когда она приближалась ко мне, у меня возникали одни и те же образы. Только они усилились в десять раз.

Например, прямо сейчас.

Не имеет значения, что она горюет или испытывает момент слабости, который она так ненавидит. Все, о чем я могу думать, это кусать, оставлять метки и посасывать ее кожу. Может быть, даже конфисковать эти слезы, чтобы они принадлежали только мне.

Так что никто, кроме меня, не сможет увидеть ее в таком состоянии.

Мое тело напрягается вопреки моему желанию. Весомость образа и необходимость действовать в соответствии с ним вступают в противоречие, и единственный проигравший - это моя решимость.

Если Саша и замечает перемену, она никак на это не реагирует и продолжает плакать у меня на груди.

Я закрываю глаза и поднимаю голову.

Бля.

Это будут самые долгие несколько часов в моей жизни.

САША

Смерть Нади и Николая сильно ударила по мне.

Это было похоже на повторение резни. Их тела, во всей этой крови, были жестоким напоминанием о моих родителях, моем двоюродном брате и всех, кто оставил меня навсегда.

Я даже не близка к тому, чтобы справиться с этим, но как раз в тот момент, когда я думала, что хуже уже быть не может, они резко изменились.

После того, как Виктор забрал нас из коттеджа, нам потребовался почти день, чтобы добраться до базы, так как они не смогли задействовать вертолет.

Именно тогда на нас обрушились одна ужасная новость за другой.

Рулан и весь его отряд были уничтожены.

Виктор потерял двух человек, еще несколько были ранены.

Общая атмосфера на базе настолько напряженная и густая, что ее можно разрезать ножом. Депрессивное настроение, хуже моего, ожесточает выражения лиц мужчин и старит их не по годам.

Когда я была там во время миссии, все, о чем я думала — это уничтожение целей. Я предпочла не думать о разбросанных по снегу останках наших людей.

Или кровь.

Теперь, однако, все эмоции захлестнули меня разом. Мучительно и нереально думать, что мы потеряли людей, с которыми я раньше ела, тренировалась и играла в футбол.

Большинство из них были молоды, амбициозны, и у них все будущее было впереди.

Рулан... человек с яростной преданностью и упрямым характером, ушел. Навсегда.

Я бросаю взгляд на Кирилла, который шагает туда, где находятся раненые с Виктором. Он не останавливается, чтобы переодеться или отчитаться перед начальством, которое, должно быть, ждет отчета о выполнении задания. Он сам выбирал своих людей.

Выражение его лица остается нейтральным, собранным и абсолютно невозмутимым, когда он похлопывает одного солдата по плечу и кивает другому. Либо он бесчувственный, либо человек из стали, который не знаком с понятием эмоций. Вот почему он мог быть таким отстраненным от смертей Нади и Николая.

Именно поэтому он смог сохранить хладнокровие, получив известие о гибели своих людей.

Именно поэтому он капитан. Никто другой, кроме него, не смог бы собрать воедино то, что осталось от подразделения.

— Саша!

Я разворачиваюсь как раз вовремя, чтобы оказаться в братских объятиях. Я обнимаю Максима за спину и вздрагиваю, когда он сжимает мое больное плечо.

Он отступает назад.

— В чем дело? Ты в порядке?

— Просто небольшое огнестрельное ранение — я вращаю рукой. — Хотя я как новый.

— Господи, чувак. Я думал, мы потеряли тебя и капитана.

Мы оба поворачиваемся туда, где, я думаю, он исчез за углом. У меня перехватывает дыхание, когда я оказываюсь в плену его удушающего внимания.

Кирилл стоит там какое-то время, его глаза холодны, прищурены и полны презрения. Выражение лица исчезает так же быстро, как и появилось, а затем он сворачивает за угол.

Мое сердце, однако, не замедляется и не успокаивается. Если бы я сказала, что это только из-за того, как я только что выглядела, это было бы ложью.

Я была такой беспокойной и не в духе с тех пор, как он позволил мне обнять его вчера в коттедже. Он не утешал меня физически, но его присутствия было достаточно, чтобы создать чувство безопасности.

Именно так мне удалось взять себя в руки и отказаться от суицидальной мысли о том, чтобы попасть в опасную ситуацию.

Ему не нужно было ничего говорить или даже прикасаться ко мне. Одного ощущения его твердых мышц и ровного сердцебиения было достаточно, чтобы заставить демонов внутри меня замолчать. Я полагалась на себя в течение многих лет, и это повлекло за собой необходимость скрывать свои эмоции и бороться за выживание. Я так привыкла к этому чувству до того маленького момента, когда он позволил мне обнять его. Присутствие кого-то рядом для разнообразия вызывало опасное привыкание.

— Земля вызывает Сашу. — Максим щелкает пальцами перед моим лицом, и я моргаю.

— Да?

— Что заставило тебя так отключиться? — он подходит ближе и совершает обход вокруг меня. — Ты ударился головой?

Я игриво шлепаю его по руке.

— Может быть, ты.

— Не-а. Я так же хорош, как дьявол — он улыбается, но за этой улыбкой нет той обычной беззаботной энергии.

Если кто-то вроде Максима так пострадал, то для остальных из нас надежды нет.

— Мне жаль Рулана и остальных — тихо шепчу я, как будто боюсь, что он меня услышит.

— С чего бы? Ты их не убивал.

— Нет, но я знаю, как вы, ребята, были близки… Я привык к нему, хоть даже не знал его долго.

— Он был просто клоуном — его плечи опускаются. — Подумать только, что мы так небрежно пели в ночь перед его смертью, не имея ни малейшего представления о том, что нас ждет.

— Макс...

— Он ушел с честью — он кивает, как будто сам себе. — Он спас ребенка, прикрыв его своим телом, потому что он был ответственным ублюдком.

Я сжимаю его плечо, и он прерывисто вдыхает. Я хотела бы сказать ему, что это нормально - плакать, кричать или делать все необходимое, чтобы выразить свое горе, но эти люди жестокие и воспримут это как слабость.

— В любом случае. — он поднимает воображаемый бокал. — Я обещаю прожить все те годы, которые он не смог прожить, для нас обоих.

Я чокаюсь своим воображаемым бокалом с его.

— Я присоединюсь.

— Это мой чувак!

— Где Юрий? — Спрашиваю я, бросая взгляд на свое окружение.

— Ему повредили руку — Максим обнимает меня за плечи и ведет по коридору.

Вскоре после этого, мы приходим в палату, где на кроватях лежат несколько солдат, одни с бинтами, другие с гипсами. Это ужасный взгляд на последствия насилия.

Возле окна я замечаю фигуру Юрия, он смотрит в сторону от нас, его забинтованная рука безвольно свисает вдоль тела.

Мы медленно приближаемся к нему, но в тот момент, когда мы оказываемся в пределах досягаемости, Максим чуть ли не хлопает его по загривку.

— Эй, ублюдок, посмотри, кто вернулся!

Юрий разворачивается с намерением вмазать своему другу, но останавливается, увидев меня.

— Саша!

На этот раз я обнимаю его по-братски и сопротивляюсь желанию задержаться слишком надолго. Я просто так благодарна, что они оба живы и здоровы. И так сломлена, если бы с ними тоже что-нибудь случилось, я бы не знала, как это пережить. Смерть Рулана и его людей и так достаточно сильно повлияла на меня.

В то время как Максим - сердце вечеринки, Юрий — душа. Его лицо классически красиво. Темно-русые волосы, квадратная челюсть и знакомые, приветливые глаза. Мне всегда кажется, что мы встречались в прошлой жизни.

— Он повредил плечо — Максим показывает на меня большим пальцем, затем указывает подбородком в сторону Юрия. — Ты повредил руку, но я как новенький.

Юрий всей ладонью бьет Максима по лицу и отталкивает его. Затем он выдвигает для меня стул, прежде чем сесть на кровать.

— Давай поговорим как взрослые, без того, чтобы это портило удовольствие между нами.

— Ты проклятый предатель! Ты так легко меня меняешь? — Максим дразнящее бьет его головой.

Слабая улыбка появляется на моих губах и становится все шире, чем больше я на них смотрю. Юрий отмахивается от Максима, как будто он не более чем муха, и сосредотачивается на мне.

— Что случилось между тобой и капитаном? Как получилось, что ты пропал на несколько дней?

— Когда меня подстрелили, Ки ... я имею в виду, капитан отвез меня в маленькую деревню, где мы скрывались, пока мне не стало лучше. Мы бы приехали раньше, но была буря.

— Неудивительно, что мы не смогли получить сигнал! — Максим кладет обе руки на матрас и опирается на них. — Виктор сходил с ума, пытаясь найти босса. Я рад, что ты вернулся, но капитану будет нелегко.

Я наклоняюсь ближе в своем кресле.

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас он с начальством, которое, без сомнения, возложит на него вину за провал миссии, когда станет ясно, что это было спланировано с самого начала. Неважно, что он мог бы сделать, он с самого начала был обречен на неудачу. Эти тупые ублюдки все это спланировали.

— Заткнись. — Юрий пинает своего друга в голень, и тот воет.

— Какого хрена это было? Здесь я говорю правду. Саша заслуживает того, чтобы знать, почему он получил эту пулю.

Я смотрю между ними, хватаясь за крупицу информации.

— Что происходит?

— Помнишь толстяка, который приходил в день миссии? — спрашивает Максим.

— Отец капитана?

— Это тот самый. Он всегда хотел, чтобы Босс вернулся в Нью-Йорк, и уже много лет пытается добиться его увольнения из армии. Поскольку он потерпел неудачу, и большинство из нас предпочло остаться с боссом, как вы думаете, каким будет его следующий курс действий?

— Попробовать заставить его.

Он щелкает пальцами.

— Вот именно.

— Мы не знаем наверняка — Юрий понижает голос. — Но это правда, что старый босс встречался с комендантами капитана перед отъездом.

— В нашей работе мы не верим в совпадения, — добавляет Максим.

— А... может ли капитан разделять те же подозрения? — спрашиваю я.

— Я уверен, что он знает. — брови Юрия сходятся на переносице. — Если мы подумали об этом после миссии, то он, должно быть, понял это вовремя. Вероятно, именно поэтому он не решался отправлять их на этот склад.

Черт.

Если это так, и его саботировал его собственный отец, то как он может оставаться таким спокойным? Из какой же стали сделан Кирилл Морозов?

Максим меняет тему, чтобы сосредоточиться на мне, и я понимаю, что они пытаются убежать от реальности, в которой оказались, и от того, что их ждет в будущем.

Опуская роли мужа и жены, которые играли мы с Кириллом, я рассказываю им о Наде и Николае, борясь со слезами.

— Это чудо, что они приняли солдат в свой дом — говорит Юрий. — Большинство жителей деревни испытывают к нам неприязнь.

— Э-э, капитан украл гражданскую одежду, и мы притворились, что на нас напали солдаты.

— Умно — Максим ухмыляется. — Как и ожидалось от капитана.

Юрий кивает в знак согласия.

— Суть в том, что ты вернулся целым и невредимым.

Я не совсем уверена в этом. Такое чувство, что чего-то не хватало с тех пор, как я увидела кровь и трупы пожилой пары. Часть меня осталась в их доме и отказывается возвращаться. Эта часть меня настолько пронизана горем, что невозможно прогнать красную дымку, которая затуманивает мое зрение.

Поэтому я решила сосредоточиться на Максиме и Юрии, все еще испытывая благодарность за то, что они в безопасности. Я не знаю, как бы я справилась со всем этим, если бы с ними что-то случилось.

Вскоре после этого к нам присоединяются остальные, и мы рассказываем о миссии и последствиях.

Проходит час, прежде чем на пороге появляется Виктор с серьезным лицом.

Капитан следует за ним, вечно спокойный и невозмутимый. Он не более чем чудовище, одетое в человеческую одежду.

Я никогда не забуду его практичное, методичное выражение лица, когда он смотрел на лица Нади и Николая. Или, когда он получил известие о смерти своих людей.

Ничто и никто не может повлиять на него, и я не знаю, почему это наполняет меня чувством страха.

Все стоят по стойке смирно, и позади нас раздается шуршание кроватей и тел, когда раненые пытаются встать по стойке смирно.

— Вольно — говорит Виктор.

Когда все подчиняются, Кирилл выходит на середину комнаты, естественно привлекая всеобщее внимание. Он стоит высокий и прямой, как прекрасный исполнитель. Когда он говорит, его тон доносится, как прохладный ветерок.

— Миссия заставила меня понять, что я не могу избежать своей судьбы и что, если я попытаюсь это сделать, я буду продолжать терять верных людей, которые следовали за мной, не задавая вопросов. По этой причине я увольняюсь из армии и возвращаюсь в Нью-Йорк. Я пойму, если вы захотите остаться здесь. Я лично прослежу, чтобы вас перевели в элитные подразделения. Те, кто не желает оставаться здесь, могут присоединиться к нам. Мы уезжаем через три дня.

И с этими словами он поворачивается и выходит из комнаты с Виктором, оставляя нас в беспорядке запутанных эмоций.

Ни один, и я имею в виду ни один мужчина, не решил остаться в армии. Даже те, кому втайне нравится военный образ жизни и вспышки насилия.

По словам Максима, их оправдание простое:

— Мы получим много насилия в Нью-Йорке, просто это другой тип насилия.

Я всегда думала, что проведу несколько лет в армии, поднимусь в звании и сближусь с командирами, чтобы узнать, кто заказал убийство моей семьи.

Но из-за изменения ситуации, я не так уверена в следующем шаге.

Поэтому я требую срочной встречи с дядей Альбертом на обычном складе. Мои плечи опускаются, когда я узнаю, что на этот раз он пришел один, без маленького мальчика, взбирающегося на него, как на дерево.

Мой дядя похудел и выглядит гораздо не здоровее, чем в последний раз, когда я его видела. Прошел всего месяц, но мне кажется, что прошел год.

Странно, как работает время. Когда я увидела тела Нади и Николая три дня назад, мне показалось, что я перенеслась назад во времени, когда моя собственная семья пережила подобную трагедию.

После того, как мы добрались до базы, я сказала капитану, что возвращаюсь в деревню, чтобы убедиться, что супругов похоронили должным образом, но он сказал, что уже позаботился об этом. Не уверена, когда у него было время, но он это сделал.

Однако смерть этой пары была не единственной вещью, которая повлияла на меня. Стремительный характер последовавших событий заставил меня лучше осознать, какие другие трагедии ждут меня впереди.

Мы с дядей Альбертом разрываем объятия, и он изучает меня.

— Ты выглядишь... по-другому.

— Все дело в мышцах. — я напрягаю бицепс, и он улыбается, показывая свои ровные, идеальные зубы.

— Нет, это что-то другое, но я не могу точно определить, что именно — он прислоняется к стене рядом со входом на склад.

Морозный воздух проскальзывает сквозь щели, когда между нами воцаряется напряженная тишина. Я позвонила ему по срочному делу, а он ждет, когда я проболтаюсь. Но я не знаю, с чего и как начать.

— Что случилось, Сашенька?

У меня дрожит подбородок, но я не даю волю слезам.

— Я только что вернулась с ... э-э, задания, и это было довольно жестоко.

— Ты в порядке? — он изучает меня новыми глазами, ласковыми и полными сострадания, как у папы.

Я качаю головой.

— Я в порядке, но подразделение потеряло много людей. Поэтому Кирилл, капитан, решил забрать то, что осталось от подразделения, и вернуться в Нью-Йорк, так как он думает, что иначе отец не оставит его в покое. Но дело в том, что его отец - это тот, кого ты знаешь.

Между его бровями появляется складка.

— Кто-то, кого я знаю?

— Человек, который приходил поговорить с вами, в главном доме, прежде чем все рухнуло.

— Какой мужчина, Саша?

— Мужчина с избыточным весом и лысеющей головой. Его фамилия Морозов.

Выражение лица моего дяди мрачнеет, и от него волнами исходит ни с чем не сравнимое чувство ярости.

— Откуда ты знаешь этого человека? Ты встречалась с ним? Разговаривала с ним? Он узнал тебя?

— Нет. Я видела его только издалека. Он ... отец капитана, но на самом деле он с ним не ладит, так что я не думаю, что он в этом замешан. Нет, я уверена, что это не так. Они просто кровные родственники, но это на самом деле не значит, что у них одинаковый характер... — я замолкаю. Что я делаю?

Это определенно звучало так, как будто я защищала Кирилла. На глазах у моего собственного дяди.

— Ты будешь держаться подальше от этого человека, его сына и их мира, Саша.

— П-почему?

— Тебе не нужно знать. Переводись в другое подразделение и оставайся в России, где я смогу присматривать за тобой.

— Не мог бы ты, по крайней мере, сказать мне, какое отношение этот человек имел к резне? Я могу поехать в Нью-Йорк и убить его. Я могу..

— Ты не сделаешь ничего подобного! — голос дяди Альберта гремит вокруг меня со смертоносностью бомбы.

Единственный раз, когда он разговаривал со мной таким резким тоном, был, когда он сказал мне бежать, пока я была наполовину ошеломлена. Когда он так сильно оттолкнул меня с пути опасности, он сломал мне руку.

Точно так же, как и тогда, возникает ощущение, что ситуация движется в катастрофическом направлении.

Мой дядя хватает меня за плечи и опускает голову, чтобы посмотреть мне в глаза, его взгляд тверд, полон родительской строгости.

— Послушай меня, Саша. Эти люди - стая волков, которые жаждут только уничтожения. Если ты видишь их, ты идешь в другую сторону. Поняла?

Мгновение я молча смотрю на него, и он повторяет, на этот раз громче:

— Поняла?

Я киваю один раз.

— Ты не можешь рассказать мне больше?

— Нет. Это для твоей же безопасности.

— Как это для моей безопасности, когда я ничего не знаю о причине, по которой мне пришлось потерять всю свою жизнь? Я потеряла своих родителей, своих двоюродных братьев и сестер и почти всех, кого я знала. Разве я не заслуживаю знать, почему их постигла такая судьба?

— Это была просто неудачная деловая сделка.

— Какой тип бизнеса стоит жизни семье? Мы занимались инвестициями и фондовой биржей, дядя? Или было что-то еще, о чем я не знаю?

— Мы законопослушная семья.

— Тогда не мог бы ты рассказать мне, как такая законопослушная семья практически умоляла мафиози вроде Романа Морозова о помощи всего за несколько дней до их окончательного конца?

— Брось это, Саша.

— Но…

— Из всех людей, которые знали о Морозове и его темных методах, я последний, кто остался в живых, и это возможно только потому, что я скрываюсь. Теперь ты понимаешь, почему ты не можешь знать?

Нет. Но я все равно киваю.

— Хорошо — он лезет в карман и достает маленькую синюю конфету. — Майк прислал тебе это. Он уже месяц прячет ее под подушкой.

Я беру ее обеими руками.

— Все в порядке?

— Да. Мы держимся там, но не беспокойся о нас. Просто береги себя.

Немного наверстав упущенное, дядя напоминает мне держаться подальше от всех Морозовых, а затем исчезает в снегу.

Всю обратную дорогу до базы я размышляю о его предупреждениях. Я на девяносто девять процентов уверена, что отец Кирилла имел какое-то отношение к судьбе моей семьи. Если я останусь в армии, я никогда не узнаю связи между этим человеком и тем, что стало со мной.

Дядя Альберт сказал, что мы не будем встречаться и разговаривать, если не возникнет крайней необходимости. Это означает, что мы, скорее всего, не будем выходить на связь в течение нескольких месяцев.

Когда я доберусь до базы, я полна решимости докопаться до истины. Ничто не может помешать мне отомстить. Даже мой дядя.

Несмотря на низкий моральный дух, от которого я страдаю после смерти Нади и Николая, я чувствую себя немного по-другому, когда мельком вижу, как все собирают свои сумки. Тяжелораненые тоже поедут, так как, у Кирилла есть доступ к его собственному самолету.

Очень удобно.

Я собираюсь присоединиться к Максиму и Юрию, чтобы помочь раненым солдатам собрать вещи, когда из ниоткуда появляется стена.

Извините, я имею в виду Виктор.

Он стоит передо мной во всей своей стоической красе.

— Где ты был все это время?

— Снаружи.

— Снаружи где?

— Только снаружи.

Он прищуривает один глаз, но затем указывает за спину.

— Капитан спрашивает о тебе.

— Он..?

Я не знаю, почему я думала, что Кирилл теперь будет избегать любого времени наедине со мной.

Судя по хмурому виду Виктора, он не оценил мой ненужный вопрос.

Я прохожу мимо него и направляюсь в офис. В тот момент, когда я стучу, нервное дыхание покидает меня.

— Войдите.

Я безуспешно пытаюсь не поддаваться его голосу.

В офисе я нахожу его сидящим на передней части своего стола, изучающим какие-то бумаги, и видна только его спина. Твердые мускулы выглядывают из-под тонкой черной рубашки, кажутся жесткими.

— Вы хотели меня видеть? — Спрашиваю я осторожным тоном.

Он не оборачивается.

— С завтрашнего дня ты будешь переведена в шестое отделение.

Мое сердце падает, но я проглатываю это чувство и сохраняю хладнокровие.

— Я имею право голоса в этом?

— Назови мне подразделение, которое ты имеешь в виду, и я посмотрю, что я могу сделать. Шестое и девятое - самые лучшие. Какой из них ты хочешь?

— Я хочу поехать с вами в Нью-Йорк.

Его руки останавливаются на бумаге, и он медленно поворачивается ко мне лицом. Лед его глаз встречается с моими впервые с тех пор, как я вошла в комнату, и, несмотря на их холодность, им удается согреть меня с головы до ног.

Проходит несколько секунд молчания, прежде чем он спрашивает:

— Ты хочешь поехать куда?

— Нью-Йорк. С вами.

— Нет.

— Почему бы и нет? Вы дали всем этот выбор.

— Все, кто приехал со мной из Нью-Йорка. Ты этого не сделала.

— Но я хочу поехать.

— И быть кем?

— Кем бы ни были Максим и другие.

— Максим и остальные будут моей охраной.

— Меня... это устраивает.

— Ты женщина, Саша. — его голос понижается. — Мой дом - не место для тебя.

— Это сексизм. Кроме того, если я могу справиться с армией, я смогу справиться и с этим.

Все еще глядя на меня, он хватается за стол. Его руки сжимаются на краю, а бицепсы выпирают под рубашкой, как будто он удерживает себя от чего-то экстремального.

— Есть одно отличие.

— Что именно? — мой голос понижается, и я снова с трудом дышу.

— Я буду твоим боссом и буду требовать полного повиновения.

— Я понимаю.

— Я не шучу, Саша. Убирайся отсюда, это не военное положение. Это мой закон. Твоя жизнь будет принадлежать мне.

Я снова киваю. Да, возможно, я отправляюсь в более опасное место, чем то, где нахожусь сейчас, но это лучше, чем застрять в той же среде и ничего не делать, кроме как выживать.

Если отдать свою жизнь в руки этого бесчувственного человека, это то, что я должна сделать, значит, так тому и быть.

КИРИЛЛ

Понятие дома было мне чуждо с тех пор, как…всегда.

Это не то место, где я чувствую себя в безопасности или даже люблю. Это просто поле битвы, где только более сильный выходит живым.

Мой отец не осыпал меня, моих братьев и сестер любовью. Он прямо-таки натравил нас друг на друга, чтобы мы стали непобедимыми. У моей матери была только одна цель, сделать так, чтобы ее любимое дитя возглавило семью, за сколько бы ниточек ей ни пришлось дергать.

Это чувство внутренних войн и расчетов было частью меня с детства, и с годами оно только росло. Когда я стал достаточно взрослым, чтобы положить этому конец, я воспользовался шансом и полетел на другую сторону океана.

Хотя я всегда знал, что вернусь, потому что мои амбиции не могут быть сдержаны военными, я не знал, что это будет так скоро.

Вот он я. На пороге нашего хорошо охраняемого особняка, расположенного на окраине Нью-Йорка. Он огромный, старый, в нем дух дюжины дьяволов, собранных в одном здании. Кирпичный фасад выглядит скучным, непритязательным по отношению к тому, что на самом деле скрывается за стенами этого места.

Трехэтажный дом расположен на большом участке земли с огромными садами, окружающими его, бассейном перед зданием, клиникой и двумя пристроенными домами для персонала, один с восточной стороны, а другой с западной.

Утомительно перечислять удобства, которые Роман позаботился включить в свое логово льва. Например, скрытый бассейн, поле для гольфа и даже спа-салон. Он превратил поместье в королевский замок, поскольку ему нравится думать о себе как о кто-то вроде короля.

Когда я приезжаю, неудивительно, что встречать меня выходит только персонал. Не то чтобы я хотел видеть чье-то лицо прямо сейчас. Я пришел только с одной целью, и только с одной.

Мой отец.

Он убил моих людей, и это была последняя ошибка, которую он совершил в своей жизни. Я позабочусь о том, чтобы он гнил в своем гротескном теле до тех пор, пока не пожелает смерти.

Остальные мужчины отправились в пристройку, чтобы разместить раненых в клинике и навестить всех членов семьи, которые у них здесь есть.

Единственные двое, кто остается со мной, это Виктор, поскольку он иногда считает себя моей тенью, и Саша.

Максим зовет ее по имени и просит присоединиться к нему и Юрию в любых тщетных начинаниях, которыми они собираются заняться, но она говорит им:

— Сначала я хочу со всеми познакомиться.

— Блин, удачи тебе с этим — Максим отдает ей честь.

— Ты знаешь, где нас найти, — без всякой необходимости добавляет Юрий.

Я бросаю взгляд назад, и ее улыбка исчезает так же быстро, как и появилась. Она мгновенно возвращается к своему стоическому выражению лица, которое прекрасно имитирует сварливое существование Виктора.

Все сбросили свою армейскую форму, но она единственная, кто выглядит маленькой и худой в своих черных брюках и белой рубашке на пуговицах. Или, может быть, я единственный, кто это видит, учитывая, что я точно знаю, что скрыто под бинтами.

Сказать, что я ошеломлен ее решением поехать с нами, было бы преуменьшением. Мне всегда казалось, что ее корни глубоко уходят в русскую почву, и особенно в армию.

Она чуть не сорвалась, когда я сказал ей уволиться в самом начале, а это значит, что у нее был мотив быть там. Я никогда не думал, что она так легко откажется от этого мотива и России, чтобы последовать за мной сюда.

Но опять же, может быть, она сделала это из-за Максима и Юрия. Учитывая, что она всегда была одиноким волком, она раздражающе близка с этими двумя и может думать о них как о компаньонах на всю жизнь.

Какова бы ни была ее причина, мне насрать. Она совершила ошибку, предложив мне свою жизнь, и мне будет так весело лепить из нее то, чем, черт возьми, я хочу, чтобы она была.

Обычно это не та игра, в которую я люблю играть, но опять же, никто не играет с моим стальным контролем так, как это делает, невинно выглядящая Саша.

Виктор справа от меня откашливается, и тогда я понимаю, что она ерзает на месте под моим пристальным взглядом. Это не слишком заметно, но оно есть.

Я поправляю очки на носу средним и безымянным пальцами.

— Не оставляй меня. Понял?

Она дважды сглатывает, прежде чем ответить:

— Да, сэр.

Мои губы дергаются, когда я снова смотрю на вход. Мне нравится, как она называет меня «сэр», это отличается от того, как это делают все остальные.

— Кирочка!

На меня ни с того ни с сего нападают теплые объятия маленькой женщины с темной кожей. Я похлопываю ее по спине, когда она изо всех сил цепляется за меня и отстраняется только для того, чтобы осмотреть меня слева и справа, как будто я домашний скот.

Можно подумать, что Анна, моя мать, за всю ту заботу и привязанность, которые она проявляет ко мне. По правде говоря, она единственная мать, которая у меня была, и я знаю ее только с подросткового возраста.

За годы, прошедшие с тех пор, как я видел ее в последний раз, она похудела и стала костлявой. Еще несколько морщинок окружают ее глаза и появляются на лбу, а несколько седых волосков начинают пробиваться в прическу. На ней элегантная коричневая юбка и отглаженная белая рубашка.

— Ты стал больше, у тебя даже прибавилось мышц. О боже. — она похлопывает меня по руке. — Ты правильно питался? Ты убедился в этом, Виктор?

— Да, мэм! — даже тон Виктора меняется на, полный уважения в присутствии Анны.

В конце концов, она тоже единственная мать, которую он знает.

Она поворачивается к нему лицом.

— А ты хорошо питался? По-моему, ты выглядишь более худым.

— Я в порядке.

— Мне так не кажется, молодой человек. — она шлепает его по руке, а затем обнимает. Он просто стоически остается на месте. Он никогда по-настоящему не знал, как принять поток любви, который предлагает Анна.

— Добро пожаловать домой, мальчики. Я скучала по вам.

Затем она отстраняется и бросает прищуренный взгляд на Сашу, которая молча наблюдает за обменом репликами.

— И кто этот мальчик, который выглядит истощенным?

— Меня зовут Александр. Все зовут меня Саша.

Анна пристально смотрит на меня.

— Ты привел кого-то нового?

— Он хотел прийти.

— Ты не можешь просто привести его сюда, потому что он сам захотел прийти — она указывает пальцем в сторону Саши, не глядя на нее. — Он выглядит подозрительно.

— Я вообще-то здесь — говорит Саша спокойным тоном, но ее уши краснеют. Кроме того, она действительно говорит без русского акцента. Немного жестко, но звучит естественно.

Это трудно сделать даже русскому, родившемуся в Америке. Акцент обычно присутствует, несмотря ни на что. Он есть у Виктора, Максима и Юрия.

У нее действительно были частные репетиторы в ее прошлой жизни.

— Тише, мальчик — Анна по-прежнему не смотрит на нее. — Зачем ты это делаешь, Кирочка? Это на тебя не похоже.

Она права. Это не так.

Когда Саша выразила желание поехать с нами, самым логичным решением было бы отказаться.

Однако есть одна проблема. Я не мог.

Особенно когда она согласилась доверить свою жизнь в мои руки, чтобы я мог делать с ней все, что мне заблагорассудится.

Это садизм? Возможно. Но даже я не могу понять, какова конечная цель, стоявшая за этим.

Я чувствую, как в Саше поднимается презрение, но в тот момент, когда она делает шаг вперед, вероятно, чтобы высказать Анне свое мнение, я спрашиваю:

— Мой отец внутри?

Темная тень падает на лицо Анны, и она, кажется, забывает о Саше и своих подозрениях.

— Конечно же, да. Хозяйка дома и Константин не хотели сообщать тебе об этом, вероятно, не желая, чтобы ты возвращался, но мистер Роман ... не очень хорошо себя чувствует. Он уже некоторое время тяжело болен, и ему стало только хуже после того, как он уехал в Россию на прошлой неделе.

Даже лучше.

Когда я делаю шаг в сторону дома, Анна берет мою руку между своими меньшими.

— Будь терпим ко всем внутри, мой мальчик. Все изменилось, но некоторые вещи остались прежними.

— Тебе не нужно беспокоиться обо мне.

— Чепуха — она встает на цыпочки, чтобы дотронуться до моих волос и погладить меня по лицу. — Я собираюсь повидаться с остальными. Позаботься о нем, Виктор.

— Да, мэм.

Бросив последний неуверенный взгляд, она направляется туда, куда раньше ушли мои охранники. Анна — мать сирот. Всякий раз, когда ребенок терял своих родителей, она брала на себя ответственность воспитать их «правильно».

Я не сирота, но в этой женщине я нашел больше любви, чем в своих собственных родителях.

В тот момент, когда я захожу в свой так называемый дом, меня встречает напряженная, неприятная атмосфера гостиной.

Стиль диванов, кресел и потолка в стиле барокко придает ему элегантную ауру, испачканную невидимыми брызгами крови.

Две пары глаз смотрят на меня с чистым презрением. Первое принадлежит женщине, которая меня родила.

Она ничуть не изменилась. Ее золотистые волосы ниспадают на плечи в обычном высоком стиле с напылением. На ней одно из ее прямых красных платьев с золотым поясом и туфли на каблуках в тон, она сидит на троне, как королева.

Если бы Юлия Морозова была настоящей правительницей, меня бы приговорили к смертной казни в момент моего рождения.

Второй злобный взгляд, из-за которого кто-то может случайно погибнуть, принадлежит моему брату Константину, который младше меня на два года.

У него волосы светлее, чем у меня, более угловатое лицо, которое никогда не могло выглядеть дружелюбным, и глаза моей матери.

И это первая причина поставить его на самое первое место в моем списке подозреваемых.

— Посмотрите, кто закончил играть в солдата и вернулся.

Вторая вещь, которая занесла бы его в мой хит-лист, это раздражающая манера, с которой он говорит. Это как будто он умоляет, чтобы его застрелили, просто чтобы заставить его замолчать навсегда.

— Я тоже скучал по тебе, братишка. — я улыбаюсь, подбирая его провокационный тон к своему, затем киваю Юле. — Мама.

Она встает, ее поза напряжена, и идет в мою сторону. Когда она останавливается передо мной, меня обдает запахом ее сильных духов, которые можно использовать как оружие.

— Почему ты вернулся, Кирилл?

— Да, брат — Константин стоит рядом с Юлей, как послушный маменькин сынок. — Ты сказал, что можешь бросить все здесь, и мы больше не увидим твоего лица, так что же привело тебя сюда?

— Твой отец. Он надоедливый, настойчивый тип. Он даже убил моих людей, чтобы заставить меня вернуться сюда. Похоже, нам не удастся так легко избавиться друг от друга.

— Садись на самолет в Россию и уезжай, — объявляет Юлия так, словно это само собой разумеющееся. — Ты здесь никому не нужен.

Эта женщина обращается со мной так, словно я ниже грязи под ее ботинками. Давным-давно я часто задавался вопросом, почему она так сильно ненавидела меня, почему смотрела на меня с таким презрением, что я думал, однажды, она может убить меня.

Когда я видел, как другие матери осыпают своих детей любовью и нежностью, я удивлялся, почему у меня нет одного из них.

Так вот, мне на это наплевать.

— То, что сказала мама, — добавляет Константин. — Я стану лидером Морозовых, как только старик уйдет.

— Как насчет «нет»? — я сохраняю свой невозмутимый вид и даже ухмыляюсь. — Я не знаю, что за план у вас двоих, но меня так и подмывает разорвать его на куски и искупаться в его крови. Я позабочусь о том, чтобы ты барахтался и умирал как можно медленнее.

Пощечина разносится в воздухе прежде, чем я ее ощущаю. Вскоре после этого начинается жжение в том месте, где рука Юлии соприкоснулась с моей щекой.

— Наглец! — выплевывает она.

— Так ты продолжаешь говорить мне, мама. Я рад оправдать твои ожидания.

Она снова поднимает руку, но на этот раз крепко сжимает ее, прежде чем дотронуться до моего лица.

От Саши.

— Пожалуйста, воздержитесь от физического насилия над ним, иначе я приму решительные меры.

— Ты…кто… Имеешь наглость прикасаться ко мне... — Юля, явно потерявшая дар речи из-за такого неожиданного поворота событий, смотрит на Сашу так, словно она демон.

Константин начинает отталкивать ее.

— Я собираюсь убить этого ублюдка.

Я хватаю Сашу за свободную руку и толкаю ее в сторону Виктора, чтобы он держал маленького суицидального засранца в узде.

— Как он смеет прикасаться ко мне? — Юля чуть ли не кричит во все горло. — Я хочу, чтобы он умер. Прямо сию минуту!

— Да, нет — я ухмыляюсь. — Александр просто слишком серьезно относится к своей работе телохранителя. Он плохо реагирует всякий раз, когда мне причиняют вред, поэтому я советую вам воздержаться от этого в его присутствии.

— Так ты теперь собираешь бездомных кошек? — Слова Константина пронизаны насмешкой.

— Может быть. По крайней мере, они более лояльны, чем твои наемники. — я начинаю оборачиваться. — Я ухожу, чтобы повидаться с отцом.

— Ты не выиграешь в этом, Кирилл, — кричит он из-за моей спины. — Власть изменилась с тех пор, как ты ушел, и теперь мяч на моей стороне.

Я бросаю на него взгляд через плечо.

— Ты так говоришь, как будто я не могу просто забрать его обратно.

— Рано или поздно ты уйдешь. Я тебе это обещаю, — уверенно говорит Юля своим раздражающим аристократическим тоном.

Но я не обращаю на нее никакого внимания.

Саша, однако, двигается не так быстро, как мы с Виктором, вероятно, впиваясь взглядом в Юлию или во что-то столь же бесполезное вместо этого.

Виктор почти тащит ее за собой, что-то шепча ей отрывистыми словами.

Вскоре после этого мы втроем стоим перед кабинетом моего отца. Однако его старший охранник говорит нам, что он в своей спальне.

Мои родители не жили в одной комнате с тех пор, как я себя помню.

Виктор и Саша остаются снаружи, когда я стучу в дверь и, не дожидаясь ответа, проскальзываю внутрь.

Темные шторы задернуты, отбрасывая непроглядную тень на огромную комнату. Зловоние болезни витает в воздухе, смешиваясь со стенами. Я нажимаю на выключатель, заливая помещение резким желтым светом.

Раздается кашель, а затем из угла комнаты до меня доносится стон боли. Кровать скрипит под непомерным весом, лежащим на ней, и тихий голос шепчет:

— Кирилл, это ты?

Конечно, даже когда он чертовски болен и борется со смертью зубами и ногтями, он знает, что я был в пути.

Он все спланировал. Сделал так, чтобы это произошло, и не дал мне ни малейшего шанса на спасение. Да, я мог бы заставить своих людей вернуться и настоять на том, чтобы остаться в России, но тогда я не смог бы отомстить этому человеку.

Я подхожу к его кровати, держа одну руку в кармане брюк, а другую небрежно свесив сбоку.

Мой отец всегда был больше, чем жизнь, поэтому видеть в нем тень своего прежнего «я» странно. Неужели это действительно великий Роман Морозов?

Его лицо осунулось, и он похудел, хотя все еще чертовски большой. Его глаза запали в темные глазницы, которые уже едва вмещают их. Губы синие, кожа бледная, он выглядит как реальное олицетворение смерти.

Его слабая рука держится за кислородную маску, когда он смотрит на меня. Впервые, похоже, он действительно видит своего сына, а не наследника, которого он годами лепил из того, что считал нужным.

Наследника, крутого он избил, посадил в одиночную камеру и на несколько недель запретил любой контакт с внешним миром.

Наследник, о котором он позаботился, рассматривается его собственными братьями и сестрами только как соперник и мишень, которую нужно устранить.

— Как низко пал могущественны. — я качаю головой, цокая языком.

— Ты здесь — говорит он слабым, едва слышным голосом.

— Ты позаботился об этом, не так ли? — мои губы изгибаются в ухмылке. — Наверное, я должен быть благодарен тебе за то, что ты предоставил мне место в первом ряду, чтобы увидеть тебя в таком виде.

— Сынок... Теперь ты будешь лидером. Ты не можешь ... не можешь позволить Константину забрать это ... этому болвану...

— Совсем как ты?

— Нет. Ты такой же, как я.… Когда я смотрю на тебя, я вижу себя моложе, сынок.

— Ложь. — Мой голос становится жестче.

— Так и есть, Кирилл. Ты настоящий Морозов. Это... это честолюбие... эта потребность в большем и большем... Неудовлетворенность тем, чего ты достигаешь, у тебя в крови. Наша кровь.

— Прекрати — я наклоняюсь, и он просто улыбается.

— Ты тоже страдаешь от необходимости иметь все, чего ты не видишь ... иди все дальше и дальше... И имей все. Но ничего не бывает достаточно… Никого не достаточно...

— Я сказал. Прекрати это.

— Совсем как я — он заходится в приступе кашля, и кровь забрызгивает мои очки.

Он пытается снова надеть маску, но она падает ему на подбородок. Он так слаб, что даже не может нормально пошевелить руками.

Я хватаю его маску, глядя на него сквозь красные капли крови на моих очках.

— Ты убил моих людей, отец. Тех самых людей, которые следовали за мной, доверяли мне и были слепо преданы мне, мертвы, потому что ты мой отец, а я Морозов. Тебе удалось вернуть меня, но это твоя последняя ошибка. Да, я возглавлю наше имя, но я уничтожу все, что ты создавал все эти годы. Я даю тебе свое гребаное слово.

Он кашляет и хрипит, дыхание умирающего вырывается из него навязчивой мелодией.

Я не отвожу взгляда, даже не моргаю, наблюдая за происходящим сквозь красный свет. Я стою там, наблюдая, как мой отец испускает свой последний вздох, все это время держа маску вне пределов его досягаемости.

Когда его радужки смотрят в никуда, я снимаю маску с его лица и стираю кровь со своих очков его простыней.

Когда я снова одеваю их, мир становится чище, намного чище после потери еще одной несчастной души.

Вот теперь. Пришло время моего правления.

Я не остановлюсь на том, чтобы занять более высокое положение в Братве. Рано или поздно я получу всю эту чертову вещь целиком. Мой отец был прав в одном. Я съем весь мир на завтрак, и этого все равно будет недостаточно.

Когда я выхожу, то вижу, что Виктор и Саша о чем-то спорят. Или, скорее, она спорит, а он выглядит так, словно раздумывает, похоронить ее живой или мертвой.

— Ну и что, что она его мать? Она не имеет права бить его.

— Как я уже говорил, ты не вмешиваешься ни во что, что связано с семьей босса.

— Кто сказал? И я не знала, что ты такой домашний кот, Виктор. Ты ведешь себя так жестко, но на самом деле это всего лишь белый шум.

— Осторожнее, ты, маленький неуважительный ублюдок…

— Я теряю к тебе уважение, пока мы разговариваем.

Наконец, они замечают мое присутствие, и их препирательства прекращаются.

Я смотрю на Виктора:

— Мой отец мертв. Объяви об этом, прими меры и сделай все возможное, чтобы получить завещание от адвоката.

Он замолкает на секунду, прежде чем приходит в себя.

— Да, сэр.

Саша, однако, остается замороженной еще долго после того, как Виктор исчезает за углом. Ее губы приоткрыты, поза напряжена, и она выглядит так, словно увидела свой худший кошмар.

— Что значит «мертв»? Он не может...

— Он не может? — я повторяю.

Она открывает рот, но он снова закрывается, потом открывается, как рыба, вытащенная из воды.

— Умриии! — Пронзительный женский крик наполняет воздух, когда моя сестра нападает на меня с ножом.

Как говорится, дом, милый дом.

САША

Я думаю, мне не нравится это место.

Вычеркни это. Я уверена, что нет.

С тех пор как мы сюда попали, это было одно шоу уродов за другим. И это о чем-то говорит, учитывая все бедствия, которые я оставила позади в России.

Во-первых, есть женщина, которая заискивала перед бесчувственным монстром Кириллом, но назвала меня подозрительной. Затем мы перешли к странной матери, которая категорически попыталась выгнать своего сына, как только он вошел, а затем дала ему пощечину.

Я даже не успела переварить все эти события, когда Кирилл так холодно и бесстрастно объявил, что его отец умер.

Например, человек, ради которого я проделала весь этот путь, чтобы узнать, что случилось с моей семьей и почему они стали мишенью, ушел. У меня были все эти стратегии, чтобы сблизиться с ним, но сейчас ни одна из них не сработает по очевидным причинам.

Я все еще пытаюсь обдумать последствия, когда другая сумасшедшая женщина бросается на Кирилла со спины, держа в руках большой кухонный нож.

Обычно люди замирают в подобных ситуациях. Я, конечно, сделала это давным-давно, когда мои кузены были убиты у меня на глазах. Я не могла пошевелиться и даже подумывала о том, чтобы умереть прямо здесь и тогда.

Однако сейчас это не так. Я не знаю, может быть, это из-за военной подготовки, но мои рефлексы стали острее, а время реакции увеличилось со средней до молниеносной.

За долю секунды я хватаю Кирилла за плечо и начинаю разворачивать его. Я слишком поздно понимаю, что если я оттолкну его с дороги, то буду той, кто получит удар ножом в мое все еще заживающее плечо.

Но это меня не останавливает. Как раз в тот момент, когда я думаю, что успешно оттолкнула Кирилла, он без особых усилий отталкивает меня с силой, которая отбрасывает меня к стене. Боль взрывается в моем поврежденном плече, но мое здоровое плечо принимает на себя большую часть удара.

Нож рассекает его руку сбоку, и из нее вытекает кровь, окрашивая его белую рубашку в ярко-красный цвет, а затем капает на пол.

Из-за силы ее выпада девушка, которая выглядит примерно моего возраста, врезается в стену рядом со мной. В мгновение ока она выпрямляется, в ее глазах, которые чуть темнее, чем у Кирилла, светится ярость. Хотя волосы у нее светлые и длинные, доходящие до подола шелковой ночной рубашки и путающиеся в пуговицах.

Она крепче сжимает нож, с которого капает кровь, и многозначительно смотрит на Кирилла. Он даже не обращает внимания на свою рану и не проявляет никаких признаков дискомфорта.

Иногда я задаюсь вопросом, человек ли он на самом деле или робот в образе человека. Чем больше я вижу его холодную реакцию на события, тем больше убеждаюсь, что его внутренности более ледяные, чем эти пугающие глаза.

— Привет, Карина. Означает ли это приветствие, что ты скучала по мне?

— Я убью тебя! — рычит она сквозь стиснутые зубы, затем снова бежит в его направлении.

На этот раз я достаточно быстра, чтобы схватить ее сзади. Я выкручиваю ее свободную руку, и когда она начинает сопротивляться, я использую силу, чтобы прижать ее к ее спине.

Она вслепую машет ножом в воздухе и чуть не режет меня. На самом деле, она это делает, судя по отсроченному ожогу на моей шее.

Но мне удается выкрутить ей другую руку и развернуть ее. Она теряет хватку на ноже, и тот со звоном падает на землю. Девушка все еще брыкается и бьется обо мне, полностью сосредоточив свое внимание на Кирилле.

— Борись со мной, ты, гребаный трус! — кричит она. — Борись со мной!

Неужели эта крошечная девочка действительно просит Кирилла подраться с ней? Даже те, кто служил в армии, никогда этого не делали, прекрасно зная, что проиграют.

— Отпусти ее — говорит он мне с обманчивым спокойствием.

— Но она пытается убить тебя.

— Убери нож и освободи ее.

Медленно я ослабляю хватку, затем мгновенно хватаюсь за нож и держу его за спиной, чтобы быть уверенным. Девушка, Карина, прыгает на него с красным лицом и начинает ругаться потоком неразборчивых слов.

Она действительно звучит по-американски, когда говорит по-английски. Как и его брат и мать раньше. На самом деле, Кирилл иногда делает то же самое. Они действительно русские члены королевской семьи в Штатах.

— Ты выросла, Кара, — говорит он странным ласковым тоном, которого я никогда раньше не слышала.

Она бьет его кулаком в грудь.

— Не благодаря тебе, мудак, придурок, гребаный ублюдок. Я молилась каждый день, чтобы ты умер. Почему ты вернулся живым?

— Кот с девятью жизнями?

— Иди и умри. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя!!

— Я знаю — говорит он со сверхчеловеческим пониманием и гладит ее по плечу. — Ты бы ненавидела меня меньше, если бы я сказал тебе, что отец умер?

— Пошел ты и он! — Она пинает его в ногу, а затем топает в том направлении, откуда пришла.

Затем она оборачивается и указывает пальцем на меня, затем на свое красное запястье.

— Ты заплатишь за это, тупой ублюдок!

Потом она уходит.

Эта маленькая…

Я собираюсь высказать психу часть своего мнения, когда Кирилл встает передо мной и, словно почувствовав мои мысли, качает головой.

— Она психически не здорова. Не обращай на нее внимания.

— Ты забыл ту часть, где она пыталась убить тебя? Если она психически не здорова, возможно, ее следует поместить в психиатрическое отделение.

— Она не склонна к насилию ... за исключением только что произошедшего инцидента.

— Ни хрена себе.

Я осматриваю порез на его руке, и мои руки пропитываются кровью. Это огромная рана, которая пересекает некоторые из его татуировок.

— Здесь точно понадобятся швы. Если ты смог так легко убрать меня, ты мог бы заблокировать и ее атаку.

— Я мог бы, да?

— Ты вполне мог бы, но предпочел этого не делать. Почему?

— Ей нужно было это сделать, иначе ее гнев не утих бы.

— Ты действительно... странный.

— Мы двое.

Я прочищаю горло.

— Есть ли в этом месте врач? Так должно быть со всеми домами и отделениями. Разве ты не можешь попросить его взглянуть на это...

Мои слова обрываются, когда теплый палец проводит по бледной коже возле пульсирующей точки на моем горле. Я понимаю, что он поглаживает рану.

— В следующий раз, когда случится что-то подобное, ни при каких обстоятельствах не подвергайте свою жизнь опасности из-за меня.

Я пытаюсь сглотнуть, но это застряло, как и мое дыхание.

— Разве это не то, что я должен делать как телохранитель?

— Нет. Всегда есть лучшие решения, которые не включают в себя роль мученика.

— Я ... не пытался быть одним из них.

— Неужели, а прямо сейчас?

Мои губы приоткрываются, и ход моих мыслей вылетает в окно, потому что его палец двинулся вверх. Теперь он полностью исследует мое горло, прослеживая, прикасаясь и оставляя после себя адские мурашки.

Я ни за что на свете не могу сосредоточиться ни на чем, кроме его чувственно темных прикосновений. Ощущение его кожи на моей запретно, но в то же время так затягивает. Такой грубый. Так... неправильно.

— Ты был готов позволить ударить себя ножом в то же самое плечо, которое ранено, потому что ты разыгрывал мученика. Это дело больше не повторится, я правильно понял?

— Нет.

— Нет? — резкость в его голосе заставила бы любого убежать, включая меня, но я должна твердо стоять на своем.

— Я не понимаю, как Виктор и другие утверждают, что они ваши охранники, позволяя так называемым членам вашей семьи нападать на вас. Какова бы ни была причина, я не такой, как они. Вы наняли меня в качестве вашего телохранителя, и я намерен выполнять свою работу в полной мере.

— Саша... — Это предупреждение, пронизанное невысказанной угрозой. Его ледяные глаза мерцают намеком на опасность, которая является частью того, кто он есть.

Он холодный, бесчувственный человек, которого, похоже, не волнует опасность, которую он навлек на себя в тот момент, когда переступил порог своего дома.

Неудивительно, что он предпочел мороз России этому.

Он может быть бесчувственным, но я - нет. Кирилл не раз спасал мне жизнь, и я просто не собираюсь оставаться в стороне, когда его собственная жизнь в опасности.

— Да, сэр?

— Оставь невинный тон и не издевайся надо мной. Его рука сжимается на моем горле.

У меня такое странное ощущение, что я попала в паутину смертоносного паука. Нет, может быть, я заперта в логове льва.

— Что я тебе говорил, прежде чем согласился взять тебя с собой?

— Моя жизнь принадлежит вам — я говорю без труда, но с каждым словом чувствую его руку на своем горле.

— Это верно. Это мое. — Он тычет большим пальцем в точку моего пульса. — Так что, когда я говорю тебе не делать, ты, блядь, слушаешь.

— Я не буду. Если вам ничего не угрожает.

Я вижу тень, падающую на его черты, и я не уверена, свернет ли он мне шею или сдавит ее до смерти.

На мгновение он переходит ко второму. Его хватка усиливается, и я быстрым движением лишаюсь кислорода.

Но потом он отпускает меня так же быстро, как и схватил.

— Иди.

— Как насчет раны? — Я понимаю, что говорю с придыханием, почти чересчур.

— Ты теперь врач?

— Нет, но я могу предоставить помощь.

Он на долю секунды прищуривает глаза, прежде чем они возвращаются к нормальному состоянию.

— Позвольте мне сначала попытаться остановить кровотечение. У вас где-нибудь есть аптечка первой помощи?

Он кивает в сторону коридора и идет туда, не обращая на меня никакого внимания. Я все равно иду следом, потому что его рана капает на ковер в коридоре и определенно портит его.

Как только мы доходим до последней двери, он толкает ее и проскальзывает внутрь, затем включает свет. Из окон открывается вид на просторную комнату с собственной ванной комнатой. Здесь есть зона отдыха из черной кожи и кровать размера короля, на высокой платформе, но в остальном все выглядит слишком стерильно.

Кирилл садится на кровать и склоняет подбородок в сторону.

— Она в ванной. Сделай это быстро.

Я киваю и бросаюсь внутрь, затем забираю аптечку и возвращаюсь. Мои ноги подкашиваются, когда я обнаруживаю, что он расстегивает рубашку, медленно обнажая твердые бугры мышц, прежде чем отбросить ее в сторону.

Нет никаких сомнений в том, что телосложение Кирилла было создано богом. Он не слишком толстый и не слишком худой, но у него идеальны пресс с восьмью кубиками и широкие плечи, соответствующие его росту.

Различные татуировки обвивают его бицепсы и бока, придавая ему более темный оттенок. Они различаются по виду и форме, начиная от черепа и заканчивая пистолетом, ножом, птицами и змеями.

Как будто его тело - это карта для этих навязчивых образов.

Он кладет обе руки на кровать и опирается на них.

— Ты собираешься стоять там весь день?

Я дважды моргаю, затем бегу вперед и в спешке чуть не роняю аптечку. Все это время Кирилл наблюдает за мной, не меняя выражения лица, как чертов робот.

Я стараюсь не пялиться на его телосложение и татуировки, когда сажусь рядом с ним и начинаю промывать рану. Он не скулит, не морщится и не выражает никакого дискомфорта, но опять же, я и не ожидала от него этого.

Между нами воцаряется тишина, если не считать любого шума, который я произвожу своими чрезвычайно осторожными движениями. Несмотря на все мои усилия вести себя естественно, я нахожусь в состоянии повышенной осведомленности. Мою кожу покалывает, а уши настолько чувствительны, что с каждой секундой они становятся все горячее.

Я почти уверена, что это из-за того, что я нахожусь в такой обстановке с Кириллом. Может быть, мне следовало позволить ему вызвать врача и самому разобраться с раной, в конце концов.

— Почему члены твоей семьи ненавидят тебя? — выпаливаю я, чтобы разрядить напряжение, а затем продолжаю: — Если ты не против рассказать мне, конечно.

— Почему кто-то ненавидит? Тебе, наверное, придется спросить об этом у них.

Так что он не ответит. Понял.

— Мне жаль твоего отца, — шепчу я, вызывая у себя чувство пустоты из-за потери единственной зацепки, которая у меня была.

Если только он не оставил после себя каких-нибудь улик? Он казался человеком, который документирует важные вещи.

— Я не такой. — Кирилл смотрит в потолок, словно потерявшись в мире, до которого никто не может дотянуться.

Я хочу заглянуть в этот мир. Я хочу быть свидетельницей хотя бы части того, о чем думает такой человек, как он. Его мозг, должно быть, работает иначе, чем у всех нас.

— Он был стар и болен, и однажды ему бы пришлось умереть. Это такой же хороший день, как и любой другой, — продолжает он.

Ему действительно все равно, не так ли?

Не о мужчинах, которые погибли, потому что последовали за ним в Россию, и не о Наде и Николае, которые приняли нас в своем доме.

Даже о его собственном отце.

Неудивительно, что его ненавидят все члены его семьи. Иногда я тоже его ненавижу. Я также ненавижу то, что я в долгу перед ним. Не то чтобы он считал меня ответственной за это, но он помогал мне много раз, и я не могу просто взять, не дав что-то взамен.

— Так что же происходит сейчас? — Спрашиваю я после того, как заканчиваю смывать кровь.

— Теперь, — медленная ухмылка тронула его губы, — я беру власть над миром, Саша. И ты будешь рядом со мной.

САША

Морозов — громкое имя в этих краях.

Когда я решила приехать в Нью-Йорк, я полностью осознавала, что они являются неотъемлемой частью Братвы. Я просто не знала, насколько это важно.

Оказывается, они являются главарями всей организации и занимают престижное руководящее положение на самом верху. Демонстрация упомянутой силы проявляется в огромном количестве людей, присутствующих на похоронах, включая пахана.

Прошло три дня со дня смерти Романа Морозова, и все это время «скорби» Кирилл встречался с людьми и звонил по телефону. Его отца еще не похоронили, а он уже возродил старые отношения и фактически провозгласил себя новым лидером. Я стояла в тени, пока Кирилл и члены его семьи принимали соболезнования.

Все, кроме Карины. Ранее я видела ее одетой в черное платье, и ее мать попыталась заставить ее спуститься вниз, но девочка буквально побежала в свою комнату и заперла дверь. С тех пор ее никто не видел, и я не думаю, что кого-то здесь волнует ее отсутствие. Может быть, они привыкли к ее подобному поведению.

Вернемся к текущему моменту. Я стою на периферии профессионально оформленного сада в качестве элемента безопасности. Если бы не черно-белые бархатные скатерти и изображение покойного мужчины, можно было бы подумать, что это свадебный прием.

То, что заставляет меня остановиться и посмотреть — это не количество людей с опасной аурой в одном месте. Это также не сто восьмидесятиградусное изменение поведения Юлии и Константина на публике по сравнению с их злобой наедине.

Это то, насколько Кирилл полностью собран на протяжении всего этого.

Время от времени я не могу удержаться и глазею на него. В свою защиту скажу, что я этого не хотела, и обычно я останавливаюсь, когда замечаю, что ищу слишком долго, но это принуждение, которому я не могу положить конец.

Возможно, я слишком серьезно отношусь к своей роли телохранителя, и я так часто наблюдаю за ним, чтобы иметь возможность защитить его.

По крайней мере, это то, что я говорю себе каждый раз, когда мой взгляд устремляется в его сторону. На другом конце сада он стоит с несколькими начальниками из Братвы, одна рука у него в кармане, а в другой он сжимает выпивку.

Он в щегольском черном костюме, галстуке и туфлях, выглядящий прямо как с показа мод. Мы все одеты в черные костюмы, но он единственный, кто придает им царственный вид. Очки в черной оправе прибавляют его резким чертам лица ощущение мощного интеллекта.

На ком-нибудь другом эти очки выглядели бы занудно, но на Кирилле в них есть что-то совершенно зловещее. Я понимаю, что это его выражение лица. Под его спокойным фасадом скрывается непреодолимый контроль. Опасная грань, которая подталкивает его к достижению большего, независимо от того, какую цену ему придётся заплатить.

Он уже потерял половину своих людей, и даже это его не остановило.

Вероятно, ничего и никогда не будет.

Палец касается моего плеча, и когда я смотрю в сторону, Максим тычет в мою щеку указательным пальцем, а затем улыбается, выглядя гордым собой.

— Ты не устал, Саш? Тебе следует пойти немного отдохнуть.

— Я в порядке.

— Ты не будешь говорить это, когда будешь смертельно измотан к концу дня. И это будет очень долгий день.

— Из-за похорон?

— Из-за того, что происходит после похорон — он указывает подбородком в сторону Юлии и Константина, которые тоже находятся в своем узком кругу с главарями мафии. — Эти двое не остановятся, пока не получат власть над семьей Морозовых, и угадайте, кто стоит у них на пути.

— Кирилл?

— Правильно. Я бы не удивился, если бы они послали этих снайперов на последнее задание, на которое мы отправились, только для того, чтобы избавиться от него. Его недавнее возвращение, совпавшее со смертью старого босса, худшая катастрофа, которая могла с ними случиться.

— Но разве он не был назван наследником в завещании своего отца? Адвоката пригласили сюда в день смерти Романа Морозова, и он зачитал завещание семье.

Кирилл должен унаследовать девяносто процентов активов своего отца, включая бесчисленное множество объектов недвижимости, автомобили, самолет и многомиллиардное состояние. Карина получает десять процентов при условии, что она отдаст свой голос Кириллу и назначит его своим доверенным лицом. Фактически, учитывая ее «проблемное» состояние, Кирилл назначен ее опекуном, и это дает ему право не только контролировать ее деньги, но и поместить ее в любую психиатрическую лечебницу, если он того пожелает.

Константин и Юлия получили только одно, разрешение жить в доме с Кириллом, и только в том случае, если, что неудивительно, они не будут оспаривать его власть.

Излишне говорить, что его брат закатил истерику и пригрозил подать в суд. Однако Юлия, которая нисколько не выглядела удивленной, просто схватила его, и они ушли вместе.

Максим задумчиво напевает.

— На бумаге - да.

— Что это значит?

— Завещание ничего не значит, если он не сможет проявить себя в реальном мире. Другими словами, он должен вернуть себе власть, которую Константин и Юлия создавали все годы, пока его не было. Да, Босс пользовался поддержкой своего отца, но не все будут слепо следовать его воле. Это психологическая игра, которая намного сложнее, чем кажется.

Я придвигаюсь ближе к своему другу.

— В чьей поддержке он нуждается?

— Главных игроках, конечно. Прежде всего, Пахан. — Он указывает на старика с седеющими волосами и спокойным, мудрым поведением. — Сергей Соколов, глава Братвы с тех пор, как умер его брат. Он вроде спокойный, но строгий и придерживается старых обычаев. Во-вторых, рядом с ним такие же старомодные друзья. Игорь. — Максим указывает подбородком в сторону крепко сложенного пожилого мужчины. Он похож на борца, но у него седая борода, волосы и несколько морщинок вокруг глаз. — Это первый из четырех королей. Его семья самодостаточна и окутана тайной, но он был близок с нынешним и предыдущими Паханами. На самом деле, он знает их с детства, поэтому все, что он скажет или порекомендует, окажет серьезное влияние на процесс принятия Сергеем решений.

Мой взгляд останавливается на третьем в круге. Он выглядит таким же старым, как и остальные, но он более худощавый, у него несколько неряшливая внешность бизнесмена и прямая осанка, которая выглядит непроницаемой.

— Это мой друг, Михаил, второй из четырех королей. Он застрял в восьмидесятых, у него самый плохой характер из трех, и он склонен быть дикой картой, в зависимости от его настроения. Я, честно говоря, думаю, что единственная причина, по которой он все еще у власти — это его близость к Пахану и некоторым достойным отпрыскам, которые знают, как вести дела. Он, конечно, не делает этого большую часть времени.

— Короче говоря, если Кирилл получит одобрение Игоря и Михаила, он займет место своего отца?

— Не совсем. Видишь тех, с кем он стоит? — Он снова отвлекает мое внимание на Кирилла, и дрожь проходит через меня, как и каждый раз, когда я смотрю на него.

На самом деле Кирилл провел с этими двумя мужчинами больше времени, чем кто-либо другой из гостей. Один выглядит так же устрашающе, как Виктор. Только у него есть борода, массивное мускулистое тело и татуировки, вьющиеся по его шее, как змеи. Другой мужчина более или менее похож на Кирилла телосложением, хотя и не так классически красив. У него высокие скулы и загадочный взгляд серых глаз.

— Да, — говорю я Максиму. — Я полагаю, они также важны в великой схеме вещей?

— Как ты это выяснил?

— Босс не уделил бы им так много своего времени, если бы это было не так.

— Это верно. Эти двое имеют даже большее значение, чем четыре короля. Максим усмехается. — Бородатый — это Владимир, он на несколько лет старше Босса. Он стоический авторитарный человек, абсолютный кошмар, если ты нарушаешь какие-либо правила в его присутствии, и с таким же успехом его можно принять человека за камень. Он также является правой рукой пахана. Тот, кто идет на войну и следит за тем, чтобы Братва оставалась сильной.

— Я понимаю. Как насчет другого?

— Так вот, он... он настоящая дикая карта. Его зовут Адриан. Он стратег Братвы и знает все обо всех, включая Пахана. И когда я говорю все, я имею в виду каждую гребаную вещь. Ему невозможно перечить, и еще более бесполезно идти против него.

— Так что лучшее, что можно сделать, это привлечь его на свою сторону.

— Теоретически, да. Однако на самом деле он ни на чьей стороне, кроме своей собственной, и хранит верность только Братве. Он достаточно силен, чтобы подчиняться только Пахану и считаться стратегом. Правда, он немного затворник и появляется не так часто, как все остальные.

Мой взгляд снова падает на мужчин. Пока Владимир и Кирилл разговаривают, этот Адриан, который, как я начинаю думать, может стать ключом к инаугурации Кирилла, остается молчаливым, собранным и отстраненным. Он почти не пьет, лишь изредка кивает и, кажется, ничье присутствие рядом его не беспокоит.

Это опасный человек.

Может быть, на том же уровне, что и Кирилл.

Я снова сосредотачиваюсь на Максиме, нуждаясь в дополнительной информации, чтобы понять текущую ситуацию.

— Я полагаю, Роман Морозов был одним из этих лидеров, и теперь один из его сыновей займет его место?

— Ты правильно предположил. Роман был третьим из четырех королей. Босс уже проиграл внутреннее семейное голосование. У Константина есть голос Юлии и поддержка ее семьи.

— Ее семья?

— Банкиры. Эти сосунки богаче Бога и обладают аморальностью дьявола. — Максим прищелкивает языком. — Она была одной из причин, по которой ее муж так сильно поднялся к власти в первую очередь. Она использует тот же метод, чтобы поддержать Константина.

— Но разве Кирилл тоже не член их семьи?

— Не тот, кто приносит прибыль, как его брат. Им все равно, как его зовут, пока он приносит прибыль и достаточно терпим Юлией, чтобы рекомендовать его своей семье, но... Он делает паузу. — и это большое «но». — Босс все еще может править без внутренней поддержки. Он просто не сможет спокойно спать по ночам из-за того, насколько враждебна обстановка в доме. Каждый день будет битвой за его жизнь.

— Как насчет…Карины? У нее есть право голоса?

— Да, это так, но она могла бы перейти в команду Константина. Раньше она была близка с Боссом, но это было до того, как он уехал в Россию. Теперь она присоединилась к анти-фан-клубу своего брата и матери.

Я могу это видеть. На самом деле, я до сих пор помню ярость и враждебность в ее глазах, когда она ударила его ножом. Она не была похожа на кого-то, кто на стороне Кирилла.

Черт возьми, она делает движение «я перережу тебе горло» всякий раз, когда видит меня.

Но выражение ее лица странно меняется всякий раз, когда он рядом. Может быть, если я доберусь до корня проблемы ...

Эта мысль обрывается, когда Максим говорит:

— Все это не имеет значения, если он каким-то образом получит голоса на следующем общем собрании. Сергей, Владимир, Адриан и три короля, Игорь, Михаил и Дэмиен, все должны решить, будут ли они приветствовать Константина или Босса в своей среде. Кто-то из деловых кругов Братвы тоже может получить право голоса.

— Подожди. Кто такой Дэмиен?

— Понятия не имею. — мой друг приподнимает плечо. — Его не было рядом, когда мы уходили. Ходят слухи, что он убил предыдущего короля, вырезал его семью и удобно занял его место. Охранники, которые оставались здесь, пока нас не было, описывают его как сумасшедшего, взбалмошного ублюдка. Но у нас нет возможности проверить эти факты, поскольку он решил не появляться сегодня.

— Он может это сделать? Я имею в виду, пропустить похороны лидера.

— Из уважения, нет. Но если он такая темная лошадка, как все его описывают, то ему, вероятно, насрать на подобные вещи.

Я понимаю.

Я начинаю понимать, как это работает. В каком-то смысле это ничем не отличается от армии. Существуют кодексы поведения, иерархия и цели, которых необходимо достичь.

Разница лишь в том, что здесь нет военного закона. Просто закон природы — ты сохраняешь все, что получаешь.

Ты убиваешь любого, кто представляет угрозу.

Выживает сильнейший.

Я до сих пор не знаю, почему Кирилл решил остаться здесь, а не вернуться в Россию. Его отец умер, так что он больше не может вмешиваться в его миссии, и у него все еще есть верные люди, которые последуют за ним куда угодно.

Он действительно сказал, что завоюет мир, и в его глазах был неподдельный блеск. Мрачный и садистский, но определенно яркий.

Так что, может быть, вместо армии это то, что ему действительно нравится делать.

Это опасное окружение, похоже, больше соответствует его личности.

— Давай — Максим хватает меня за плечи и толкает в противоположном направлении. — По крайней мере, сходи и возьми что-нибудь поесть, чтобы не потерпеть неудачу. Даже скучный Юрий на перерыве.

— Думаю, я могу взять небольшой перерыв.

— Спасибо, черт возьми. Уходи и не возвращайся еще час.

Я отдаю честь, и он улыбается так очаровательно, что у меня нет выбора, кроме как повторить это.

Как только я исчезаю из поля его зрения, я не иду на кухню. Во-первых, Анна меня недолюбливает. Во-вторых, Виктор будет сварливым мудаком и поручит мне какую-нибудь работу по дому. У этого парня нулевое понимание концепции отдыха.

В-третьих, и это самое главное, я думала кое, о чем с тех пор, как Максим начал знакомить меня со всеми игроками в этой игре.

Кирилл, возможно, и не просил меня о помощи, но я должна сыграть свою роль. Кроме того, если он останется здесь, у меня будет больше шансов раскрыть причастность его отца к убийству моей семьи.

Главный дом полон людей, слуг и общей мрачной атмосферы, но когда я поднимаюсь наверх, все с точностью до наоборот.

В коридорах тихо, и от стен исходит все более гнусная энергия, усиливающаяся по мере того, как я иду дальше по коридору.

Как только я оказываюсь перед комнатой, в которую следовала, я останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Однако это оказывается бесполезным, так как мое сердцебиение учащается.

Внезапно дверь открывается, и меня встречает адская девчонка. Несмотря на то, что она выглядит более презентабельно в своем черном кружевном траурном платье и вуали, закрывающей половину ее лица, нет другого слова, чтобы описать Карину, кроме как угрожающей.

— Чего ты хочешь? — спрашивает она с психопатической ухмылкой. — О, ты пришел, чтобы тебе перерезали горло?

— Нет, — говорю я прямо. — Но я действительно хотел поговорить с тобой.

— О, отвали. Разве тебе не нужно быть тенью этого ублюдка Кирилла или что-то в этом роде? — она собирается захлопнуть дверь у меня перед носом, но я упираюсь в нее рукой и протискиваюсь внутрь.

В ее комнате темно, все шторы задернуты, а в правом углу у нее какой-то сатанинский круг из свечей.

— Какого хрена ты творишь, придурок? Я буду орать на весь дом, ты, гребаный псих! Ты и глазом моргнуть не успеешь, как будешь мертв.

— Неужели это так?

Она сглатывает, ее горло движется вверх и вниз.

— Если ты думаешь, что я блефую, испытай меня. Клянусь, черт возьми, я прикажу охранникам содрать с тебя шкуру живьем, пока я буду смотреть.

— Забавно, что ты так говоришь, потому что я могу поклясться, что тебе не нравится, когда вокруг люди. Вот почему ты принимаешь пищу только в своей комнате и даже просишь горничных оставлять ее перед дверью, чтобы ты не виделась с ними. Именно поэтому ты сбежала с похорон, даже не показав своего лица.

— Это не твое дело, тупой ублюдок! Сегодня на ужин у меня будут твои яйца. Посмотрим, будешь ли ты продолжать использовать такой тон тогда.

— Это будет невозможно, но вот что может быть. — я делаю паузу, пока она не начинает постукивать каблуком по полу, демонстрируя отсутствие у нее терпения. — Как насчет того, чтобы поддержать Кирилла?

— Я поддержу его в Аду, когда он будет гореть вечно.

— Ты ведешь себя так, будто не можешь выносить его вида, но на самом деле, он единственный, кто думал о вас сегодня. Он не только попросил повара принести завтрак и обед в вашу комнату, но и специально велел вашей матери не вмешивать вас в это дело. Она не слушала, но его намерение было таким.

Ее губы поджимаются, но в уголках глаз появляется едва уловимая мягкость.

Так что я был права. Карина ведет себя так, словно убийство Кирилла — миссия ее жизни, но я часто мельком вижу, как она наблюдает за ним из-за занавески своего окна.

Она также обязательно врывается в его комнату каждую ночь, чтобы угрожать ему, но она больше не носит оружие.

В конце концов он обнимает ее, и она убегает обратно в свою комнату, проклиная его до конца.

Дело не в том, что она его ненавидит. Дело в том, что она, вероятно, чувствует себя брошенной им. Такая замкнутая и странная особа, как она, потеряла чувство реальности. Она слишком защищена, слишком избалована и слишком богата для ее же блага. В результате она держится на расстоянии от мира, но когда она привязывается к кому-то, то это на всю жизнь.

Я предполагаю, что этим кем-то был Кирилл но, когда он ушел, она восприняла это не очень хорошо.

— Какая мне разница, что делает этот кусок дерьма? — она вздергивает подбородок. — Почему бы тебе не сделать миру одолжение и не столкнуть его со скалы, чтобы вы оба могли умереть?

— Осторожнее со своими желаниями, мисс. Если Кирилл не преуспеет в своих начинаниях, он вернется в Россию.

— Хм. Как будто Кирилл мог так быстро передумать. Ты ничего о нем не знаешь, придурок.

— Я, конечно, знаю больше, чем ты. Он уже бросил вас однажды, неужели вы действительно думаете, что он не сделает этого снова? Сможете ли вы выжить на этот раз?

Ее самодовольное выражение исчезает, и она в ужасе смотрит на меня.

— Ты... ты...

— Запомни мои слова. — я приветствую ее двумя пальцами и выхожу из комнаты под натиском ее проклятий.

Да, я могла бы сделать это по-другому, но у меня не было времени. Или, может быть, я просто превращаюсь в кого-то калибра Кирилла.

Во всяком случае, Карина - единственный союзник, которого он может иметь здесь, несмотря на ее выходки. По крайней мере, я надеюсь, что она решит быть на его стороне в этой войне.

Теперь мне нужно придумать, как помочь Кириллу добраться до вершины. Чем больше я буду полезней, тем больше он будет мне доверять Чем больше он мне доверяет, тем ближе я подойду к раскрытию причастности его отца к смерти моей семьи.

КИРИЛЛ

У меня есть план.

На это потребуется много времени, усилий, и, самое главное, терпения, но рано или поздно это сработает. Все в организации думают, что я зря потратил время в России, но именно армия сформировала мой стратегический склад ума в его нынешнем состоянии.

В то время как жестокие пытки моего отца наполняли мой разум красным, именно военная дисциплина позволила мне перенаправить эту энергию в ясное русло. Мой план опасен и имеет двадцатипроцентную погрешность, что, несомненно, много, но я предпочитаю сосредоточиться на восьмидесятипроцентной вероятности успеха.

Я выхожу из своей комнаты и нахожу Виктора у двери. Выражение его лица серьезное, но его отношение не изменилось с тех пор, как мы вернулись, что я очень ценю.

— Пахан назначил встречу на сегодня позже, на которой ты с Константином должны присутствовать.

Это не заняло у него много времени. Всего через неделю после похорон старика. Я поправляю очки средним и безымянным пальцами.

— Все ли на месте?

— Все так, как ты приказывал.

— Хорошо.

— Мадам и твой брат ждут внизу.

— Сейчас?

— Миссис Морозова сказала, цитирую, я не приму этого оскорбления. Скажи ему, чтобы он немедленно спустился.

Мои губы подергиваются, и я решаю оставаться на месте как можно дольше. Просто чтобы заморочить Юле и Константину головы.

Я бросил взгляд на окружение Виктора.

— Где эта... неотступная тень?

— Не считая меня?

Я поднимаю бровь.

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю, Виктор.

Я бы поклялся, что он собирается закатить глаза, но в последнюю секунду останавливает себя.

—Он куда-то свалил. Очевидно, утонченному Липовскому не нравилось спать зажатым между Максимом, Юрием и остальными.

— Зажатый? — Я медленно повторяю.

— Как в лагере — Виктор повторяет мой тон, а затем прищуривает глаза. — Есть ли причина, по которой Липовский является темой обсуждения?

— Я назначаю его своим ночным охранником.

— Этого импульсивного дурака?

— Он учится.

— Но я всегда буду твоим охранником.

— Не надо ревновать. Кроме того, ты не можешь бодрствовать все время, иначе будешь неэффективен.

— Мне это не нравится, и я ему не доверяю. Он новенький, большую часть времени выглядит подозрительно, и я на семьдесят процентов уверен, что он что-то скрывает.

— Теперь ты ведешь себя как параноик. — я шуточно толкаю его плечом, затем направляюсь к лестнице. — Скажи Максиму, чтобы он привел его. На самом деле, нет. Пусть будет Юрий.

Я не оборачиваюсь, но чувствую, как глаза моего охранника сверлят дыры в моем затылке. Виктору никогда не нравилась Саша — по всем понятным причинам.

Он думает, что она слишком слаба, чтобы защитить меня, иногда действует импульсивно, большую часть времени не думает о последствиях своих действий, и она ведет себя подозрительно. Не говоря уже о том, что у нее есть приводящая в бешенство привычка отвечать тем же.

Это веские аргументы, на которые мне, вероятно, следовало бы обратить больше внимания, но я этого не делаю. Это не потому, что я доверяю Саше. Напротив, я действительно считаю, что она скрывает нечто большее, чем свой пол.

И поскольку у меня есть свои подозрения на ее счет, я должен держать ее ближе сейчас, чем когда-либо.

— Он делает это нарочно, чтобы задурить нам головы. — Голос моего брата доносится до меня, когда я спускаюсь по лестнице.

Юля, одетая как королева в какое-то темно-красное платье, задирает нос еще выше.

— И ты позволяешь ему залезть тебе в голову. Ты никогда не победишь Кирилла, если будешь продолжать поддаваться на его провокации.

— Ты права, мама. — я захожу внутрь, держа руку в кармане и выглядя абсолютно беспечно. — Он никогда не победит. Остальная часть предложения излишня.

Мой брат, который не может контролировать свой характер, чтобы спасти свою жизнь, с горящими глазами встает со своего места.

— Ты думаешь, что твои игры могут повлиять на меня?

Они уже влияют, дурак.

Я игнорирую его и смотрю на невозмутимую Юлию. Если бы она не моргала, можно было бы подумать, что она статуя.

— Чем я обязан сегодняшней утренней встречей? — спрашиваю я.

— Хотя это правда, что твой отец назначит тебя главной семьи, но это будет невозможно, если мы проголосуем против тебя. — она делает паузу. — Мы здесь именно для этого.

— И все же ты уверена? Константин здесь только доставит семье неприятности из-за своих истерик, мягко говоря. Он не годится на роль лидера. Ты это знаешь, он это знает, и все в твоей семье тоже это знают, учитывая тревожные телефонные звонки, которые я получаю с тех пор, как приземлился здесь.

—Ты, блядь... — Константин бросается в мою сторону, но я быстро хватаю его за руку, разворачиваю и заламываю ее ему за спину.

— Смирно, мальчик.

Это только заставляет его биться сильнее, но ему не удается освободиться от моей хватки.

— Как я и говорил — я встречаю каменный взгляд Юлии и бросаю в ее сторону ее любимого сына. — Не подходит для лидера.

Мой брат-идиот собирается снова напасть на меня, но Юлия встает и хватает его за плечо, удерживая на месте.

— Мы голосуем против тебя, — легко говорит она, не меняя выражения лица, как будто ничего из предыдущего шоу не произошло.

— Как насчет сделки вместо этого? — я подхожу, а затем останавливаюсь на небольшом расстоянии от них. — Я возглавлю эту семью и дам вам взамен большую долю. Если вы не согласны, я просто заберу все. У вас есть... двадцать секунд, чтобы принять предложение.

— Ты, гребаный ублюдок, без какого бы то ни было кодекса чести. — Константин делает шаг вперед. — Тебе следовало остаться в России, пока ты мог.

— Десять секунд.

— Это два к одному, Кирилл. За тебя проголосовали. — Юлия звучит холодно, как лед.

Я определенно перенял у нее свой тон и манеры. Мы два бесстрастных существа, которых не может смутить никакое изменение событий.

Но она ненавидит это. Я всегда вижу, какое отвращение она испытывает к тому факту, что я больше похож на нее, чем когда-либо будет ее дорогой Константин.

— Пять.

— Пошел ты! — говорит мне Константин.

— Ноль. Ваше время истекло.

Я собираюсь развернуться и уйти, когда замечаю миниатюрную девушку с гривой светлых волос, бегущую вниз по лестнице, ее пушистый халат развевается позади нее.

Она направляется прямо к Юлии и Константину.

— Разве у меня нет права голоса?

— Почему же, конечно. — Юлия смотрит на нее так, словно она досадная помеха, которой здесь быть не должно.

Константин победоносно улыбается.

— Теперь три к одному, брат.

Карина смотрит в окно на другом конце комнаты и говорит:

— Я голосую за Кирилла.

— Как я уже сказал, от трех до... — Константин обрывает себя и поворачивается лицом к Карине. — Что, черт возьми, ты только что сказала?

— Кирилл. — Она смотрит ему прямо в глаза. — У него есть мой голос.

Он хватает ее за руку и начинает трясти.

— Что, черт возьми, с тобой не так? Знаешь, что? Твой голос не учитывается.

— Мама только что сказала, что так оно и есть — она смотрит на него, даже когда морщится.

Я встаю между ними, эффективно разрывая его хватку на ней.

— Оставь ее в покое.

— Ты все это время замышлял? Получить Карину? Раньше ты даже не заботился о ней, а теперь ведешь себя по-братски и все такое прочее? Вау! Ты такой гребаный мудак.

— Что он тебе дал? — спрашивает Юля, едва сумев скрыть свое раздражение.

— Ничего. Мне просто захотелось этого — она приподнимает плечо, скрещивает руки на груди и смотрит себе за спину.

Наверху лестницы я мельком вижу улыбающуюся Сашу, показывающую Карине поднятый вверх большой палец.

Что-то, на что моя сестра поднимает другое плечо и бормочет:

— Неважно.

Затем она поднимается вверх по лестнице.

Когда я снова бросаю взгляд на Сашу, она уже ушла.

Эта маленькая гребаная...

Я одариваю маму и брата фальшивой улыбкой, а затем следую за Кариной.

Она действительно пытается убежать, но я догоняю ее наверху лестницы и хватаю за локоть.

— Зачем ты это сделала? Теперь ты сделаешь из них врагов.

Она разворачивается и отталкивает меня.

— Они уже были, и ты тоже. Каждый в этом богом забытом месте - мой гребаный враг.

— Кара...

— Не называй меня так! — слезы подступают к ее глазам. — Ты потерял право называть меня так в тот день, когда оставил меня бежать за твоей машиной под дождем.

Я поджимаю губы.

— Я не мог взять тебя с собой. Ты была слишком молода.

— Пошел ты. Я ненавижу тебя.

— Если ты так сильно меня ненавидишь, почему ты проголосовала за то, чтобы я остался?

— Ну что ж…Я хочу, чтобы ты страдал здесь, где я могу тебя видеть.

— Саша, случайно, не имеет к этому никакого отношения?

— Этот мудак никак не мог повлиять на меня. Ты должен убить его, Кирилл. Он выглядит бесполезным.

И все же Саше удалось вытащить тебя из твоей комнаты без каких-либо угроз.

— Я подумаю об этом.

Ее глаза вылезают из орбит.

— Неужели?

— Да. Ты можешь злиться на меня, но я сдержу свое обещание защищать тебя, особенно от моих собственных людей.

— Он... не так уж и плохо. Я думаю, мы можем назначить ему испытательный срок, если он сделает что-нибудь подозрительное, мы перережем ему горло.

Я ерошу ей волосы.

— Как пожелаете, миледи.

Она замолкает, подбородок дрожит, но затем она отталкивает меня и убегает в свою комнату, крича:

— Я все еще не простила тебя!

Уголки моих губ приподнимаются, когда я смотрю, как она летит обратно в свою комнату, как будто от этого зависит ее жизнь. Вероятно, она останется там на неделю после всех нежелательных контактов с внешним миром, которые ей пришлось пережить.

У Карины не было причин спускаться прямо сейчас и сталкиваться лицом к лицу с матерью, которую она боится, но она решила помочь мне.

Я жду, когда Саша покажется мне на глаза, но она убежала.

Но она не может долго бегать.

Я смотрю на часы, когда Виктор появляется рядом со мной, как призрак.

— Мы готовы.

— Иди.

Это всего лишь одно слово, но он точно знает, что делать.

Игра начинается.

Два часа спустя, я сижу в кабинете моего отца, который я занял как свой собственный, в день его смерти.

Я просмотрел все его файлы, записи и архивы. Я единственный, кто может это сделать, потому что он оставил мне свои пароли и ключи. Да, настоящие ключи — он был таким старомодным.

Старый дурак доверил мне продолжить наследие Морозова.

Просматривая его активы, файлы и все, что между ними, я натыкаюсь на приятный лакомый кусочек.

Есть маленькая черная книжечка, в которой мой дорогой папа записывал все сомнительные сделки, которые он заключал с высшими чинами здесь, в России, в Южной Америке и по всему миру.

Он также делал это в деталях, выделяя людей, от которых он уже получил услугу, и ставя звезды тем, от кого он этого не сделал.

Чудовищные преступления и многое другое, на что он пошел, чтобы добиться власти, изложено одно за другим в этой маленькой жемчужине.

Что-то, что я обязательно использую в своих будущих начинаниях.

На краю моего стола я медленно строю большой карточный домик. Геометрическая форма и количество усилий, которые я вкладываю в эту задачу, помогают мне раскрыть свое видение всевозможных сценариев.

Мой телефон вибрирует на столе, угрожая уничтожить мое творение. Я осторожно беру его и откидываюсь на спинку своего офисного кресла, чтобы проверить.

Виктор: Первая фаза операции завершена.

Кирилл: Оставайтесь в режиме ожидания до дальнейших указаний.

Виктор: Понял.

Я собираюсь положить телефон в карман, когда дверь распахивается, и на пороге появляется Саша. Ее рубашка растрепана, а лицо покрыто потом.

— Ты что, не знаешь, как стучать?

Она тяжело дышит, прежде чем выпалить:

— Твою... твою мать похитили.

— Так вот почему ты решила перестать избегать меня?

Она входит внутрь, нахмурив брови.

— Как ты можешь быть таким спокойным? Твоя мама... ее похитили посреди дороги.

— Ты следила за моей матерью, Саша?

Она сглатывает.

— Это важно прямо сейчас?

— Может быть.

На ее глаза падает темная тень, отчего они кажутся мрачными. Когда она останавливается перед моим столом, ее губы вытягиваются в странно очаровательную гримасу.

— Я знаю, что твоя мать не самый лучший человек на свете, но я говорю тебе прямо сейчас, что ее жизнь в опасности. Я видела это своими глазами, когда люди в масках врезались в ее машину, устранили ее телохранителей и похитили ее. Так что ты должен что-то сделать. Сейчас же.

— Почему я должен? Она бы ничего не сделала, если бы мы поменялись ролями.

— Тогда чем ты отличаешься от нее?

— Кто сказал, что я такой? В конце концов, она моя мать.

Выражение ее лица не меняется ни от удивления, ни от шока. Вместо этого она объявляет спокойным тоном:

— Я в это не верю.

Я встаю, и она слегка отшатывается. Посторонний человек этого бы не заметил, но я точно знаю причину этого жеста.

Она предпочитает избегать меня.

Интересно.

— Я мог бы принять меры, если ты скажешь мне, почему ты следила за моей матерью.

— Я ... пытался выяснить, с кем она собиралась встретиться.

— Я отдавал тебе приказ сделать это?

— Нет, но я думала…

— Разве я просил тебя подумать? — мой голос становится глубже, и Саша, должно быть, тоже это чувствует.

Напряжение давит на ее плечи, и она смотрит на меня, как мышь, попавшая в ловушку.

— Отвечай на вопрос, Саша. Я привел тебя сюда, чтобы ты подумала?

— Нет.

— Совершенно верно, нет. Так что откажись от привычки быть назойливой и решать проблемы, когда я не прошу тебя действовать.

— Что ж, мне жаль, что я пыталась помочь.

— Извинения отклонены.

— Тогда я беру свои слова обратно. Во-первых, это было неискренне с самого начала.

Я прищуриваюсь, глядя на ее непослушные глаза. Если бы это был кто-то другой, я бы уволил, либо застрелил его за наглость.

Но что-то в неповиновении Саши пробудило во мне уродливого зверя.

Я не хочу, чтобы она теряла его из виду. Напротив, я хочу, чтобы она была так близко, чтобы я мог обладать ею. Что ее существо сольется с моим.

Мои глаза встречаются с ее вызывающими.

— Ты настаиваешь на этом.

— Я просто не понимаю, почему я не могу помочь. Ты делал это для меня бесчисленное количество раз. Почему я не могу сделать то же самое?

Все то, что я сделал, она считает одолжением, и все это время она платила мне тем же.

Интересно.

— Карина вышла из этой игры. Если бы я хотел вовлечь ее в это дело, я бы это сделал, но я этого не сделал, потому что ее состояние не позволяет ей испытывать сильный стресс или давление.

— Я не давила на нее.

— Ты хочешь, чтобы я предположил, что ты вежливо попросила?

— Ну... почти. Но я ей не угрожала. На самом деле, это она угрожает мне телесными повреждениями каждый раз, когда видит меня.

— В следующий раз не вмешивайся или, по крайней мере, сообщи мне, когда это сделаешь.

— Я могу согласиться на второе, но я не могу гарантировать первое ... сэр.

Я не упускаю из виду, как она добавила последнее слово, подумав. У меня наверняка будет полно дел с этим делом.

— С сегодняшнего вечера и впредь ты будешь моим ночным охранником.

Она моргает, вероятно, из-за резкой смены темы.

Я собирался принять это решение с тех пор, как мы приехали в Нью-Йорк. Мысль о том, что она спит, зажатая между Максимом и Юрием, оставила у меня странный привкус во рту.

Вначале я подумывал о том, чтобы предоставить ей отдельную комнату, но это выглядело бы подозрительно. Не говоря уже о том, что у маленького засранца Максима нет никакого чувства личного пространства.

Так что лучший способ удержать ее от того, чтобы она делила постель с моими людьми, это назначить ее моим ночным охранником.

— Хорошо. Что мне делать? — спрашивает она.

— Оставайся у моей кровати, пока я сплю.

— О... эм, ты уверен, что не предпочитаешь кого-то другого... вроде Виктора?

Она снова бежит. Я вижу это по ее неуклюжему языку тела и сбивчивой речи.

— Это не просьба. Это приказ.

Она собирается сказать что-то еще, но останавливается, когда я указываю на свое творение.

— Ты знаешь, почему у карточного домика плохая репутация?

— Мы действительно говорим о карточном домике, когда твоей матери нужна помощь?

— Отвечай на вопрос, Саша. Ты знаешь почему?

Она вскидывает руки в воздух с таким напором, что у меня возникает искушение прижать ее к стене и отказаться от всех планов, которые у меня были на сегодня.

— Ну, на это требуется много усилий и концентрации, чтобы построить, но это может быть уничтожено в кратчайшие сроки.

— И да, и нет. Смотри — моя рука зависает над верхней картой. — Они сделаны из бумаги, хотя бумагу можно формировать, она все равно хрупкая.

Щелчком пальца я переворачиваю творение, на сборку которого потратил целый час.

— Слушай внимательно, Саша. Это место - карточный домик, и мне в нем не место. Я всегда буду тем, кто соберет это воедино или разрушит.

Она хмурит брови, кажется, не понимая смысла, но это нормально. Она поймёт это со временем.

Я обхожу стол, и она слегка отодвигается, сохраняя между нами безопасную дистанцию. Я поправляю очки большим и указательным пальцами, чтобы удержаться от того, чтобы не придушить ее к чертовой матери.

— Константин слышал о похищении моей матери?

— Я так думаю. Он только что говорил о неподходящем времени и тому подобном по дороге к своей машине.

— Хорошо.

— Как это хорошо?

Она идет в ногу со мной, когда я выхожу из офиса.

— Ты собираешься попросить его о помощи, чтобы спасти ее?

— Конечно, нет — я ухмыляюсь. — Герой не делится своим плащом, не так ли?

— Ты наверняка потеряешь время из-за этого. Ничего, если ты опоздаешь на собрание Братвы, которое проводится специально для тебя?

— Нет. Но все образуется.

Все, включая Сашу, пойдет по плану.

САША

Кирилл спрашивает меня, хочу ли я присутствовать при... операции по спасению его матери.

Он говорит об этом так спокойно, что я не могу не ужаснуться.

Моя реакция на его действия больше характеризует меня, чем его. Я это знаю. Я действительно, действительно хочу.

На самом деле, он был непримирим к самому себе в очень прямой манере. В армии он был строгим и неприступным, вероятно, из-за военного положения, но теперь он сбросил свою внешнюю оболочку и высвободил свое внутреннее «я».

Не то чтобы я ожидала, что он изменится, но я действительно думала, что, возможно, общение с членами его семьи заставит его вести себя по-другому.

Я и не подозревала, что они выявят его апатичную сторону.

Я сажусь на пассажирское сиденье, пока Юрий везет нас туда, где, по словам Кирилла, находится его мать. Я спросила Юрия, не приставил ли босс к ней маячок, но он только пожал плечами.

Ему не нужно было объяснять это по буквам.

В этой семье возможно все.

Я смотрю на Кирилла в зеркало заднего вида. Он сидит с непринужденной харизмой, как король. Это пугает, насколько естественно он выглядит спокойным и авторитетным, даже когда выполняет рутинную задачу, такую как листание страниц планшета.

Его длинные жилистые пальцы легко ложатся на устройство. Я не могу перестать смотреть на его руки. Тот факт, что они также могут быть использованы для разрушения, не уменьшает странного эффекта, который они оказывают на меня.

— Быстрее, Юрий — говорит он, не поднимая головы, и легкая ухмылка кривит его губы. — Мы не хотим опоздать на спасение моей дорогой мамы.

Этот человек — психопат.

Меня до сих пор трясет от сцены, свидетелем которой я стала возле шоссе. Это выглядело как что-то прямо из фильма, но в то же время настолько реалистично, что повергло меня во временное состояние шока.

Мало того, что микроавтобус открыл заднюю дверь ее машины, но потом, внезапно, они столкнули ее с дороги.

Я была уверена, что Юлия погибла в аварии, но вскоре после этого ее телохранители вытолкнули ее из машины, а люди в черных лыжных масках вырубили и отбросили на обочину дороги.

Все произошло с молниеносной скоростью и закончилось прежде, чем я успела придумать решение. Я подумывала последовать за ними, но знала, что если сделаю это, то буду все равно что мертва. Поэтому я позвонила Виктору, который сказал:

— Я позабочусь об этом, — а затем повесил трубку.

Максим был недоступен, и когда я вернулась в дом, Кирилл развалился, как скучающий король на своем троне. Он также вел себя так, как будто известие о похищении его матери не имеет никакого значения.

Мы прибываем на склад, который находится далеко от города. В поле зрения есть только несколько заброшенных промышленных зданий, их старые желто-серые цвета контрастируют с послеполуденным небом в прекрасном ужасном образе.

Я выхожу из машины, но Кирилл не двигается с места, по-видимому, поглощенный каким-то делом, которым он занимался на планшете.

Я стучу в окно, а он смотрит на меня так, словно я досадная помеха. Я мельком замечаю, что он смотрит, и мое лицо заливается краской.

Это... порно.

Срань господня.

Это то, на что он нацеливался в течение всей поездки?

Он не ведет себя взволнованно или ненормально, когда выключает iPad, бросает его на сиденье и не спеша выходит из машины.

С той же беззаботной энергией он идет к двери склада. Я догоняю его и выпаливаю:

— Разве у нас не должно быть сначала какого-то плана? У них, наверное, где-то есть снайпер. Нам действительно следовало взять с собой побольше людей. И Юрий действительно должен оставаться в машине...

Мои слова замолкают, когда он делает что-то, что заставляет меня замолчать.

Кирилл наклоняется и кусает меня за ухо. Это не лизание и не покусывание. Это прямой укус, от которого у меня по спине пробегают мурашки боли. Затем, просто так, он отстраняется.

Я чувствую, как жар приливает к моим щекам, когда хватаюсь за пострадавшее ухо.

— Что…для чего это было нужно?

— Твое молчание. — он говорит небрежно, но в его словах есть необычная резкость.

Факт остается фактом: то, что он сделал, возымело желаемый эффект, и я замолкаю. Тем не менее, я хватаю свой пистолет и осматриваю наше окружение. Мои чувства находятся в состоянии повышенной готовности, как будто мы вернулись к той миссии, которая положила конец всему этому.

Я также не могу не задумываться о повороте событий в нынешней ситуации. Они звонили ему, требуя выкупа? Так вот почему он такой спокойный?

Кирилл небрежно толкает дверь склада, даже не вытаскивая пистолет.

Я замираю у входа, когда замечаю Юлю, привязанную к стулу. Ее рот заклеен клейкой лентой. Ее обычно элегантные волосы выглядят растрепанными, а на виске виднеется засохшая кровь.

Но не она заставляет меня останавливаться и пялиться. Это мужчины рядом с ней. Виктор, Максим и еще несколько моих коллег.

Что они здесь делают?

Отправил ли их Кирилл до нашего приезда?

Нет.

Я осматриваю свое окружение, и что-то здесь определенно кажется неправильным.

Нет ни тел, ни следов борьбы, и уж точно никаких следов миссии «спасти Юлию».

Пока я стою там, ошеломленная, и медленно, но верно прокручиваю в голове то, что произошло, Кирилл подходит к своей матери.

Она дергает плечом назад в безнадежной попытке освободиться от пут.

Спина Кирилла почти полностью скрывает ее, и мне приходится сделать шаг в сторону, чтобы лучше разглядеть выражение ее лица.

— Ты через многое прошла, мама. — он говорит с пугающим нейтралитетом. — Ты даже получила травму из-за этого. Я аплодирую этой самоотверженности.

Приглушенные фразы вылетают из ее заклеенного скотчем рта, и Кирилл кивает, как будто понимает каждое слово.

— Ты поприветствовала меня с величайшей любовью, поэтому я должен выполнить свой сыновний долг и вернуть этот жест — он медленно снимает клейкую ленту, как будто намеренно желая, чтобы она чувствовала каждую секунду дискомфорта. — Чего нельзя сказать о твоем дорогом Константине. Он знал о твоем похищении и все равно пошел в дом пахана. Некоторые даже сказали бы, что твоему любимому сыну наплевать на твою жизнь или возможность твоей смерти.

— Ты грязный кусок дерьма! Я скажу Сергею, что ты все это спланировал. Если ты думаешь, что, делая это со мной, ты чего-нибудь добьешься...

Кирилл снова заклеивает ей рот клейкой лентой, убивая все слова, которые она хотела произнести.

— А теперь не напрягайся. В твоем возрасте это не рекомендуется. Кроме того, ты действительно думаешь, что Сергей поверит тебе, а не мне? Ты, кажется, забываешь, что я был ценным сотрудником организации еще при жизни моего отца. Знай свои возможности, мама — он пристально смотрит на Максима. — Отвези ее обратно домой. Убедись, что она цела и невредима.

Мой друг кивает и начинает развязывать ее, но Кирилл качает головой.

— Возьми ее просто так. Только развяжи ее, когда доберетесь до дома. Я уверен, ты поймешь, мама. Твое нытье раздражает, и я предпочитаю не подвергать своих людей ненужному стрессу.

У нее вырывается приглушенный крик, но Кирилл уже направляется к двери склада.

Юлия мечется и кричит за клейкой лентой, глаза сверкают, и все ее царственное поведение разорвано в клочья.

Я застываю от этой сцены, но только на несколько секунд. Я прихожу в себя, когда Виктор молча следует за Кириллом к машине и занимает мое прежнее место рядом с Юрием.

Я прячу пистолет, чувствуя себя клоуном. По-видимому, я единственная, кто не была в курсе этой ситуации.

— Залезай. — Кирилл выглядывает с заднего сиденья, и я чуть не вваливаюсь внутрь, прежде чем спохватываюсь.

В машине воцаряется тишина, когда Юрий набирает обороты и едет на большой скорости.

Я кладу обе руки на колени, крепко сжимая их на мгновение дольше, чем нужно. Я думаю, что даже Юрий был в курсе операции «похищение Юлии» и всего, что последовало за этим, потому что ему не давали указаний относительно нашего следующего пункта назначения, но он определенно ведет машину так, как будто точно знает, куда мы направляемся.

Оказывается, я единственная, кому Кирилл не доверяет настолько, чтобы раскрывать эти деликатные детали.

Конечно, я понимаю, что наши несколько месяцев знакомства мало что значат по сравнению с мужчинами, которые буквально выросли вместе с ним и были воспитаны Анной.

Даже Максим и Юрий, мои самые близкие друзья, сейчас чувствуют себя такими далекими. Они преданы Кириллу, а не мне.

Может быть, мои усилия принадлежать к этому кругу верности тщетны, в конце концов...

Мои мысли резко обрываются, когда большая, сильная рука обхватывает мою.

Рука Кирилла.

Я всегда замечала, какие у него большие и жилистые руки, но на самом деле чувствовать одну из них, сжимающую и уменьшающую мои собственные, это совсем другое.

Точно так же, как раньше, когда он укусил меня за ухо, он застает меня врасплох, и я не знаю, как реагировать. Однако моя внутренняя температура повышается, и мое сердце громыхает в тесноте моей грудной клетки.

Кирилл, однако, игнорирует меня. Он смотрит на передние сиденья со своим непринужденным выражением лица, даже когда держит мою руку.

Именно тогда я понимаю, что мое колено подпрыгивает, и я медленно останавливаю его. Кирилл одобрительно поглаживает тыльную сторону моей ладони. Я задерживаю дыхание, не в силах как следует вдохнуть воздух.

— Как скоро мы туда доберемся? — спрашивает он, совершенно не подозревая о сложных эмоциях, которые он пробуждает во мне.

— Через двадцать минут, — отвечает Юрий.

— Пусть будет десять.

— Да, босс — а потом он практически превращает машину в пулю.

Хотя я знаю, что Юрий обучен вождению на высоких скоростях, я все равно думаю, что мы разобьемся, когда он петляет между машинами и чуть не врезается в грузовик.

Несмотря на все это, Кирилл все еще держит руку на моем колене. Или, скорее, его рука охватывает мою, которая лежит у меня на колене. Я подозревала это и раньше, но теперь я полностью уверена. Я действительно ненавижу то, как сильно он влияет на меня своими простыми словами и присутствием.

А теперь еще и его прикосновение.

Мою кожу покалывает, и что-то внутри пытается вырваться наружу.

Тактично я хватаю его за руку другой рукой, убираю ее и незаметно отодвигаюсь на край сиденья.

Голова Кирилла наклоняется в мою сторону, загадочное выражение появляется на его лице, когда он поправляет очки на носу.

Я прочищаю горло.

— Кто-нибудь собирается рассказать мне, в чем заключается план?

— Скоро все части пазла сложатся вместе — говорит Кирилл.

— Похищение матери было частью плана?

— Да, огромного.

— Следи за своим тоном, сопляк, — предупреждает Виктор с пассажирского сиденья, фиксируя на мне свой фирменный взгляд.

Машина останавливается перед большими металлическими воротами. На мгновение все замирают, вероятно, их разглядывают камеры. Затем ворота со скрипом открываются, и Юрий въезжает на территорию огромного поместья.

К тому времени, как мы подъезжаем к кольцевой подъездной дорожке особняка, меня вот-вот вырвет от укачивания. А у меня никогда такого раньше не было.

Мы выходим из машины, которая припаркована позади дюжины других. Мы находим людей Константина, радостно болтающих с другими охранниками, вероятно, с Паханом.

Заметив Кирилла, они прекращают разговор и уступают ему дорогу. Только двум охранникам разрешается сопровождать его внутрь. Поскольку Юрий остается у машины, я следую за Виктором и Кириллом в большой зал.

Это место даже более величественно, чем дом семьи Морозовых, и это о чем-то говорит, поскольку тот особняк выглядит по-королевски.

Этот, однако, выглядит более мрачно. В вестибюле висит огромная картина, изображающая войну между ангелами и демонами. Кровь разбрызгивается по всему изделию, а ужасные выражения лиц прорисованы в леденящих душу деталях. Я почти слышу ужасающие визги мифических существ.

Большой мужчина со стоическим выражением лица, таким же, как у Виктора, открывает двойные двери в конференц-зал.

Кирилл входит внутрь, даже не кивнув.

Мы с Виктором следуем за ним, затем останавливаемся, когда он это делает.

Столовая украшена столом в золотой тематике, огромной люстрой и канделябрами на камине.

Но атмосфера не является ни приветливой, ни радостной.

Мужчины, присутствовавшие на похоронах, сидят вокруг стола. Во главе стоит Пахан, большой босс, и тот, кто командует, Сергей.

Владимир и Адриан сидят справа и слева от лидера соответственно.

Потом есть Игорь и Михаил. Старомодные и старшие поколения.

Рядом с Михаилом сидит Константин с самодовольным видом, с ухмылкой на губах, как будто он уже победитель.

На противоположной стороне сидит... женщина. Блондинка, серьезная и с элегантностью, исходящей от ее невыразительного лица.

Я видела ее с Сергеем на похоронах. Максим сказал, что она его внучатая племянница и внучка предыдущего пахана.

У нее нет мнения о работе по поводу операции, но поскольку она поднимается по карьерной лестнице в законном фронте организации, V Corp, у нее есть право голоса.

За каждым членом клуба стоят два охранника, таких как Виктор и я.

— Ты опоздал, — объявляет Владимир своим громким голосом.

— Мы что, для тебя шутка, Морозов? — Добавляет Михаил обвиняющим тоном.

Игорь кивает.

— Это неуважение не только к нам, но и к самому пахану. Выглядит не очень хорошо для твоего заявления быть частью организации.

Кирилл поправляет очки на носу средним и безымянным пальцами, нисколько не смущаясь.

— Я приношу извинения за задержку, но у меня была веская причина.

Он достает свой телефон и показывает им фотографию Юлии, связанной, истекающей кровью и едва приходящей в сознание.

— По дороге сюда я получил эту фотографию своей матери, и я должен был поехать и спасти ее. Сейчас она в целости и сохранности вернулась домой. — он смотрит на Сергея. — Я не верю, что достоин какой-либо должности в Братве, если я предам своих. Если я не могу защитить свою семью, как я могу защитить более крупную организацию?

Игорь поворачивается к Константину, улыбка которого исчезла.

— Это правда?

— Я не знал, что ее похитили.

— О, да, ты это знал. Ты получил то же самое изображение, не так ли? — Кирилл показывает сообщение в верхней части письма. — Если бы ты мог подтвердить свое присутствие по электронной почте, то ты наверняка видел эту фотографию. Единственная разница в том, что ты предпочел проигнорировать это.

— Ты — Он встает и снова падает обратно под всеобщим молчаливым пристальным взглядом.

— Я приношу извинения от имени моего брата, — продолжает Кирилл своим безмятежным тоном. — Он еще слишком молод и еще не понимает ценности семьи.

— Это ты уехал в Россию! — обвиняет Константин.

— По приказу отца. Как я уже сказал, семья.

— Роман упоминал, что отправил Кирилла в Россию для дальнейшего обучения — говорит Игорь.

Выражение лица Кирилла остается нейтральным, несмотря на то, что он знает, что это не так.

Я не удивлена, что его отец лгал своим друзьям. Он не был похож на человека, который хотел бы афишировать, что его авторитету бросают вызов. Так что вполне вероятно, что он заставил их думать, что отъезд в Россию был частью его плана.

В конце концов, судя по завещанию и секретным материалам, которые он оставил Кириллу, он всегда считал его своим единственным наследником.

Сергей кладет руку на стол, и всеобщее внимание переключается на него. Больше они не обмениваются ни словом, и тяжелая тишина цепляется за напряжение в комнате.

— Я разочарован твоим неподобающим поведением, Константин — говорит он медленной, сдержанной речью.

Когда младший из братьев Морозовых начинает говорить, Сергей поднимает руку, фактически заставляя его замолчать.

— Тем не менее, мы обещали провести голосование, и мы проведем его. Те, кто за то, чтобы Кирилл присоединился к нашему столу, поднимите руку.

Игорь делает это первым, за ним следуют Владимир, Адриан и женщина.

И, наконец, сам Сергей.

Когда он поднимает руку, Михаил делает то же самое, хотя и неохотно.

Лицо Константина краснеет, совсем как у его матери чуть ранее. Все, что он может делать, это наблюдать, как Кирилл рушит его тщательно выстроенные планы, на разработку которых он, вероятно, потратил годы.

— Нам даже не нужно будет ждать Дэмиена — говорит Сергей. — Добро пожаловать, Кирилл. Константин, я ожидаю, что ты поддержишь своего брата в дальнейшем. Ты можешь откланяться.

— Но...

— Сейчас. — В голосе Сергея есть нечто такое, что не подлежит обсуждению, и младшему Морозову ничего не остается, как последовать за ним.

Как только за ним закрывается дверь, Кирилл занимает место своего брата.

— Я приношу извинения за его поведение. Ему еще предстоит пройти долгий путь.

— Действительно, — говорит Владимир. — Я надеюсь, ты будешь держать его в узде, как и обещал.

Кирилл кивает.

— У вас есть мое слово.

О, я понимаю.

Кусочки головоломки начинают вставать на свои места.

У Кирилла уже был план А и план Б. Первым из них было похищение его матери и попытка воззвать к чувству верности и семьи Сергея.

Но если это каким-то образом пойдет не так, у него уже был наготове план Б. Владимир и, скорее всего, Адриан и Игорь. Должно быть, он заключил какие-то тайные сделки, чтобы они проголосовали за него, а не за его брата.

Я смотрю на его спину со своего места позади него.

Это мужчина…на другом уровне.

И я искренне рада быть на его стороне. Я бы не выжила, если бы был его врагом.

Я начинаю верить, что он действительно имел в виду то, что сказал. Это не просто амбиции.

Кирилл хочет мира, не заботясь о том, кого ему придется растоптать на своем пути.

Я внимательно слежу за этой встречей. Кирилл рассказывает им, как он улучшит наследие своего отца, и даже дает им слово относительно процента прибыли, которого они могут ожидать от него в это же время в следующем году.

На сто процентов. Ни хрена себе.

К концу встречи все смотрят на него через новую призму. У него божественное присутствие, которое требует, как внимания, так и усталости.

Некоторые опасаются — Михаил, Владимир и Рай. Другие благодарны — Сергей и Игорь.

Единственный, кто остается нейтральным на протяжении всей встречи, — это Адриан.

На лице Кирилла нет чувства победы, когда мы выходим из столовой и направляемся к входной двери. Никакого ощущения успеха или праздника. Он с самого начала знал, что таков будет результат. Его уровень разработки стратегии не от мира сего.

Когда мы уже собираемся сесть в ожидающую нас машину, к нам подходит высокий мускулистый мужчина. Его рубашка едва застегнута, а волосы выглядят так, будто он только что встал с постели. Но, несмотря на его общий растрепанный вид, он совсем не такой. В его серо-зеленых глазах таится зловещая искорка. Это выражение я видела на лицах солдат, которые вступали в армию из-за жажды крови.

Когда он оказывается на расстоянии вытянутой руки, я проскальзываю перед Кириллом, прижимаю руку к его груди и говорю своим самым глубоким, мужественным тоном:

— Отойдите.

Смертельное выражение лица мужчины падает на мою руку.

— Почему, разве ты не крутой маленький засранец?

Он начинает с легкостью выкручивать мою руку, но я выскальзываю и ухитряюсь схватить его руку, а затем заворачиваю ее ему за спину. Но прежде чем я успеваю это сделать, он разворачивается и бьет меня кулаком в лицо, отчего я отлетаю к колонне.

Дыхание вырывается из моих легких, и я несколько раз кашляю, чувствуя, как синяк удваивает размер моего лица.

На самом деле, я не чувствую своего лица. И почему земля такая туманная?

— Как я и говорил — я слышу, как новоприбывший говорит Кириллу. — Это из-за тебя меня разбудили так рано? По-моему, ты не выглядишь таким уж особенным. Ты уверен, что ты не должен быть бухгалтером...

Последнее, что я вижу, это кулак Кирилла, соприкасающийся с лицом мужчины, прежде чем мой мир становится черным.

САША

Низкая боль начинается в задней части моего черепа, а затем распространяется по всему позвоночнику. Однако боль меркнет по сравнению с той сценой, что предстает передо мной.

Я стою на огромном белом поле, застыв на месте, а тяжелый снег осыпает мое пальто и волосы.

Когда я опускаю взгляд, Майк смотрит на меня с кровавыми слезами в глазах. Вид ужасный в остальном белом окружении.

Я пытаюсь дотянуться до его маленького личика и вытереть кровь, но не могу пошевелиться.

Его маленькие ручки хватаются за мое пальто, когда он шепчет пугающе навязчивым тоном:

— Спаси меня, Саша.

Я вздрагиваю, просыпаясь, тяжело дыша, когда пот покрывает мою кожу.

— Мишка... — Бормочу я, затем лихорадочно изучаю свое окружение. Нет никаких признаков того, что мой маленький кузен волшебным образом появится и одарит меня своей липкой улыбкой, которая сделает все лучше.

Вместо этого я оказываюсь в знакомой минималистичной спальне. Я смотрю вниз и вижу, что на мне свободная футболка вместо белой рубашки и пиджака.

— Ты сама на себя не похожа, Саша.

Я медленно сажусь, прислонившись к изголовью кровати, и меня встречает Кирилл в своем строгом черном костюме. Единственное отличие от предыдущего заключается в том, что он снял пиджак и закатал рукава рубашки до локтей, открывая поразительные татуировки, вьющиеся по его сильным предплечьям и дразнящие жилистые руки.

Когда я начинаю говорить, сильная боль распространяется по всей левой стороне моего лица, и я морщусь.

— Не заставляй. Я же говорил тебе, что ты выглядишь по-другому — он говорит своим фирменным небрежным тоном, но я также чувствую скрытую резкость в его словах, которую я не могу истолковать.

— Я потеряла сознание ... после того, как меня ударили по лицу?

— Пока ты бегала от недостатка сна и еды — он берет поднос с тумбочки и ставит его мне на колени. — Кроме того, тебя ударил не кто попало. Это был Дэмиен.

— Последний член организации?

Он кивает.

— И ты просто ударил его в ответ?

— Как будто он ударил тебя, да.

— Но я была неправа.

— Только потому, что ты остановила его, не значит, что ты была неправа.

Я сажусь прямее в кровати, сверх чувствуя, что матрас подо мной колышется.

— Это вызовет у тебя проблемы?

— Учитывая, что он смеялся как маньяк после того, как я чуть не сломал ему нос, я бы сказал, нет. Но опять же, кто знает, с таким сумасшедшим ублюдком, как он.

— Может быть, если ты извинишься...

— Чепуха — обрывает он меня. — Ешь. Анна приготовила это для тебя.

— Она... сделала? Я думала, она меня ненавидит?

— Она не ненавидит тебя.

— Я ей просто не нравлюсь?

— Эта неприязнь в настоящее время приостановлена, так как она узнала, что ты была без сознания из-за того, что защищал меня.

Фу. Теперь она и все остальные, должно быть, называют меня слабаком, с которым нужно нянчиться.

— Разве это не твоя комната? — осторожно спрашиваю я, снова проявляя повышенную бдительность к своему окружению и, особенно, к мужчине, стоящему рядом со мной. Не помогает и то, что простыни пахнут им, и мне приходится зарываться в них пальцами, чтобы удержаться от того, чтобы поднести их к лицу и вдохнуть.

— Это впечатляющие навыки дедукции — говорит он с ноткой веселья.

— Ты мог бы просто позволить парням отвести меня в пристройку.

Тень омрачает его светлые глаза, а тон становится убийственным.

— Если под этим ты подразумеваешь, что тебя устраивает, когда парни узнают о твоем истинном поле, тогда мы можем сделать это прямо сейчас.

— Я... я не это имела в виду.

— Тогда будь благодарна и заткнись на хрен.

Мои плечи выпрямляются, и жар разливается по моей коже.

— Ты не должен говорить со мной в таком тоне. На самом деле, я бы предпочла, чтобы ты этого не делал. У меня была только забота о твоем имидже. Я не хотела, чтобы ты выглядел странно из-за того, что привел охранника в свою комнату, но, возможно, я слишком много думала.

— Так и есть. Пока у меня есть власть, никто не смеет сомневаться в моем выборе. Так что позволь мне побеспокоиться о своем имидже и поесть, Саша. Я не буду просить в третий раз.

Я прищуриваю глаза.

— И что ты собираешься делать, если я не соглашусь?

Быстрым движением он ставит тарелку обратно на тумбочку, а затем почти поднимает меня. В мгновение ока он занимает мое прежнее место на матрасе и сажает меня к себе на колени.

Я теряю дар речи на секунду дольше, чем нужно, когда меня раздавливают твердые мышцы его бедер и груди. Он обнимает меня за спину и кладет руку мне на бедро, затем берет поднос.

— Я... пошутила. Я могу поесть сама.

— Может быть, ты и шутила, но я точно не шутил. Я же сказал тебе, что больше спрашивать не буду. Он набирает полную ложку супа и прижимает ее к моим губам. — Открой.

Я не хотела, но мои губы дрожат. Война разгорается внутри меня, когда я окружена его редким теплом и его ароматом.

Черт возьми, как хорошо он пахнет весь день. Каждый день.

И теперь, когда он так близко, я вынуждена дышать им вместо воздуха.

— Отпусти меня — бормочу я, едва слыша собственные слова.

— Открой свой рот. Я не буду просить в третий раз.

Я позволяю своим губам приоткрыться, хотя и не хочу этого. В то же время я бы предпочла не узнавать, что он сделает, если я не подчинюсь.

Кирилл — это сила природы, с которой нельзя считаться. Я знаю, потому что видела его в действии, и его сдержанность пугает меня до чертиков.

Досадно, однако, что я также нахожу себя странно очарованной его ненормальным умом.

Он засовывает ложку в рот, но я не чувствую вкуса еды. Это невозможно, когда все мои чувства находятся в заложниках у этого... загадочного мужчины.

Акт кормления другого человека должен быть нормальным или, по крайней мере, не настолько важным, чтобы вызывать такое невыносимое напряжение. Однако, из-за того, кто такой Кирилл, это совсем не так.

Это также связано с положением, в котором я нахожусь.

Каждое его движение источает удушающий контроль, и я безнадежно запутываюсь в его паутине. Я смотрю на свои руки в отчаянной попытке рассеять напряжение, которое затягивается вокруг моей шеи, как петля.

— Эм... поздравляю — говорю я тихим голосом.

Кирилл кладет мне в рот еще одну ложку супа.

— С чем?

— Получение должности в качестве замены твоего отца.

— Ты так говоришь, как будто была вероятность, что я этого не сделаю — он приподнимает бровь. — Ты сомневалась во мне, Саша?

Дрожь проходит через меня, как каждый раз, когда он произносит мое имя. Это особенно раздражает, когда он делает это таким редким, веселым тоном.

— Да, но только до тех пор, пока я не узнала, что у тебя было два плана, чтобы получить эту должность.

— Два плана?

— Первый — это сыграть героя, спасшего твою мать, и тонко подчеркнуть, что Константин не является сыном. Второй - покупка голосов на случай, если первый план не сработает.

— Вот тут ты ошибаешься — он проводит пальцем по уголку моих губ, чтобы что-то стереть, но его пальцы задерживаются там на секунду дольше, чем нужно, чувствуя себя невыносимо чувственно. — Было не только два плана, их было три.

— А какой третий?

— Избавление от Константина.

— Ты... планировал убить собственного брата?

— Избавиться от него не обязательно означает убить его. Я более изобретателен.

Я была неправа. Кирилл не только опасен. Он буквально представляет угрозу.

Я слегка поворачиваюсь в его сторону.

— Разве ты не боишься иметь всех этих врагов?

— Ничего великого никогда не было достигнуто, если иметь только друзей — он снова гладит мой рот, но на этот раз его большой палец надавливает на мою нижнюю губу, пока она не начинает пульсировать под его прикосновением.

Мое осознание веса его руки на моей спине и бедре усиливается. Но самое главное, я не могу игнорировать растущую выпуклость на моей заднице.

Чем больше он гладит и нажимает на мою губу, тем сильнее становится его эрекция. Холод пробегает по моему позвоночнику и проникает до мозга костей.

Мое лицо горит, как и шея, несмотря на мои попытки держать свою реакцию под контролем.

Это первый раз, когда он так явно прикасается ко мне с того дня во время снежной бури, когда я была ранена. Может быть, это потому, что я думала, что это никогда больше не повторится, но теперь, когда это произошло, мое тело оживает вопреки мне.

— Ты покраснела, Саша?

Я пытаюсь сглотнуть, но комок застревает у меня в горле, поэтому я просто качаю головой один раз.

— Твоя кожа выглядит красной.

— Это потому, что…Мне жарко.

— Так и есть.

Мое сердце бьется так сильно, что я удивляюсь, как оно не выпрыгивает из своих оков и не падает к его ногам.

— Ч-что?

— Что?

Я не могу этого сказать. Я хочу, но просто не могу. Он только что назвал меня горячей. Я слышала это, но я не уверена, реально ли это или моя голова играет со мной злую шутку.

— Что ты делаешь, Кирилл? — спрашиваю я вместо этого, наконец-то озвучивая мысли, которые крутились у меня в голове.

Он ставит поднос на тумбочку. Вот тогда-то я и замечаю, что с меня хватит. Может быть, я уже давно закончила, но я ничего не помню о еде.

Он кладет свою большую руку мне на бедро, вызывая волну шока через тонкий материал его рубашки.

Его ледяные глаза пожирают мое лицо в течение одной секунды.

Два.

Три.

— Я пытаюсь решить, трахать тебя или нет.

Я задыхаюсь от собственного дыхания, и любые логические мысли, кажется, вылетают в окно.

— Ты...что?

— У тебя нет проблем со слухом, так что прекрати вести себя так, как ведешь себя, — его свободная рука гладит мою щеку, затем медленно движется к моему рту. — Я хотел трахнуть тебя с тех пор, как мы были в той деревне. Я подумывал о том, чтобы положить тебя на землю, раздвинуть твои ноги и взять то, что я хотел. Я фантазировал о том, как оставляю свои следы на этой полупрозрачной коже и не позволяю им исчезать. Я представлял, как беру тебя снова и снова, пока ты не закричишь и не заплачешь, умоляя о большем.

Мое тело обмякает, прижимаясь к его телу, когда моя температура достигает точки кипения. Мои уши горят и покалывают, умоляя о большем.

Но это не единственное место, которое пульсирует с каждым спокойным словом, слетающим с его губ. Между ног пульсирует, и мне приходится сжать ноги. Небольшое смещение заставляет мою задницу касаться его массивной эрекции.

Я замираю, так боясь дышать, что делаю это только небольшими порциями.

— Хотя это так заманчиво — раздвинуть твои ноги и трахнуть тебя, но я не буду. Ты знаешь почему?

Я качаю головой, безуспешно пытаясь игнорировать всепоглощающее чувство разочарования, которое охватывает меня.

— Кажется, я не могу понять тебя ...пока, и я не связываюсь с возможными врагами.

— Я... не твой враг. — Если бы это было так, я была бы давно мертва.

Он прищуривает глаза.

— Ты что-то скрываешь, или возможно, некоторые вещи. Я ни на секунду не поверю, что ты следовала за мной вест пусть из России только для того, чтобы сделать карьеру телохранителя.

— Тогда почему ты позволил мне увязаться за тобой?

— Я же сказал тебе. Потому что ты будешь у меня под рукой.

— Держи своих врагов поближе, да?

— Что-то вроде этого — он опускает кончики пальцев на мое бедро. — Мы можем исправить эту ситуацию, если ты признаешься.

— Ты не священник, с чего бы мне тебе исповедоваться?

— Нет, это не так. Но я могу быть твоим отцом на Небесах.

— Я отказываюсь— я начинаю отталкивать его руку, но с таким же успехом я могла бы сдвинуть гору.

— Не будь упрямой. Я знаю, что ты хочешь меня, Солнышко. Ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не смотрю, и тебе даже становится жарко и беспокойно. Я чувствую запах твоего возбуждения прямо сейчас. Если я просуну руку тебе между ног, я тоже это почувствую.

— Какая жалость, я тоже не связываюсь с врагами — на этот раз, когда я толкаю его руку, он отпускает меня.

Мне удается нормально дышать только тогда, когда я вскакиваю с кровати и встаю на безопасном расстоянии от монстра в сшитой на заказ одежде.

— Если тебе ничего не нужно — я киваю и разворачиваюсь, едва сдерживая желание побежать к двери.

— Беги сколько хочешь, Саша, но в один прекрасный день ты признаешься, и я вознагражу тебя.

Я оставляю попытки выглядеть стойко и срываюсь на бег.

Если я откажусь иметь дело с этими мучающими меня чувствами, они ведь исчезнут, верно?

САША

Три дня спустя у меня исчезает синяк от удара Дэмиена, и напряжение в доме поднялось на ступеньку выше.

Юля всегда смотрит на Кирилла так, словно хочет его задушить, что неудивительно, учитывая, что он действительно похитил ее.

Константин действовал хитро и неоднократно уходил на встречи. Юрий сказал мне, что потеря влияния отца не означает, что он вышел из игры. У него все еще есть влияние матери, и он будет использовать его в полную силу.

Карина то и дело выходила из своей комнаты, чтобы посмотреть на меня или своего брата, как последняя мерзавка, а потом убегала обратно в свое убежище и захлопывала дверь.

Я? Я стараюсь избегать Кирилла так, как будто от этого зависит моя жизнь.

Чтобы не смотреть ему в глаза и не думать об ощущении его тела под моим, мне требуется каждая унция моей профессиональной силы воли. Его пальцы на моих губах. Его рука обхватывает мое бедро. Его эрекция под моей задницей.

Его дыхание, его запах, его тепло. Все.

Это невозможно забыть. Я даже толком не попробовала, но все равно хочу большего.

И еще больше.

И еще... еще.

Но я не могу. Не могу.

Как бы меня ни соблазнял Кирилл, как бы ни было трудно сдерживать это пламенное, необычное влечение, это именно то, что я сделаю.

Он опасен для всего, что я пытаюсь построить. Я солгала, когда сказала, что он не был моим врагом. В конце концов, он сын Романа Морозова, и в зависимости от причастности этого человека к убийству моей семьи он может стать моим врагом.

Последние пару дней я активно изучала систему безопасности особняка. Несмотря на то, что я ненавидела использовать Максима, я должна была узнать, как все здесь работает. Камеры, сигнализация, охранники, отвечающие за наблюдение.

Самое интересное, что мне удалось выяснить, это то, что ни в спальнях, ни в кабинете нет камер. Если мне каким-то образом удастся проникнуть туда, не выглядя подозрительно на камерах в холле, я смогу получить некоторую информацию.

Я и раньше бывала в офисе, но только когда там были Кирилл и Виктор.

У большинства ящиков есть ключи, которые Кирилл сменил на защиту паролем. Сейф защищен от отпечатков пальцев, поэтому открыть его может только Кирилл. Впрочем, это не имеет значения, потому что я не думаю, что Роман считал свою связь с моей семьей достаточно секретной тайной, чтобы прятать ее в сейфе.

Вероятно, он думал обо всем этом испытании как о чем-то тривиальном. Черт возьми, я должна быть готова к тому, что он счел это настолько незначительным, что не оставил никаких записей.

Но я не узнаю, пока не попробую.

Стараясь ступать спокойно, я иду по коридору, ведущему в кабинет, затем стучу в дверь и пытаюсь ее открыть.

Заперто.

Конечно, это так.

Тем не менее, я остаюсь там на мгновение, обдумывая лучший и быстрый способ взломать замок, не вызывая подозрений.

— Тебе что-нибудь нужно?

Я вздрагиваю, но незаметно успокаиваюсь и поворачиваюсь лицом к серьезному существованию Виктора.

— Я искал Босса.

Виктор приподнимает бровь.

— Перед закрытой дверью?

— Я подумал, что, может быть, он внутри. Я постучал.

Он остается бесстрастным, и мне требуется вся моя сила, чтобы не ерзать. Клянусь, он делает это нарочно, просто чтобы посмотреть, как я корчусь.

Но мы больше не в армии, и он не мой непосредственный начальник. Я вздергиваю подбородок, но это никак не меняет его неприветливых черт.

— Босс спрашивает тебя на тренировочной площадке. Сейчас же.

Лучший способ заставить меня забыть о присутствии Виктора? Его глупый босс. Вот и закончилась моя попытка избежать встречи с ним еще на один день.

— Он сказал, почему?

— Нет. — затем он начинает удаляться широкими шагами.

Я корчу рожу ему в спину. Он резко оборачивается, и я притворяюсь, что трогаю свои волосы.

— Шевелись, Липовский.

— Я предпочитаю Саша или, по крайней мере, Александр.

— А я предпочитаю, чтобы ты не говорил без крайней необходимости, но мы не всегда получаем то, что хотим.

Мудак.

Я следую за ним на тренировочную площадку возле одного из пристроенных домов. По сути, это гигантский тренажерный зал, пристроенный к крытому бассейну, сауне и клинике. У охранников здесь есть все, чтобы изо дня в день оставаться в форме.

Нет необходимости спрашивать Виктора о местонахождении Кирилла. Я замечаю его в центре боевых ринг, наблюдающего за матчами критическим взглядом. Он в своих обычных черных брюках и белой рубашке на пуговицах, закатанной до локтей. Он выглядит задумчивым, скрестив руки на груди, а очки сидят у него на носу, придавая ему опасный вид.

Вот почему я стараюсь избегать его с той ночи. Черт, я пыталась свести к минимуму наше время наедине с тех пор, как он узнал мой настоящий пол. Я просто не могу перестать смотреть на него в тот момент, когда вижу его. Моему странному чувству не видно конца, когда он рядом.

Заметив меня, Кирилл останавливается, и я тяжело сглатываю, прежде чем шагнуть к нему с притворной уверенностью. Я нахожу убежище в звуках борьбы других охранников и в том факте, что мы с Кириллом не одни, так что ничего смешного случиться не может.

Он ступает на одно из секционных колец на полу, и я следую за ним внутрь.

Мои ноги останавливаются перед ним, и мне приходится поднять глаза, потому что он невероятно высокий.

— Вы спрашивали обо мне?

— Да. — он распускает руки, позволяя им упасть по обе стороны от него. — Это следующий шаг твоего обучения.

— Следующий шаг?

— Ты же не думал, что обучение, которое ты получил в лагере, было концом всего этого, не так ли? Это было просто укрепление мышц. — он машинально пробегает по мне взглядом, который ощущается как огонь. — Тебе еще предстоит пройти долгий путь.

— Это... потому что удар Дэмиена лишил меня сознания?

— Это потому, что он смог нанести удар, когда ты должен был его задержать. Ты хороший снайпер, но у тебя не всегда будет при себе оружие. В случае рукопашного боя ты окажешься в крайне невыгодном положении и, возможно, погибнешь за считанные секунды. Нам нужно это исправить.

— Что это за тренировка такая?

— Все просто — он подзывает меня двумя пальцами. — Ударь меня.

— Я... могу это сделать?

— Нет, но ты можешь попробовать.

— О чем вы говорите? Конечно, я могу ударить тебя.

Легкое подергивание приподнимает уголок его губ.

— Тогда попробуй.

— Что я получу, если мне удастся это сделать?

— Любая награда, которую ты выберешь.

— Ты недооцениваешь меня, не так ли?

— Может быть, это ты себя переоцениваешь — он снова манит меня к себе.

— Один удар, верно? Куда угодно?

— В лицо.

— Мне бы не хотелось портить красивые черты лица.

Редкая ухмылка изгибает его губы.

— Ты находишь меня красивым?

Черт.

— Это... здравый смысл.

— Угу. Не волнуйся, Саша. Ты ничего не сделаешь с моими красивыми чертами лица. А теперь ты собираешься стоять там весь день?

Я не теряю времени даром и бросаюсь на него. Он не только уклоняется, но и бьет меня в спину, с легкостью опрокидывая на мат. Боль пульсирует внизу живота и в спине, но мне удается снова встать. Кирилл остается на месте, выражение его лица спокойное, как у монаха.

Ладно. Я не думала, что это будет легко, но опять же, хотя я лично была свидетелем того, что Кирилл был отличным снайпером, я мало что знаю о его боевых навыках. Он действительно прижал меня к стене, когда я пыталась защитить его от Карины. Он также ударил Дэмиена, а это значит, что у него действительно есть сила.

Он просто предпочитает не показывать этого.

— Еще раз — еще один жест двумя пальцами.

Это движение начинает меня бесить.

Я собираю все свои силы и мчусь к нему на полной скорости. Мои ноги подкашиваются подо мной, и я оказываюсь на земле с более болезненным стуком, чем раньше.

На этот раз он даже не позволил мне приблизиться. Я смотрю на его нейтральное выражение лица, и теперь я действительно хочу нанести ущерб этим чертам.

— Еще раз.

Я встаю на дрожащие ноги и сбрасываю куртку, выбрасываю ее с ринга, затем закатываю рукава рубашки. Лицо Кирилла остается прежним. Неподвластное времени и лишенное эмоций. Это не меняется. Никогда я издаю боевой клич и поднимаю кулак, никогда пытаюсь ударить его, и уж точно не когда он швыряет меня на землю.

Снова, и снова, и снова.

Прошел час, а мне так и не удалось прикоснуться к нему, не говоря уже о том, чтобы ударить его. Моя рубашка прилипает к спине от пота. Я дышу так тяжело, что почти хриплю, и мои органы чувствуют себя перестроенными из-за количества ударов, которые я получил. Он не делает этого таким образом, чтобы нанести непоправимый ущерб, но он настолько тверд в своих методах подчинения, что я чувствую каждый из них.

Другие охранники окружают нас, закончив свои индивидуальные тренировки.

— У тебя есть это, Саша! — голос Максима доносится из-за моей спины.

Я смотрю в его сторону и показываю ему поднятый большой палец. У Юрия, который стоит рядом с ним, нет такого же ободряющего выражения лица. Он качает головой, как бы говоря мне сдаться. Что никто здесь не может справиться с Кириллом. Но в том-то и дело. Я просто отказываюсь сдаваться.

— Еще раз — на этот раз в тоне Кирилла слышится резкость. Больше, чем обычно.

Когда я иду на него, он чуть ли не отправляет меня в полет через ринг. Коллективное «Ах» исходит от моих коллег, когда боль взрывается по всему моему боку.

Черт.

— Еще раз.

Я пытаюсь встать на нетвердые ноги, но даже я понимаю, что едва держусь на ногах. Борьба и нанесение ударов невозможны. Мы так долго занимались этим, а мой кулак никогда не соприкасался ни с одной частью его тела, не говоря уже о лице.

Черт возьми, он даже не выглядит усталым или как будто он приложил какое-то количество энергии.

Черт возьми. Это так неловко.

— Сэр, вы не можете войти внутрь — настойчивый голос Виктора гремит в пространстве.

Я не уверена, должна ли я быть встревожена или благодарна за то, что меня прервали. Если не считать того, что Рулан и его люди погибли, я не ощущала такой срочности, как сейчас.

Даже Кирилл, который не менял выражения лица все время, пока избивал меня ради спортивного интереса, становится выше, внушительнее и крупнее, чем в жизни. Переводя дыхание, я бросаю быстрый взгляд на новоприбывшего.

Это не кто иной, как Дэмиен. Совсем один.

Как отметил Максим, найти кого-либо из лидеров Братвы, которые передвигаются самостоятельно практически невозможно. Во-первых, попытки убийства реальны.

Во-вторых, они, как правило, не хотят умирать.

В-третьих, и это самое главное, наличие телохранителей - самое логичное и безопасное решение.

Я начинаю по-настоящему верить, что у Дэмиена что-то не все в порядке, потому что он пришел один. Я сомневаюсь, что Виктор и другие смогли бы остановить его охранников, если бы они появились. Обычно телохранители, особенно из ближнего круга, готовы умереть за своих боссов.

Дэмиен поворачивается лицом к Виктору.

— Ты. Прекрати следовать за мной, как гребаный потерявшийся щенок, пока я тебя не пнул.

Виктор не отвечает, но смотрит на Кирилла.

— Мне очень жаль, босс. Я не мог остановить его.

— Бла-бла-бла — Дэмиен скользит перед Кириллом с маниакальной ухмылкой. — Привет, ублюдок.

— Потрудись объяснить причину твоего нежелательного присутствия? — Прямо спрашивает Кирилл.

— Теперь я понимаю, кто научил твоих охранников чувству гостеприимства. Должен сказать, ноль баллов из пяти, категорически, блядь, не рекомендуется.

— Все еще не ответ на мой вопрос.

Дэмиен отталкивает меня с дороги.

— Ты, красавчик, убирайся отсюда.

Он только что назвал меня симпатичным мальчиком?

Кирилл не двигается, но кажется, что он становится еще более пугающим одним своим суровым взглядом. Однако, когда он говорит, его голос звучит абсолютно собранно.

— Дэмиен. У тебя есть ровно три секунды, чтобы сказать мне, почему ты здесь, прежде чем я вышвырну тебя вон. Один... три.

Дэмиен ухмыляется и округляет глаза.

— Почему же еще? Чтобы сражаться. конечно.

— Что заставляет тебя думать, что я хочу тратить свое время на борьбу с тобой?

— Ты, должно быть, издеваешься надо мной, черт возьми. Ты дрался с бесполезным красавчиком, который не может нанести удар, чтобы спасти свою гребаную жизнь, и ты называешь борьбу со мной пустой тратой времени? Какого, я не могу не подчеркнуть это, хуя ты возишься?

— Я отказываюсь — Кирилл протискивается мимо него и направляется к дому.

Дэмиен следует за ним.

— Давай, ты же знаешь, что хочешь этого.

— Нет, я не знаю.

— Что, если я заплачу тебе?

— Не интересно.

— А что, если мы на что-нибудь поспорим?

— Все еще не заинтересован.

— Даже на прибыль?

Кирилл бросает на него косой взгляд.

— Откуда ты вообще знаешь значение этого слова?

— Честно говоря, мне на это наплевать, но я хорош в этом, и я знаю, что ты понимаешь его ценность.

Кирилл продолжает идти, ничего не говоря. Дэмиен следует за ним внутрь, выглядя таким довольным собой.

— Ты в порядке, Саша? — Максим обнимает меня за плечи в братском объятии, заставляя перестать пялиться на дом.

— Э-э, да. Вроде того.

— Если это тебя хоть как-то утешит — Юрий подходит с другой стороны и хлопает меня по спине. — Никто из нас не может победить Босса. Он просто... сделан из камня.

— Да, не переживай, Саша, — говорит другой охранник.

— Ты довольно хорошо выстоял перед его инопланетной выносливостью — говорит еще один.

Все они либо похлопывают меня по плечу, либо треплют по волосам, либо хлопают по спине. Последнее наносит больший вред моему ноющему телу, но я улыбаюсь сквозь это. Внезапно все смущение и слабость, которые я чувствовала ранее, постепенно исчезают. Я не так давно знаю этих ребят, но они медленно, но верно стали для меня как семья.

— Давай принесем тебе что-нибудь поесть — Максим и Юрий тащат меня в направлении кухни.

— Дэмиен действительно здесь только для того, чтобы драться? — спрашиваю я Максима. — Или у него есть скрытый мотив?

— Я задавался тем же вопросом, — задумчиво говорит Юрий. — Если бы это был кто-то из других членов Братвы, я был бы уверен, что они были здесь, чтобы шпионить, но, согласно данным, которые я собрал о Дэмиене, я почти уверен, что он действительно здесь, чтобы сражаться после того, как он испытал силу Босса на днях.

— Да, — добавляет Максим. — Я собираюсь высказать дикое предположение и сказать, что он недостаточно искушен, чтобы быть шпионом.

— Однако он мог сделать это неосознанно — говорит Юрий, и тон его голоса меняется. — В организации нет абсолютно надежных людей. Они все хотят быть на вершине, чего бы это ни стоило.

В том числе и Кирилл.

Он возглавляет список людей, которые использовали бы любые методы для достижения своей цели. Может быть, он тоже начал влиять на меня, потому что с тех пор, как он попросил меня ударить его и сказал, что вознаградит меня чем угодно, я думала о важной должности.

Тот, где у меня был бы такой же доступ к главному офису, как у Виктора, и я могла бы, наконец, исследовать то, что оставил Роман.

КИРИЛЛ

Достижение каждой цели не происходит случайно.

Я не только должен сделать так, чтобы они осуществились, но и каждый путь, по которому идет другая сторона, без сомнения, приведет обратно ко мне. У меня нулевая процентная погрешность и нет терпимости к ошибкам. Это факт, который мои люди знают обо мне, и именно поэтому они спокойно тренируются, как машины, весь день, каждый день, как будто мы все еще в армии.

Это одна из причин, по которой я вообще взял их с собой в Россию. Некоторым нужна была дисциплина, а другим нужно было познакомиться с суровым образом жизни и узнать, каково это - жить с чувством лишения. В отличие от того, что они думали, я никогда не планировал оставаться в армии всю свою жизнь. Она пресная, слишком строгая и не допускает какого-либо значимого прогресса.

Однако они должны были в это верить, иначе не вложили бы в это все свои силы.

Это вопрос не столько тренировки, сколько изменения мышления.

Однако я недооценил отчаянное желание моего отца вернуть меня в Нью-Йорк. Несмотря на всю его настойчивость и его чертовски раздражающее существование, я никогда не думал, что он убьет моих людей, своих людей только для того, чтобы заставить меня вернуться туда, где, по его мнению, я принадлежу.

После того, как я просмотрел его записи и документы, я точно узнал, почему он это сделал. Его власть пошатнулась, и его счета пострадали.

Первое произошло из-за того, что он допустил несколько ошибок и встал на сторону не тех людей во внутренних войнах других преступных организаций. В результате он постепенно утратил доверие пахана. Интересно, что тот, кто завоевал его доверие, сделав правильный выбор — не кто иной, как Адриан. Он обладает безупречными навыками сбора информации, скрытным методом работы и не он высовывается даже внутри организации.

Самое главное — он принимает правильные решения. Во все времена. Каждый раз.

С тех пор как я вернулся, я точно знал, кто будет моим союзником, его зовут Адриан Волков. Нет, он не согласился и просто проигнорировал меня, но он уже на моей стороне.

Он просто еще не знает об этом.

Вторая ошибка, которую совершил мой отец в финансовом плане, заключалась, по-видимому, в том, что он попал в список дерьма Юлии, потому что она медленно, но верно отдаляла его от своих банковских работников. Она поставила перед собой задачу запретить своей семье давать ему кредиты под низкие проценты и постепенно разорвать его отношения с ними.

Этого не произошло, когда он был в расцвете сил, нет. Юлия слишком умна, чтобы совершить любительскую ошибку, которая привела бы ее к гибели. Она ждала, выжидала своего часа десятилетиями и была очень терпелива.

Как только болезни начали нападать на него, она выскользнула из своего укрытия, как змея, забрала власть, ради которой он женился на ней, и начала постепенно передавать ее бесполезному Константину.

В отличие от того, что могли бы предположить другие люди, я не испытываю ненависти к своему брату. Я просто нахожу его крайне... импульсивным. Если бы он получил полную власть, он скорее убьет себя, Юлию и Карину. Вероятно, именно поэтому мой отец не хотел, чтобы он был у власти, несмотря ни на что.

Он знал, что я лучше подхожу для сохранения его наследия и защиты его маленькой Карины. Каким бы мудаком ни был мой отец, он души не чаял в моей младшей сестре. То есть после того, как он испортил ей жизнь.

Одна из причин, почему я лучше подхожу для этого, заключается в том, что я полностью контролирую своих людей, в отличие от этого дурака Константина, который позволяет им делать все, что они пожелают.

Это также чувство уважения. Перед Россией они были более скрытными и боялись меня. Но после военных и бесчисленных миссий, которые мы выполняли вместе, они уважают меня как лидера, и это, опять же, еще одна причина, по которой я должен был полететь в Россию.

Является ли это манипуляцией? Может быть. Но для того, чтобы быть на вершине, крайне важно, чтобы рядом с вами были верные люди.

Я говорю себе, что именно поэтому я в основном мучаю Сашу на тренировках. Прошел месяц с тех пор, как мы начали, а она все еще часто бывает на земле.

Кто-то другой уже давно бы сдался. Многие из моих охранников определенно так и сделали, когда я начал этот тест еще в армии. Они просто признали свое поражение и продолжали жить своей жизнью.

Только не Саша.

Каждый день она приходит на тренировочную площадку в спортивных штанах, которые в большинстве случаев не скрывают линию ее бедер и живота. Иногда я задаюсь вопросом, я единственный, кто замечает ее женские черты, или все они совершенно не замечают. Черт возьми, у нее талия как песочные часы. Да, она это скрывает, но все равно эти два ублюдка, Максим и Юрий, все время с ней ввозятся.

У них также хватило наглости спросить Виктора, могут ли они взять на себя ночное дежурство за Сашу, чтобы она могла немного поспать.

Я попросил Виктора прогнать их своим фирменным неприветливым тоном.

К черту этих двоих. Саша останется на ночном дежурстве на неопределенный срок. Она проводит ночь прямо возле моей комнаты. Я бы предпочел, чтобы она была внутри, но она отказывается. Потому что она тщательно соблюдает дистанцию.

За исключением тех случаев, когда приходит время драться.

Именно тогда внутри нее вспыхивает огонь, и она превращается в совершенно другое существо. У нее целеустремленность кошки, у которой продолжительность концентрации внимания составляет двадцать секунд. Каждый день она забывает, что потерпела поражение, и снова выходит на ринг за новым.

Она делает успехи? Да. Сможет ли она победить меня в ближайшее время? Скорее всего, нет.

Это начинает становиться более рутинным, чем что-либо другое. Изюминкой моего дня является то, что я не пытаюсь создать какой-либо альянс или постепенно лишить Константина контроля над некоторыми клубами. Главное быть на ринге, ожидая появления Саши с ее вызывающим выражением лица.

Я уже собираюсь направиться туда, когда Виктор появляется перед дверью офиса, как чертов призрак.

— Пошумим немного? — Я иду по коридору, он идет в ногу со мной.

— Игорь просит о встрече с тобой.

— Почему?

— Сказал только, что он хочет, чтобы ты был у его дома сегодня вечером.

— Хм. Скажи ему, что я буду там.

Этот старик был одним из тех, кто больше всего хотел, чтобы я, а не Константин, занял его место. Я уверен, что это как-то связано со старомодными правилами, по которым старший сын должен унаследовать наследие своего отца.

— Принято. Поскольку сегодня вечером ты будешь занят на собрании, не отправиться ли нам в клуб прямо сейчас?

— Нет, у меня тренировка.

— С Липовским?

— Почему это звучит как вопрос, когда ты знаешь ответ?

— Я не доверяю ему, босс.

— Почему бы и нет?

— Он просто... подозрительный.

— Какой у тебя серьезный аргумент, Виктор.

— Ты тоже это знаешь. Он подобрался поближе к юной леди.

Я останавливаюсь посреди зала.

— Карине?

— Да. Она впускает его в свою комнату и просит Анну приготовить для них закуски.

— Почему это плохая новость? На самом деле, это хорошо, что она пускает кого-то в свою комнату ужасов. Даже мне туда не разрешают входить большую часть времени.

— Серьезно?

— Что?

— Он может воспользоваться ею, босс.

Я смеюсь, а он смотрит на меня, как на странного, поэтому я останавливаюсь и делаю серьезное выражение лица.

— Я отрублю ему голову, если это произойдет.

— Это не значит, что это остановит его. Не лучше ли было бы предотвратить эту ситуацию до того, как она произойдет?

— Он не собирается использовать Карину в своих интересах. Я обещаю.

— Как ты можешь быть так уверен?

— Его... скажем так, привлекают мужчины.

— Он действительно кажется геем.

— Неужели это так?

— Не нужно быть гением, чтобы понять это.

— Тогда почему ты решил, что он воспользуется моей сестрой?

— Тот факт, что у него функциональный член.

Я подавляю желание снова рассмеяться, и Виктор, прищурившись, смотрит на меня.

— Некоторое время назад он странно вел себя перед твоим офисом.

— Странно?

— Он притворился, что был там, чтобы постучать в дверь и найти тебя.

— Это странно, каким образом?

— Тот факт, что я снова застукал его за тем же самым занятием на прошлой неделе. И в другой раз сегодня утром. Я смотрел видео с камер наблюдения и увидел, как он смотрел на замок в течение двух секунд, прежде чем уйти.

— Ты наблюдаешь за ним, Виктор?

— За ним нужно присматривать.

Интересно. Это значит, что у Саши что-то есть в офисе. Или, может быть, она что-то ищет.

Что бы это могло быть?

— Позволь мне позаботиться о нем. Держись подальше от этого и перестань следить за ним.

— Но, сэр..

— Держись подальше от этого, Виктор. Это приказ.

Он поджимает губы в явном неодобрении, но не настаивает.

Однако его слова определенно навели меня на множество идей. Например, истинные мотивы приезда Саши в Нью-Йорк.

Во время сегодняшней тренировке Саше удалось дотронуться до моей груди. Удара не было, но она сразу же упала в обморок, но на ее лице была победоносная улыбка. Как будто она сделала то, что собиралась сделать с самого начала. Она не злорадствовала, даже не пыталась засчитать этот контакт как очко, но она смотрела на меня тем вызывающим взглядом, который чертовски возбуждает меня.

Нет. Меня возбуждает мысль о том, какой взгляд я мог бы вложить в эти глаза.

— Пойдем. Я знаю, как помочь, чтобы ты могла расслабиться. — Максим обнимает ее за плечи, и она использует его для поддержки, чтобы идти. Мои глаза сужаются, но я быстро скрываю это.

Самое правильное решение, чтобы помочь ей расслабится.

Это то, что он сказал, если только мне что-то не мерещится. Я уже собираюсь последовать за ними, когда звонит мой телефон.

Я полностью готов проигнорировать это, но моя сестра редко звонит мне.

Мое внимание остается прикованным к Саше, исчезающей с Максимом в пристройке, когда я беру трубку.

— Что я могу для тебя сделать, Кара?

— Я же сказала тебе перестать называть меня так!

— Хорошо, хорошо. В чем, проблема?

— Мне нужна проблема, чтобы позвонить тебе?

— Нет, но должна быть причина! — и она еще не угрожала убить меня во сне.

— Мне нужна услуга, нет, мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня.

— Я отказываюсь.

— Что... но почему? Ты даже не знаешь, о чем я собиралась спросить.

— Ты хочешь, чтобы Саша был твоим личным телохранителем, нет?

— Как ты...? В любом случае, да, и ты отдашь его мне.

— Он не игрушка, Кара.

— Мне все равно. Я хочу, чтобы он был моим телохранителем.

— Мой ответ все тот же.

— Но... но у тебя их, наверное, тысяча. Почему ты не можешь пощадить Сашу?

Хотел бы я знать ответ на этот вопрос.

— Все еще нет.

— Я голосовала за тебя на днях. Ты у меня в долгу, гребаный ублюдок!

— Я не просил об одолжении, и я, конечно, никогда не соглашался быть у тебя в долгу.

— Ты гребаный манипулятор, макиавеллист, психопатический мудак без морального компаса. Я клянусь..

— Я попрошу Анну принести тебе травяного чая. Помогает справиться с волнением — затем я вешаю трубку.

Я почти могу представить, как она швыряет ближайший предмет в стену, и хотя я не хочу, чтобы она поранилась, я также не пойду проверять ее. Проблема Карины в том, что она избалована, изолирована и оторвана от внешнего мира.

Возможно, раньше я оставил бы ее на произвол судьбы, но я больше не буду давать то, что она хочет, только потому, что она просит об этом. После того, как у нее развилась хроническая тревожность из-за жестоких методов воспитания Романа, он ужасно избаловал ее, вероятно, из чувства вины. Он также не думал, что она имеет значение в большой системе ценностей, потому что она девушка.

Я не повторяю его ошибку.

Хотя у меня на столе лежит тысяча документов, ожидающих рассмотрения, я делаю очень логичный выбор, последовать за Сашей и Максимом.

Мне никогда не нравилось, как они сблизились после армии. С Юрием тоже, хотя этот ублюдок умнее и знает, как и когда держать дистанцию.

У Максима практически отсутствует чувство самосохранения, довольно скоро он может случайно оказаться с отрубленной головой.

Мне удается избежать постоянной слежки Виктора, поскольку он занят надзором за остальными, и проскользнуть в дом.

Вскоре после этого я мельком вижу Максима, бегущего по коридору и кричащего:

— Принесу чего-нибудь перекусить. Иди вперед меня.

Вперед меня.

Я жду несколько мгновений после того, как Максим исчезает в направлении кухни, затем направляюсь в противоположную сторону. Оказывается, место, куда Максим хотел, чтобы Саша пошла вперед него - это сауна.

Я останавливаюсь и сую руку в карман, затем надеваю очки на нос. Планирует ли эта женщина потеть в сауне с…Максимом?

Мне требуется пара минут, чтобы попытаться унять огонь, который разгорается у меня в груди. Я частично терплю неудачу, потому что, когда Максим появляется снова с двумя напитками в руках, я искренне удивляюсь, почему бы мне не свернуть ему шею.

— Босс! — говорит он с недоумением. — Вам что-нибудь нужно?

— Да. Мне нужно, чтобы ты отправился расследовать дело Игоря и его людей. Возьми с собой Юрия.

— Сейчас?

— Когда же еще?

— Э-э... Позволь мне хотя бы отнести это Саше и сказать ему, что мне нужно идти.

Я незаметно беру напитки из его рук.

— Я сделаю это. Иди.

Он, кажется, недоволен приказом, но он уходит, хотя это занимает у него мгновение, и он оглядывается на меня, как будто размышляя, не выдает ли кто-то себя за меня. Максим был со мной всю свою жизнь, и он знает, что я никогда не приношу напитки, не держу их в руках и даже не предлагаю их подавать. Так что эта сцена, должно быть, выглядит для него чуждой.

Убедившись, что он ушел, я открываю дверь в раздевалку сауны, затем ставлю напитки на скамейку и поворачиваю замок изнутри.

Раздевалка кажется пустой, но затем в одной из ванных комнат раздается шум, шорох одежды и тихое ругательство.

— Минутку, Макс! — кричит она. — Я выйду через секунду.

Макс.

Так она называет его, когда они остаются наедине.

Гребаный Макс.

Единственная причина, по которой я не выламываю дверь в ванную, заключается в том, что у меня есть план получше.

Я снимаю рубашку, туфли, брюки и боксеры, затем вешаю их в один из шкафчиков. Обернув полотенце вокруг талии, я направляюсь в сауну и добавляю в яму еще угля, делая ее невыносимо горячей.

Затем я отдыхаю на деревянной скамейке, наблюдая за входом. Через несколько минут в дверях появляется Саша в халате. Ее волосы теперь длиннее и спадают на затылок. Обычно она завязывает их в маленький хвостик, но не сейчас.

Даже с опущенной головой, когда она сосредоточена на завязывании пояса, она выглядит как женщина, хотя на то, чтобы скрыть это, она потратила много времени и усилий

— Это первый раз, когда я это делаю. Обещаешь, что будет не слишком жарко?

— Боюсь, я не могу.

Она вскидывает голову, и я наслаждаюсь тем, как приоткрываются ее губы, а ее кожа за долю секунды приобретает глубокий красный оттенок.

Терпение - мое самое сильное качество, но, похоже, это не тот случай, когда дело касается этой женщины. Пришло время ей точно знать, почему она не должна связываться со мной.

САША

По всей моей коже пробегают мурашки, превращаясь в невыносимый хаос.

Моя первая мысль - убежать.

Нет абсолютно никакого смысла рассматривать какие-либо другие варианты, когда все они приведут к полуобнаженной загадке передо мной. Кирилл неторопливо развалился на одной из деревянных скамеек, полотенце свободно обернуто вокруг его талии, намекая на нарисованную чернилами V-образную линию и дразня подтянутые мышцы живота.

Его кожа блестит от влаги, привлекая больше внимания к его гладкому, рельефному прессу. Несмотря на тусклый оранжевый свет в сауне, все в нем бросается в глаза.. его татуировки, его мускульное превосходство и его чудовищная сила. Пряди его теперь уже более длинных волос беспорядочно падают на его сильный лоб, некоторые из них скрывают нечеловеческий цвет его ледяных глаз.

Опасные, неземные глаза.

В Кирилле нет ничего праздного, даже если его небрежная поза призвана убедить меня в этом.

Он просто не из тех, к кому можно относиться легкомысленно или легко. Я знаю его уже несколько месяцев, и до сих пор чувствую себя не в своей тарелке, в его обществе, как и в первый день нашей встречи.

Опираясь на локти, он наклоняет голову в мою сторону.

— Ты собираешься стоять там весь день?

— Где Макс?

— У Максима есть поручение, которое нужно выполнить.

— Я... просто вернусь, когда ты закончишь.

— Чепуха. Заходи.

Я ерзаю на ногах, не желая двигаться ни в его сторону, ни наружу. Я застряла посередине, где мой разум и тело борются за доминирование, и ни один из них не выходит победителем.

— Это приказ, Саша. Иди сюда.

Я поджимаю губы, даже когда тяжесть спадает с моей груди, когда он лишает меня выбора. Мне нравится думать, что я не хотела этого, но я должна это сделать. Теперь это полностью вышло из-под моего контроля. И по какой-то причине это делает мои движения более легкими и непринужденными.

Закрыв дверь, я сажусь на ступеньку ниже Кирилла, изо всех сил стараясь не попадаться на глаза его дестабилизирующему взгляду. Я не уверена, из-за температуры или из-за моей властной компании, но в считанные секунды я начинаю сильно потеть. Халат на ощупь напоминает толстое одеяло, которое практически не дает мне дышать. Но под ним на мне только боксеры, так что я ни при каких обстоятельствах не могу его снять. Я тоже собиралась оставить повязку на груди, но подумала, что это будет неудобно. Боксеры - это уже мучение. Должны ли люди вообще носить нижнее белье в саунах?

Воздух сгущается от напряжения и тишины, оба пытаются пересилить друг друга за доминирование. Моя кожа превращается в лаву, но я не двигаюсь, боясь изменения статус-кво больше, чем того, что меня сожгут заживо. В каком-то смысле моя драматическая реакция на текущую ситуацию связана с тем фактом, что я заперта с ним в одной комнате, но было бы наивно считать это единственной причиной.

Кирилл — манипуляторный, бесчувственный монстр с искаженным чувством морали, и все же меня никогда так не тянуло к другому человеку, как к нему. Это нелогично, это безумие, но, боюсь, я больше не могу этого отрицать.

— Не слишком ли жарко здесь? — спрашиваю я в слабой попытке нарушить тишину.

— Почему ты так хорошо говоришь по-английски, если родилась и выросла в России?

— У меня был частный американский репетитор — я прикусываю нижнюю губу.

Не слишком ли много это выдало? Это привычка, которую я выработала в армии. Кирилл был единственным начальником, которого я считала достойным уважения, и поэтому отвечать на его вопросы стало естественным. Но, как правило, я тщательно обдумываю, чтобы не раскрывать ничего о своем прошлом.

Может быть, это из-за жары или из-за того, что я чувствую его присутствие за своей спиной, но что-то заставило меня сейчас серьезно ошибиться в суждениях. Может быть, он не заметил или слишком занят, наслаждаясь сауной..

— Значит, ты была богатой молодой леди.

То, как он это произносит, означает, что он подозревал это с самого начала. Черт. Черт.

— Я... не была.

— Конечно, Саша. Допустим, обычный русский говорит, как аристократ и имеет частных репетиторов.

— И много ли ты знаешь русских дворян? — я стараюсь говорить непринужденно, хотя и схожу с ума. Неужели я была недостаточно осторожна? Я думала, что избавилась от своих старых манер за годы, предшествовавшие поступлению в армию.

Но опять же, Кирилл - это не просто кто-то. Он такой наблюдательный, что это пугает.

— Юлия и ее дальняя семья — русская аристократия. Почти уверен, что ты с ней встречалась.

— Я... не веду себя и не говорю, как твоя мать.

— Нет, но ты привыкла, и, как бы ты ни пыталась это замаскировать, черты все еще там. Так почему бы тебе не назвать мне свою настоящую фамилию?

Мое тело напрягается, и я думаю, что меня сейчас вырвет от нервов, разрывающих низ моего живота. Первое, что приходит на ум - это сбежать, но это ничем не отличалось бы от того, чтобы дать Кириллу возможность открыться, которой он так долго ждал.

Поэтому я делаю успокаивающие вдохи и говорю, как можно увереннее.

— Ты прав, моя семья была богатой, и у нас были хорошие дела, но мы обанкротились примерно к моему шестнадцатилетию, и мне пришлось пойти в армию, чтобы выжить.

Это только наполовину ложь, но достаточно правдоподобно, чтобы Кирилл не стал допытываться.

Однако тишина ощущается как тяжесть у меня на груди. Это не только неудобно, но я чувствую, что Кирилл делает это нарочно, чтобы заставить меня раскрыть свои самые глубокие, самые темные секреты.

— Я впервые в таком месте, как это. А как насчет тебя? Ты часто бываешь в сауне? — выпаливаю я.

— Хм. — его голос звучит задумчиво, почти сонно.

Я оглядываюсь назад, только чтобы увидеть, что он опирается на оба локтя, глаза закрыты, а ноги небрежно раздвинуты, позволяя мельком увидеть его член через отверстие полотенца.

И он...твердый. Или, по крайней мере, приближается к этому.

Это один из тех случаев, когда я должна отвести взгляд. Но есть одна проблема, я не могу заставить себя. На самом деле, моя голова наклоняется в сторону, чтобы я могла лучше видеть. Не помогает и то, что я вся горю с того момента, как вошла сюда. От этого вида воздух становится еще горячее, даже кипит.

— Нравится то, что ты видишь?

Хриплый тон его голоса застает меня врасплох, и я сглатываю, задыхаясь от собственного дыхания.

— Н-нет.

— Ты все еще пялишься на мой член, Саша.

Я смотрю вперед, мои щеки словно горят. Черт возьми. Почему я должна был быть такой очевидной?

— Ты выглядишь неловко — его греховный голос разносится в воздухе. — Возможно, тебе жарко и ты обеспокоена?

Я ненавижу, как его голос звучит небрежно, когда я нахожусь на грани срыва. Я ненавижу то, как он может оказывать на меня такое воздействие одним звуком своего грешного голоса.

Позади меня раздается шорох, прежде чем он появляется рядом со мной, как демон, выползающий из Ада. Я замираю, мое дыхание застревает в горле.

Что-то холодное касается моей разгоряченной кожи, и я осторожно смотрю в сторону, чтобы увидеть, как Кирилл прикладывает стакан с алкоголем к моей щеке.

Но проблема не в этом. Он близко, даже слишком близко. Так близко, что я могу следить за капелькой пота, скользящей по его ключице, к груди, а затем вниз...

Я ловлю себя на том, что останавливаюсь, прежде чем прикоснуться к месту упокоения капли. Я веду себя как последняя извращенка, и хуже всего то, что я не могу это остановить.

Должно быть, потому, что от жары у меня закипает мозг.

Обычно я лучше контролирую свое либидо. Как тогда, в той деревне. Две недели назад я снова и снова отвергала его.

Но почему вместо этого мне казалось, что я отвергаю себя? И может быть, только может быть, все эти отказы сказываются на мне и довели меня до такого состояния, когда я балансирую на грани.

— Хочешь выпить? — его голос понижается, настолько зловещий по своей природе, что я на самом деле сглатываю.

Я тянусь за стаканом, но он держит его вне досягаемости.

— Никогда не говорил, что это будет бесплатно.

— Я могу сходить за своим напитком.

— Ты можешь, но не будешь, потому что я тебе не позволю.

Его свободная рука скользит вверх по воротнику моего халата, слегка касаясь пальцами кожи моей шеи. Я вздрагиваю, мои губы приоткрываются, когда я безуспешно пытаюсь подавить свою реакцию.

Затем одним резким движением он сбрасывает халат вниз с плеча. Мои груди выпрыгивают из заточения, и пояс расстегивается, обнажая мои черные боксеры.

Я ахаю, когда реальность ситуации становится очевидной.

Я не только наполовину голая, но и не двигаюсь и не пытаюсь прикрыться. Почему я не двигаюсь...?

Кирилл проводит пальцем от пульсирующей точки на моей шее вниз к ключице, а затем по изгибу моей груди.

Странный звук эхом разносится в воздухе, и я с ужасом понимаю, что он исходит от меня. Меня никогда раньше не касался такой уровень ослепляющего контроля. Здесь нет никаких колебаний или медленного исследования, как у меня было с моим школьным парнем. И Кирилл точно не мальчик.

Он мужчина, который точно знает, что делает, и обращается со мной с неоспоримой уверенностью. Я парализована на пути его безумия. Часть меня кричит мне, чтобы я прекратил это. Есть причина, по которой я не должна хотеть этого мужчину, но я не могу получить доступ к своему мозгу, чтобы понять, что это за причина.

Я заблудилась в тумане, из которого не могу выбраться. Мое сердце и тело настроились на монстра в образе человека.

Чудовище, перед которым я не могу устоять.

Его пальцы обхватывают мой напряженный сосок, и он сжимает его. Взрыв проносится сквозь меня, и я задыхаюсь от смеси удовольствия и боли.

— Ты такая чертовски красивая — он снова сжимает мой сосок, сильнее, с уверенным намерением, от которого мне хочется плакать. — Заманчиво. — Еще один щипок, и новая пытка. — Неотразимая. — На этот раз он тянет, добавляя сводящее с ума трение, которое начинается в моих сосках и заканчивается прямо между ног. — И хуже всего то, что ты, блядь, понятия не имеешь, кем являешься. Вот почему ты продолжаешь выставлять себя напоказ так невинно, чтобы все видели, но мы не можем допустить этого сейчас, не так ли? Я единственный, кто знает, как ты прекрасна, не так ли?

Он использует свою хватку на моей груди, чтобы толкнуть меня вниз, так что я лежу на скамейке и теперь распахнутом халате.

Я чувствую, что сейчас упаду в обморок, но это связано не столько с температурой, сколько с мужчиной, который нависает надо мной, как бог. Его колени по обе стороны от меня, и его лицо гораздо красивее с этого ракурса.

— Отвечай мне, Солнышко.

При этом слове во мне вспыхивает огонь, и я сжимаю руки в кулаки, когда киваю. Его глаза становятся темно-синими, неземного цвета, расплавленными на вид. Его внимание не покидает меня, пока он выливает половину напитка мне на грудь. Я вздрагиваю, когда холодная жидкость касается моей горячей кожи и стекает по бокам.

— Я единственный, кто видел эти великолепные сиськи, верно?

Я теряю дар речи из-за одного маленького факта.

Он только что назвал меня великолепной?

— Означает ли это молчание, что какой-то другой ублюдок видел твои сиськи, Саша? — его пальцы впиваются в чувствительную плоть моей груди.

Я качаю головой.

— Нет.

— Только я?

— Только ... ты. — иногда я, нет, всегда ненавижу то, что он посвящен в те части меня, которые я никогда и никому не раскрывала.

Но в то же время мне нравится это чувство ... близости. Есть кое-что, о чем знаем только мы двое, и так будет всегда.

Голова Кирилла опускается между моих грудей, и он втягивает сосок в рот. Мои руки хватаются за края скамейки, чтобы не упасть. Его колени прижимаются к моим бокам, удерживая меня между его большими, мускулистыми бедрами. У меня кружится голова, но в то же время ... я странно защищена.

Все еще пощипывая и покручивая другой мой сосок, он покусывает, сосет и играет с ним своим горячим, порочным ртом. Цикл повторяется снова и снова, пока мне не начинает казаться, что я сейчас упаду в обморок от ошеломляющих ощущений.

— Ты на вкус как афродизиак — говорит он вокруг моего соска, затем его язык гонит алкоголь вниз к моему животу.

Я пытаюсь сжать ноги, но Кирилл без особых усилий раздвигает их и стягивает с меня боксерские трусы, а затем отбрасывает их в сторону.

Первая мысль, которая приходит мне в голову, спрятаться, но я не могу отвести взгляд от похоти на его лице. Или то, как его челюсть сжимается, когда он видит меня обнаженной.

Этот мужчина, который обычно чувствует себя таким далеким, ближе, чем когда-либо, и он хочет меня. Никто другой, кроме меня.

Это знание заставляет воображаемый комок в моем горле исчезнуть. Но как раз в тот момент, когда я начинаю расслабляться или, по крайней мере, поддаваться этому безумию, Кирилл выливает остаток напитка на мою киску.

Я шиплю из-за разницы в температуре, но это превращается в вздох, когда он закидывает мои ноги себе на плечи и погружается в мою сердцевину.

Он не покусывает и не сосет, он прямо засовывает свой язык внутрь меня. Все мое тело отшатывается, и я бы упала со скамейки, если бы не его хватка. Кирилл трахает меня языком, разрывая меня на части каждым вдохом и выдохом.

Это нарастание пугает меня. Я не смогла бы угнаться за ним, даже если бы захотела, а он не дает мне времени отдышаться. Его пальцы впиваются в мои бедра, когда он набирает темп. Мои глаза затуманиваются, и я стону, разваливаясь на части под его языком. Мои ноги дрожат, по щеке стекает влага, но я кричу и толкаюсь бедрами.

Кирилл не останавливается на моем оргазме. Он тоже не медлит с этим. На самом деле, он слизывает каждую каплю алкоголя с моих складочек и клитора. Он кусает внутреннюю поверхность моих бедер и оставляет следы, которые я уже чувствую.

Нарастание возбуждения не готовит меня к тому, что грядет. На этот раз на меня из ниоткуда обрушивается сильная волна, и мне кажется, я сейчас упаду в обморок.

Это извержение вулкана.

Это полное и абсолютное...безумие.

Голова Кирилла выглядывает у меня между ног, и он слизывает мое блестящее возбуждение со своих губ.

Я не знаю, почему мне кажется, что он никогда не был таким красивым, как сейчас. Весь в татуировках, высокий и красивый.

Он тоже монстр, но, может быть, монстры делают это лучше, чем другие.

— Почему... ты плачешь? — спрашивает он с ноткой мрачности.

Я вытираю щеку и только тогда понимаю, что влага, которую я почувствовала, была не потом, а на самом деле слезами.

— Я... не знаю.

— Тебе это не нравится?

— Дело не в том, что мне не нравится это... — Скорее, я слишком сильно это люблю.

Но Кирилл не ждет, чтобы послушать вторую часть. Он снова у меня между ног, его опытный язык трахает меня до беспамятства.

Он делает это снова и снова, пока я больше не могу этого выносить.

Пока я действительно не упаду в обморок.

САША

Маленькое личико Майкла медленно материализуется передо мной. Юное, милое и полное слез.

— Мишка, что случилось? — спрашиваю я, мой голос срывается.

— Помоги мне, Саша, — шепчет он. — Помоги нам...

Я протягиваю ему руку.

— Притормози. Дыши. Ты можешь сказать мне, что не так?

В тот момент, когда я прикасаюсь к нему, он падает на землю, кровь брызжет из его глаз, ушей, носа и рта.

Ужасная сцена четырехлетней давности медленно всплывает в фокусе. Тело Майка лежит посреди всех остальных.

Под ними скапливается кровь, и трупы становятся опознаваемыми один за другим. Мой отец, моя мать, мои кузены, мой дядя и даже мой брат.

Антон лежит на боку, из всех его отверстий течет кровь, как и у Майка. Дядя Альберт идет посреди всей этой крови, с опущенным лицом, и слезы текут по его щекам.

Я зову его по имени, но не могу произнести ни слова. Ни звука, ни крика.

Его глаза встречаются с моими, кровавые слезы пропитывают их.

— Ты счастлива, Саша?

Я снова и снова качаю головой. Мы не можем быть счастливы. Мне не позволено быть счастливой, когда все погребены на глубине шести футов.

А потом мой дядя падает, присоединяясь ко всем остальным на земле, истекая кровью из всех их отверстий.

Лужа крови становится глубже и холоднее, но я бегу в их направлении.

Я теряю равновесие и падаю прямо в бассейн.

— Нееет.

Белый свет заслоняет весь красный, и я вздрагиваю, принимая сидячее положение. Именно тогда я понимаю, что нахожусь в постели. На секунду, всего на долю секунды, мне кажется, что я снова дома. Мне просто приснился кошмар, и мама только что разбудила меня, потому что я опаздываю в школу.

Но это не дом. И кошмар не был полностью неточным.

— Сейчас десять утра.

Моя голова резко поворачивается в направлении женского голоса. Анна. Это она подняла жалюзи, открыв огромное дерево возле балкона, и смотрит на меня осуждающими глазами, которые никогда мне не доверяли.

Ее взгляд мечется между мной и кроватью — кроватью Кирилла.

Черт.

Воспоминания о сауне медленно всплывают в памяти, и жар поднимается к моим щекам и ушам.

Святой ад.

Что, черт возьми, я наделала?

Я заставляю себя не думать об этом, или, точнее, непоколебимое внимание Анны заставляет меня думать об этом.

Она смотрит на меня так, как будто я самая большая угроза для этой семьи или что-то в этом роде.

Я благодарна Кириллу за то, что он действительно одел меня в рубашку и спортивные штаны. Но есть один крошечный факт, который я не могу изменить.

Я в постели Кирилла.

Что она должна думать обо мне?

— Эм, я... — я выбираюсь из кровати, морщась от боли между ног, но я заворачиваюсь в одеяло. Я не голая, но и на груди у меня нет повязки.

Анна стоит на месте, как директор школы-диктатор, который обожает раздавать наказания.

— Я плохо себя чувствовала, так что босс, должно быть ... э-э, перенес меня сюда. — я говорю, как гребаная идиотка.

Выражение лица маленькой женщины не меняется. Будь то в подтверждение или наоборот. Она похожа на статую, единственная цель которой, судить меня.

— Я... я собираюсь принять душ.

— Сначала поешь — она указывает на поднос, перегруженный едой. — Кирилл сказал мне приготовить ему завтрак, и только после того, как я принесла его сюда, он упомянул, что я должна убедиться, что ты поешь.

О.

Должно быть, именно поэтому он выглядит как один из тех роскошных завтраков. Кирилл, должно быть, знал, что она не стала бы прилагать никаких усилий к еде, если бы это было для меня, поэтому он обманул ее, заставив думать, что это для него.

Честно говоря, вторым именем этого человека должно быть – манипулятор.

— Спасибо, — говорю я.

Она не отвечает, но вместо этого кивает.

— Ты знаешь, где Босс? — Спрашиваю я самым дружелюбным тоном.

— Ты должен быть тем, кто знает это, учитывая, что ты телохранитель.

Ой. Ладно.

Я сажусь на диван и вздыхаю.

— Послушай, Анна. Я не знаю, почему ты меня ненавидишь...

— Я не ненавижу тебя. Я просто не доверяю тебе — просто говорит она. — Кирилл — единственный человек, который способен возглавить эту семью, и для этого ему нужны компетентные люди рядом с ним. Не люди, которых он должен спасать каждый раз, когда что-то случается.

Святой ад

Я даже не могу ничего сказать в ответ, потому что она права. Предполагается, что я спасаю жизнь Кириллу, а не наоборот.

— Я скажу ему, что ты съел свой завтрак — говорит она и выходит из комнаты.

Я откусываю кусочек тоста и запиваю апельсиновым соком, затем морщусь, когда ерзаю на месте. Моя киска болит и ноет, но по какой-то причине я отчаянно хочу еще больше пыток, которым Кирилл подвергал прошлой ночью.

И снова мои щеки пылают.

Я не могу поверить, что упала в обморок.

Но опять же, в той сауне было слишком жарко. Добавить его прикосновение, и за ним было невозможно угнаться.

Не помогает и то, что я была переполнена всеми теми загадочными эмоциями, которые переживала в то время. Даже сейчас я не могу назвать их по имени.

За исключением того, что я ... вероятно, наслаждалась этим больше, чем следовало бы.

Может быть, именно поэтому мне приснился тот кошмар. Дядя Альберт спросил меня, довольна ли я новой жизнью и обстановкой, которые я выбрала для себя. Это был также второй раз, когда Майк попросил меня о помощи, и я не откликнулась, чтобы ответить на его просьбу.

Мой телефон вибрирует на тумбочке, и мне удается проглотить еду, прежде чем я встаю, натыкаюсь на одеяло, затем отпускаю его и иду проверить сообщение. Что-то сжимается у меня в животе, когда я не нахожу имени Кирилла на экране.

Виктор: Ты сегодня в ночную смену в клубе. До тех пор у тебя нет никаких приказов.

Я печатаю.

Александр: Разве я сейчас не нужен рядом с Боссом?

Я могла бы спросить самого этого человека, но мне слишком стыдно говорить с ним после того, что произошло прошлой ночью. Тем более что он не связался со мной первым.

Виктор: Нет.

Александр: Вы знаете, где он?

Виктор: Там, где тебе не следует беспокоиться.

Я борюсь с желанием закатить глаза. Предоставь Виктору быть самым бесполезным человеком на свете.

Поэтому я пишу своему другу.

Александр: Доброе утро, Макс!

Ответ последовал незамедлительно.

Максим: Доброе утро, Саша. Я ждал, когда ты вернешься в пристройку, но потом вспомнил, что ты на ночном дежурстве. Вчера все было в порядке?

Александр: Да, а почему бы и нет?

Максим: Босс выглядел каким-то сердитым или раздраженным. Я не мог сказать наверняка, и поскольку большую часть времени он так не выглядит, я забеспокоился, что что-то случилось.

Александр: Ничего не произошло. Думаю, все как обычно.

Я такая превосходная лгунья в текстах. Чего нельзя сказать о реальных взаимодействиях, потому что я была так близка к тому, чтобы рассказать Анне все, если бы она так сильно надавила на меня раньше.

Максим: Слава богу. Никогда не бывает хорошо находиться в поле зрения Босса.

Расскажи мне об этом.

Александр: Я знаю, верно? Кстати, о Боссе, ты знаешь, где он сейчас?

Максим: Он ушел с Виктором и Юрием прошлой ночью и до сих пор не вернулся.

Я становлюсь выше, у меня перехватывает дыхание.

Они не могут быть в опасности, иначе Виктор сказал бы что-нибудь или вызвал подмогу. Но по какой-то причине я все еще не чувствую себя хорошо из-за всего этого. Обдумав информацию, я захожу в шкаф Кирилла в поисках чего-нибудь, что я могла бы использовать в качестве временных повязок на грудь.

Моя челюсть чуть не падает на пол, когда я нахожу свою одежду в углу — все мои костюмы, рубашки и спортивные штаны. И не только это, но и под ними есть спортивная сумка с моими бинтами внутри.

Зачем он принес их сюда?

Не придумав логичного ответа, я обматываю грудь бинтом и влезаю в костюм. Поскольку это идеальный шанс попытаться найти что-нибудь в вещах Кирилла, я поступаю наиболее логично для человека в моем положении, роюсь в его шкафу. Девяносто процентов его сшитых на заказ костюмов черного цвета, но они разного покроя.

Остальные десять процентов либо темно-синие, либо темно-серые, но я редко видела, чтобы он их носил. У него есть ящики на ящиках с роскошными часами. Десять одинаковых очков в черной оправе. Какие-то солнцезащитные очки, которые он почти никогда не носит. Итальянские туфли и кожаные ремни, но не более того.

Там нет никаких личных вещей или чего-либо, что помогло бы мне в поисках.

Я собираюсь положить пакет обратно в верхний ящик, когда падает фотография. Я хватаюсь за рамку и делаю паузу. Внутри нет фотографии, только... носовой платок с его именем, вышитым в углу.

Мои пальцы сжимаются вокруг рамки, и чуждое чувство опускается к основанию моего живота. Кирилл - кто угодно, только не сентиментальный человек. Он методичен, практичен и склонен к манипуляциям.

На самом деле он использует эмоции людей против них самих, поэтому тот факт, что он сохранил носовой платок, даже вставил его в рамку, противоречит всему, что я о нем знаю. Очевидно, это сделала девушка. Но кто? Бывшая любовница?

— Саша! Ты здесь, внутри?

Внезапный голос Карины чуть не заставляет меня выронить платок. Я поспешно ставлю рамку на место, где ее нашла, и выхожу из шкафа. Карина стоит посреди комнаты, одетая в просторное тюлевое платье, черный цвет которого контрастирует с ее кожей.

На ее лице немного косметики, и она распустила свои блестящие светлые волосы до середины спины. Она скрещивает руки на груди и постукивает каблуками от Лабутен по полу.

— Где ты был? Я звонил тебе последние десять минут.

— О, извини. — я хватаю свой телефон с тумбочки. — Я оставил его здесь.

— Как скажешь. Пойдем.

— Куда идти?

— Чтобы позавтракать в моей комнате, конечно.

— Я уже позавтракал.

— Тогда ты можешь просто сопровождать меня. Что в этом такого сложного?

— Я бы с удовольствием, но у меня есть работа — или, точнее, я должна попытаться найти Кирилла. Хотя мы иногда остаемся на ночь в клубе, я обычно нахожусь там, так что я знаю, что он в безопасности.

Так вот, я не уверена. Даже когда рядом с ним были Виктор и Юрий.

Разве это странно, что я начинаю искренне заботиться о его безопасности? Но я делаю это только потому, что не могу получить информацию, если он мертв, учитывая, что он единственный, у кого есть доступ к тому, что оставил его отец.

Верно?

— Лжец, лжец. Я знаю, что у тебя выходной, и тебе не нужно работать до вечера.

— Что ж...

— Нет, не слышу. Ты идешь со мной.

Она почти тащит меня и говорит, чтобы я тоже несла поднос с завтраком, потому что он явно лучше, чем тот, который она получила. В ее комнате, как обычно, темно и мрачно. Однако она зажгла свечи и включила несколько приглушенных ламп.

— Это завтрак, мисс. Может быть, нам стоит позавтракать на балконе.

— Я же просила тебя не называть меня мисс. Меня зовут Карина. — Она краснеет. — или Кара, если хочешь. И нет, мы ни за что на свете не выйдем наружу.

— Балкон все еще примыкает к твоей комнате. Это не совсем снаружи.

— Все еще нет. Нет. Я тебя не слышу.

— Я не буду принуждать тебя, но ты сегодня так прекрасна, и я подумал, что солнце сделает тебя еще лучше.

— Я ... — она поджимает губы и изучает свои идеально ухоженные ногти, которые она делает сама, как она мне сказала. — Хорошо, я думаю. Но всего пятнадцать минут!

Для защищенной принцессы она действительно очаровательна. И Кирилл прав, она не жестокая и не вредная. Она просто боится мира и предпочитает свой маленький кокон. Я отдергиваю занавески, пока она не передумала, и она физически морщится от света. Я убираю стулья и внешний стол, а затем ставлю на него поднос.

Карина остается в тени своей комнаты, пока я осторожно не вытаскиваю ее оттуда. Она держится за мою руку своими потными пальцами и наблюдает за окружающим, как загнанный зверь.

— Еда такая вкусная. Анна определенно талантлива. — я со страстью впиваюсь зубами в тост, пытаясь заставить ее забыть о том, где мы находимся.

Ее нога дрыгает по полу, но, когда я предлагаю ей чашку кофе со сливками и сахаром, как она предпочитает, Карина принимает это, ее поза расслабляется.

— Пятнадцать минут истекли?

— Прошло всего три минуты, мисс... я имею в виду, Карина.

Выражение ее лица проясняется, и она улыбается.

— Ты должен обязательно стать моим охранником, но этот скупой Кирилл сказал «нет» — передразнивает она его бесстрастный тон.

— Ты попросила его сделать меня твоим охранником?

— Он даже не дал мне закончить расспросы и наотрез отказался.

Я этого не знала.

— Но тебе не нужен телохранитель, поскольку, ну, ты всегда в своей комнате.

Она поджимает губы.

— Конечно, я знаю. Я могу, например, примерить одежду, которую заказываю онлайн, а ты говоришь мне, что об этом думаешь. Я могу сделать тебе маникюр, и мы будем вместе обедать вот так.

На самом деле это не работа телохранителя, но я ей об этом не говорю.

Карина проводит пальцем по краю своей чашки и вздыхает.

— Ты же знаешь, мы никогда не обедали всей семьей.

— Почему бы и нет?

— Мама и папа не любили друг друга, и они поставили перед собой задачу, чтобы мы трое тоже были полны ненависти — она делает глоток кофе. — Они заставляли нас постоянно соревноваться друг с другом.

Я наклоняюсь вперед на своем стуле.

— Как соревноваться?

— Кирилл и Константин занимались этим задолго до того, как я появилась. Сначала это были детские вещи, такие как гонки и оценки, но потом это были боевые искусства, уроки стрельбы и то, как действовать под давлением.

— Действовать под давлением?

Кофейная чашка дрожит в ее руке, несколько капель падают по всему столу.

— Дурацкие психологические тесты на умственную выносливость.

— Ты... делала их?

— У меня не было выбора! Это было обязательно, потому что папа был мудаком — ее глаза блестят от слез. — Мне было тринадцать, Константину девятнадцать, а Кириллу двадцать один. Нас высадили на изолированном острове, и мы должны были выживать любыми необходимыми средствами. Я была приклеена к Кириллу, но меня схватили какие-то страшные люди в масках. Кирилл пришел, чтобы спасти меня, но их было слишком много. Его повалили, избили, жгли, били электрическим током, и мне пришлось наблюдать за всеми пытками в режиме реального времени. Я плакала и кричала так громко, что упала в обморок. Константин был единственным, кто прошел это испытание с тех пор, как нашел лодку и сбежал. Мы с Кириллом потерпели неудачу, потому что должны были быть отстраненными и вести себя так, как это делал Константин. После этого я никогда не выходила из своей комнаты. Всякий раз, когда мама или папа заставляли меня выходить, меня рвало, у меня случался припадок или я падала в обморок, поэтому они сдались и решили, что лучше спрятать меня от мира. Через несколько лет Кирилл тоже бросил меня и уехал в Россию.

Насколько... чудовищным может быть человек, поступающий так со своими собственными детьми? Карина такая не потому, что у нее нездоровая психика. Это было вызвано травмой. Вот почему она боится выходить на улицу и физически не в состоянии справиться с внешним миром.

Если это самое травмирующее, что случилось с Кариной, интересно, сколько раз отец проверял Кирилла, чтобы он стал таким, какой он есть.

Если его избили, жгли и били электрическим током в двадцать один год, что еще его отец сделал с ним до этого?

— Мне так жаль, Карина.

Она качает головой и вытирает слезы, которые текут из ее глаз.

— Я уже давно потеряла своих родителей, но я думала, что, по крайней мере, у меня есть Кирилл. Но он тоже ушел.

— Так вот почему ты пыталась убить его в тот день, когда он вернулся?

Она шмыгает носом и смотрит вдаль.

— Я все равно убью его.

Я улыбаюсь. Она совершенно не это имела в виду. На самом деле, я думаю, что часть ее боится, что он снова уйдет.

— Если я убью его, ты можешь быть моим охранником! — она хлопает в ладоши, как будто ей в голову пришел самый гениальный план.

— Я буду твоим охранником и без этого.

— Неужели?

— Да, но, как я уже сказал, сначала ты должна выйти.

— Нет, спасибо.

— Мы можем просто начать с балкона.

— Только балкон? — спрашивает она с невинными глазами.

— Просто балкон - это нормально.

— Я не ненавижу балкон.

— Я рад, что ты не ненавидишь.

— Спасибо, Саша. — она улыбается.

— За что?

— Если бы ты не пришел, я бы не узнала, что балкон не так уж плох.

— Всегда пожалуйста.

Она намазывает немного джема на тост и протягивает его мне.

— Я не могу в это поверить. Анна приготовила тарелку Кирилла намного лучше, чем мою. У нее всегда были проблемы с благосклонностью.

— Хотя, похоже, она его любит.

— Так и есть — она смотрит куда-то вдаль. — Ты знаешь, она потеряла своего сына, который был примерно того же возраста, что и Кирилл, из-за утопления. После этого ее жизнь как бы сошла с рельсов, и она собиралась спрыгнуть с моста. Виктор сказал, что они с Кириллом проходили мимо, когда увидели ее. Кирилл поймал ее в последнюю секунду и сказал, что, если ей не нужна ее жизнь, он может дать ей цель. Это было, когда ему было лет пятнадцать. Он привез ее сюда, и она не понравилась ни папе, ни маме. Мама сказала, что он подбирает бездомных на улице. Но знаешь ли ты, как он заставил их принять ее? Он попросил у папы свой приз после завершения одной из своих миссий, и его призом была возможность содержать и поддерживать Анну.

Карина широко улыбается, выглядя ужасно гордой за брата, которого она часто угрожает убить. Я не могу не повторить ее улыбку. Неудивительно, что Анна чрезмерно опекает Кирилла. Должно быть, она воспитывала его как собственного сына с тех пор, как он привез ее сюда.

— Нам придется красть у Кирилла завтрак каждый день! — решительно заявляет она. Когда она поднимает свою чашку с кофе, я чокаюсь с ней своей.

Несмотря на то, что я хочу пойти и найти Кирилла, я не тороплюсь с завтраком. Мы с Кариной остаемся на балконе больше часа, и она ни разу не упоминает о пятнадцатиминутном лимите.

КИРИЛЛ

Я пожимаю руки Игорю и его сыну, прежде чем они покидают мой кабинет. Снизу доносится громкая музыка, и за короткое время все люди Игоря покидают мое пространство. Это была вторая ночь непрекращающихся переговоров. Это началось прошлой ночью, и когда мы не пришли к полному соглашению, Игорь не сдался. Вместо этого он привел своего сына Алексея и еще нескольких человек, чтобы убедить меня, что мы можем помочь друг другу. Юрий закрывает за ними дверь и стоит, скрестив руки на груди. Виктор, наконец, выходит из своей статуеподобной позы у стены и останавливается перед моим столом.

— Это хорошая сделка — говорит он.

— Я бы не стал так быстро делать такие выводы — я барабаню пальцами по столу. — Игорь, и особенно Алексей, не делают одолжений без причины.

— Игорь дружил с твоим отцом.

— Это ничего не значит. Он со мной не дружит, и, если он предлагает мне поддержку, за это придется заплатить определенную цену. Если не сейчас, то когда-нибудь в будущем.

— Тогда ты можешь использовать его влияние и отказаться от него позже.

— Это опасный путь, — вмешивается Юрий, который все это время молчал. — Только потому, что подразделение Игоря не блещет победами, как у Дэмиена или Михаила, это не значит, что оно слабое. На самом деле, он один из самых сильных в организации. Заводить с ним врагов было бы и глупо, и самоубийственно.

— Правильно — я щелкаю пальцами в его направлении. — Но это не значит, что я собираюсь сидеть сложа руки и ничего не делать. Если союз - это то, чего он хочет ... Он будет думать, что это то, что он получает. Однако моим самым большим союзником всегда будет Адриан. Я складываю карты на столе и начинаю строить свой дом, вытаскивая телефон и набирая его номер.

Он берет трубку после нескольких гудков.

— Волков.

— Морозов. — я отвечаю на его замкнутый тон с оттенком насмешки.

— Если это еще одна из твоих праздных бесед ...

— Сейчас, Адриан. Почему ты стал таким бессердечным? Мы знаем друг друга всю нашу жизнь, свергли наших отцов-тиранов и унаследовали их наследие. Мы должны быть ближе, чем сейчас, тебе не кажется?

— Я вешаю трубку.

— А что, если я скажу тебе, что у меня есть дело с картелями? — Я отбрасываю веселый тон.

Следует долгая пауза, затем:

— Продолжай говорить.

— Я не могу, пока ты не дашь мне слово о сотрудничестве.

— Сначала я должен увидеть результаты. С каким картелем ты связан?

— Я действительно сказал картели, во множественном числе. Я выберу, когда доберусь туда.

— Ты либо идиот-самоубийца, либо безумный гений, если думаешь, что можешь выбирать картели.

Я смеюсь, молниеносно строя свой дом.

— Когда я привезу первую партию, ты назовешь меня маэстро.

— Как ты это сделаешь?

— Разве ты не спрашивал меня о том же, когда я заключил сделку с якудзой? Теперь они не только наши союзники, но и приносят прибыль.

— Это была большая удача.

Я перевожу телефон на громкую связь, чтобы сосредоточиться на самых сложных частях карточного домика.

— Ты даже в это не веришь, Адриан. А разве они не говорят, что нужно работать достаточно усердно, чтобы посторонние думали, что это легко?

— Значит, однажды ты сделал что-то правильно. И что теперь? Ты думаешь, что сможешь справиться с другим зверем так скоро?

— И с другим, и с другим. — я складываю еще две карты в идеальную перевернутую букву V. — И еще одним.

— Я предупреждаю тебя только потому, что не хочу иметь дело с твоим братом, если тебя каким-то образом убьют, так что слушай внимательно.

— О, беспокоишься обо мне, Адриан? Я знал, что в твоем маленьком черном сердце найдется место и для меня.

— Если ты не заткнешься и не выслушаешь меня, я вешаю трубку — он делает паузу, переводит дыхание, затем продолжает: — Картели отличаются от всего, с чем мы когда-либо имели дело. У нас всегда были какие-то отношения с итальянцами, ирландцами, Триадами и якудзой, но сделка с картелями всегда проваливается до стадии исполнения. Они не очень хорошо ладят ни с новичками, ни с чужаками, а ты и близко не похож на латиноамериканца.

— Этого я не знаю. Но у меня есть свои способы. Я скоро свяжусь с тобой для получения информации.

— Твой план?

— Я не спрашиваю тебя, как ты получаешь информацию, так что не спрашивай меня, как я придумываю свои планы. Давай оба просто будем заниматься своими делами.

Он больше ничего не говорит, и мы вешаем трубку, потому что он мудак.

Но, в любом случае, это только начало.

— У нас есть связь с картелем? — спрашивает Виктор. — Картели во множественном числе? Когда это произошло? В гребаной России?

— Конечно, мы не знаем, Виктор. Но мы это сделаем. Скоро.

— Ты только что сказал Адриану, что мы это уже сделали, — указывает он, как идиот.

Юрий делает шаг вперед.

— Если лгать Игорю опасно, то делать это Адриану — это не что иное, как умолять, чтобы тебя убили.

— Я не лгал, так как у меня будет возможность. Я просто не упомянул о сроках.

У моего отца были связи с тремя картелями, но он всегда все портил из-за неправильного принятия решений. К счастью для организации, я лучше его разбираюсь в подборе людей. Я кладу последние две карты сверху и смотрю на свое творение с довольной улыбкой.

Все идет по плану. Организация этого не знает, но они скоро попадут в мои руки. Снаружи до меня доносится шум, какие-то препирательства и дурачества. Затем весь шум исчезает, и раздается стук в дверь.

Мне не нужно гадать, кто это.

Когда Юрий открывает, это Максим и Саша. Сейчас они выглядят серьезными, но это не скрывает того факта, что всего минуту назад они шутили.

— Явился на ночное дежурство — небрежно говорит Максим, как будто он не поднимается на вершину моего списка с молниеносной скоростью.

Я поправляю очки на носу и ловлю взгляд Саши, следящий за движением, прежде чем она незаметно смотрит в пол.

Она быстро скрывает свою реакцию, но недостаточно быстро, чтобы скрыть красный оттенок, покрывающий ее шею и уши.

Чертовски очаровательно.

Мне приходится изменить свое положение, потому что мой член выбрал именно этот момент, чтобы напрячься у меня в штанах. Образы ее тела, раскинувшегося передо мной, открытого, гибкого и готового к тому, чтобы им владели, крутятся в глубине моего сознания.

Я бы шел так всю ночь напролет, если бы она не упала на меня в обморок. Это включает в себя перенос моей встречи с Игорем.

Хотя я уже несколько месяцев подумывал о том, чтобы прикоснуться к Саше, только когда я действительно сделал это, я понял, насколько она вызывает привыкание.

Теперь, когда я вошел во вкус, меня уже не остановить.

Это идет вразрез со всем, что есть во мне, трогать задницу, о которой я ничего не знаю. Для кото-то другого это не имело смысла, но для Саши…черт, если эта логика работает.

— Все вон, — объявляю я отрывистым тоном.

Юрий и Виктор кивают, прежде чем подчиниться. Максим хмурит брови, но Юрий тащит его за собой.

Саша пристально смотрит на меня, или, скорее, пристально глазеет, прежде чем она опускает голову и начинает следовать за ними.

— Только не ты, Саша.

Она останавливается на месте, ее плечи напрягаются.

Как только дверь закрывается, она пристально смотрит на меня, но не говорит ни слова.

Я подзываю ее к себе двумя пальцами.

— Иди сюда.

— Я не твоя собака.

— Я сказал, иди сюда.

Она топает в мою сторону, и я борюсь с желанием улыбнуться. Ее огонь чертовски возбуждает, и я испытываю искушение завладеть этим огнем и посадить его в клетку, где я единственный, у кого есть к нему доступ. Когда она оказывается рядом, я хватаю ее за запястье и тяну вперед, так что она ударяется о мое плечо и оказывается зажатой между моих ног. Она отстраняется, но не может вырваться, потому что я обнимаю ее за талию.

— Ч-что ты делаешь? — её полные страха глаза устремляются к двери. — Любой может войти.

— Нет, без моего разрешения.

Я вдыхаю ее запах, мыло и легкий намек на... духи.

— Ты была с моей сестрой? — спрашиваю я.

Ее глаза расширяются.

— Откуда ты это знаешь?

— На тебе ее запах.

— О, точно. Мы вместе обедали. Я убедила ее позавтракать на балконе. А вот на обед и ужин, нет. Я подумала, что для одного дня этого будет слишком много.

— Карина выходила на балкон?

— Да, и у меня даже есть селфи, чтобы доказать это.

— Селфи — повторяю я. — Тебе не кажется, что ты становишься слишком уютной?

— Она одинока и хочет друзей. Я понимаю ее чувства, поэтому пытаюсь помочь. В этом что-то не так?

— Для начала, твой тон голоса.

— Ну, мне жаль, что я недостаточно роботизирована, как тебе нравится.

Я протягиваю руку и глажу подушечку ее нижней губы.

— Этот рот умоляет, чтобы его трахнули.

— Ты... — ее горячее дыхание скользит по моей коже. — Ты сказал, что не будешь трахать меня, пока я не дам тебе что-нибудь.

— Может быть, я передумал — мой палец поглаживает кожу взад и вперед, взад и вперед, заставляя ее задыхаться от воздуха. — Ты определенно нуждаешься в том, чтобы на тебя претендовали, так что перестань выставлять себя напоказ.

— Я не выставляю себя напоказ ... — она замолкает, когда я засовываю большой палец ей в рот.

Сначала она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, ее губы несколько секунд пульсируют на моей коже, но затем она начинает осторожно водить языком вокруг моего пальца.

— Сделай это правильно, — приказываю я, продвигая свой палец дальше к ее языку. — Соси, как будто ты хочешь этого.

Ее глаза, теперь цвета яркого леса, не отрываются от моих, пока она лижет и сосет, ее решимость трещит по швам. Я почти могу представить эти губы вокруг моего члена, что чертовски плохая идея, потому что он вот-вот выскочит у меня из штанов.

Чем больше она вкладывает свой энтузиазм в сосание, тем ближе я к тому, чтобы стать как подросток и кончить в штаны.

Я выдергиваю палец.

— На колени.

— Что?

— Я сказал, встань на свои гребаные колени, Саша.

Ее губы приоткрываются, но она медленно принимает позу, и делает это так естественно, что я становлюсь еще тверже.

Хотя Саша не очень опытная, но от природы она естественная. Иногда она может вести себя как соплячка, но она точно знает, когда нужно остановиться и сделать так, как ее просят. Ее глаза следят за моими руками, пока я не спеша расстегиваю ремень, а затем брюки.

— Ты не выполняла приказы, Саша, и ты должна быть наказана.

— Что... — она сглатывает, все еще не отрывая взгляда от моих рук. — Какие приказы?

— Я же говорил тебе перестать быть такой дружелюбной?

— Но я не была.

— Как насчет Максима?

— Он… мой друг.

— Он никто.

Она открывает рот, но не произносит ни слова, когда я освобождаю свой член и оборачиваю ремень вокруг ее шеи, чтобы притянуть ее вперед.

Я ударяю ее по губам своим членом, и она подчиняется, открывая рот, как можно шире. Я толкаюсь до самой задней части ее горла, но все равно не проникаю внутрь на всю длину. Саша задыхается, ее бледная кожа краснеет, а вены на шее вздуваются. Я держу свой член на месте, но она не сопротивляется и не отталкивает меня.

Однако, что она делает, так это смотрит мне в глаза. Даже когда ее глаза наполняются слезами, которые текут по ее щекам.

Это почти так, как если бы она ... доверяла мне.

Бля. Я последний человек, которому она должна доверять.

Я выхожу, и она шипит и глубоко вдыхает, прежде чем я снова вонзаюсь. Я использую ее язык для трения, и я трахаю ее рот.

Нет, я на самом деле трахаю ее в горло.

Мой ремень вокруг ее шеи удерживает ее неподвижной, как сосуд для моего удовольствия. Независимо от того, как далеко или сильно я зайду, она не пытается бороться со мной.

Даже когда я подбираю ритм и трахаю ее в рот, как будто наказываю ее. Даже когда слюна, слезы и преякулят покрывают ее лицо, и она становится картиной моего собственного творчества.

— Ты такая хорошая девочка — ворчу я, приближаясь к своему пику.

Она ползет немного дальше в моем направлении и открывает рот шире, как будто ей нравится комплимент.

— Ты так хорошо ко мне относишься. Эти прелестные маленькие губки были созданы для моего члена, Солнышко.

Ее глаза светлеют, и я ухмыляюсь.

— Тебе нравится, когда я тебя так называю, правда, Солнышко?

Она не отвечает словами, но пытается лизнуть мой член, предлагая дополнительное трение, которое доводит меня до крайности. Я не из тех, кто обычно кончает быстро, но я достигаю рекорда, когда мой член оказывается во рту у Саши. Это все равно больше времени, чем кто-либо другой мог бы выдержать, особенно от той, кто выглядит такой невинной и наивной, как она.

Я кончаю ей в горло, и она пытается проглотить как можно больше, все еще глядя на меня.

Моя.

Эта женщина, блядь, вся моя.

Когда я вынимаю член, немного моей спермы украшает ее губы и подбородок, и она облизывает, все еще глядя на меня.

Ах, черт.

Теперь у меня снова встает.

Удерживая ее ремнем, я заставляю ее встать, и она делает это на нетвердых ногах. Ее выразительные глаза светятся предвкушением, ожиданием и потребностью узнать, что будет дальше. Когда я продолжаю наблюдать за ней, не предпринимая никаких действий, она ерзает и потирает ноги вместе.

Она мокрая и возбужденная.

Я вижу это по темнеющему цвету ее глаз. Она даже не пытается скрыть сигналы, которые ее тело посылает моему монстру.

Тот факт, что она стала такой из-за того, как я использовал ее, еще более волнующий.

— Похоже, мне все-таки придется тебя трахнуть.

Я толкаю ее к столу, разбрасывая карточный домик во все стороны. Саша ахает, затем стонет, когда я подхожу к ней сзади и тру своей эрекцией ее прикрытую задницу.

— Тебе нравится, когда я тебя использую, не так ли?

— Н-нет, я не знаю.

— Не лги мне, когда ты вся мокрая от моего члена. — я подчеркиваю свои слова, проводя пальцами по ее прикрытой киске.

Ее стон эхом разносится вокруг нас, и я улыбаюсь.

— Такая хорошая девочка, мое Солнышко.

Это вызывает у неё сдавленный всхлип. В конце концов, ей действительно нравится это ласкательное имя - моя Саша.

Я хватаю пояс ее брюк, собираясь сорвать их, когда дверь открывается, и последний человек, которого я ожидал, врывается внутрь.

Рай Соколова.

И у нее есть полное представление о ситуации.

КИРИЛЛ

Мне не нужно видеть ее лицо, чтобы понять, что Саша застыла.

Все ее тело напрягается, с таким же успехом она могла бы превратиться в камень в моих руках.

Расфокусированные глаза Рай прищуриваются на нас, когда она покачивается на каблуках, их звук, царапающий пол, усиливается десятикратно во внушительной тишине. Это, кажется, выводит Сашу из ступора, она сбрасывает мою крепкую хватку вокруг ее талии, резко наклоняется и заползает под стол.

Чертова «блокировщица члена», Рай не отводит взгляда от моего полуобнаженного состояния и, чтобы быть настоящим членом, без каламбура, я смотрю ей в ее ошеломленные глаза и не торопясь убираю свой член и застегиваю брюки. Опять же, мне не нужно смотреть на лицо Саши, чтобы почувствовать её страдание. Это изливается из неё и отражается от моей кожи.

Вариант первый: выстрелить Рае между глаз и придумать, как скрыть ее тело и любые доказательства того, что она приходила в мой клуб.

Вариант второй: пытать этот гребаный кусок дерьма, и только когда я буду удовлетворен, убить её.

Выбор, выбор...

— Это было... — Рай указывает пальцем между мной и столом, ее голос звучит пьянее, чем у моряка на параде победы.

Я игнорирую ее невыносимое существование и опускаюсь на корточки. Саша прячется под столом, ее ноги поджаты в стороны, а лицо такое бледное, что кажется болезненным.

Ее приоткрытые губы сухие, глаза бегающие и испуганные.

Нет, не испуганные. В них такой ужас, как будто она увидела призрака, который преследует ее целую вечность.

— Дело не в том, что я не хочу быть женщиной, а в том, что я не могу, — вот что она сказала еще в России. Именно поэтому она изо всех сил старалась держаться на расстоянии от других мужчин.

За то, что она вызвала у Саши ужас, я испытываю искушение выбрать первый вариант и застрелить Рай. К черту тот факт, что она внучатая племянница Пахана, и он сдерет с меня шкуру живьем, если узнает, что я причинил вред его драгоценной родственнице.

Мои пальцы нащупывают щеку Саши, чтобы попытаться успокоить ее. Но она не только вздрагивает, ее тело тоже превращается в дрожащее месиво.

С раздраженным вздохом я опускаю руку.

— Я позабочусь об этом, — говорю я, пытаясь говорить мягким тоном, который все еще звучит твердо. — Оставайся здесь.

Она не кивает и не подает никаких признаков того, что слышит меня, но у меня нет времени сосредоточиться на этом, потому что к нам приближается Рай. Ее шаги ничем не отличаются от шагов малыша, который только научился ходить, и я надеюсь, что она споткнется на каблуках и сломает лодыжки.

Или, еще лучше, ударится головой и умрет. Таким образом, я мог бы с уверенностью сказать, что я не тот, кто это сделал.

К сожалению, падения не происходит, и я вынужден перехватить ее, чтобы она не стала свидетелем состояния Саши.

Я обхожу стол и хватаю Рая за локоть.

— Пойдем со мной.

— Я никуда с тобой не пойду, — невнятно произносит она и свирепо смотрит на меня. — Ты хочешь умереть?

— Я уверяю тебя, что ты будешь той, кто умрет, если сию же минуту не последуешь за мной.

Она пытается оттолкнуть меня и даже пытается вонзить заостренную часть своего каблука в мой ботинок, но она настолько пьяна, насколько это возможно, так что я успешно вытаскиваю ее из кабинета.

— Босс. — Виктор наблюдает за происходящим широко раскрытыми глазами. — Она угрожала, что Пахан убьет нас, если мы прикоснемся к ней, поэтому я не мог остановить мисс Соколову…

— Понятно — я пристально смотрю на него. — Никому не разрешается входить в офис, пока я не вернусь.

Юрий начинает что-то говорить, но я устремляю на него свой пристальный взгляд.

— Я серьезно. Если я узнаю, что кто-то заходил туда, им лучше не позволять мне видеть их снова.

— Что все это значит? — Рай ворчит, как избалованная богатая особа, которой она и является на самом деле.

Не отвечая, я тащу ее за собой в соседний кабинет и закрываю за нами дверь. Возможно, я случайно или намеренно, толкнул Рай сильнее, чем нужно, потому что она ударяется головой об стол. Опираясь на край, она смотрит на меня со смертельным взглядом, на ее лбу под светлыми волосами уже образуется красный отметина.

На ней черное платье до колен, которое больше подходит для похорон, чем для клуба. На шее у нее белый жемчуг, а макияж как у жены президента. Я знаю, что она изо всех сил старается выглядеть старше, чем есть на самом деле, и ей, возможно, удастся одурачить постороннего, но не меня. Кроме того, я знаю ее с тех пор, как ее дедушка, предыдущий пахан, привел ее в организацию, когда ей было десять лет. Мы никогда не ладили.

В ней есть что-то от надменности Юлии, и любой, кто хоть немного похож на мою маму, занимает особое место в моем списке.

— Что, по-твоему, ты делаешь, Кирилл?

Я прислоняюсь к двери, скрестив ноги, блокируя единственный выход.

— Это я должен спрашивать тебя об этом, учитывая, что ты решила ворваться в мой клуб.

Она складывает руки на груди.

— Клуб подпадает под юрисдикцию организации.

— Моя юрисдикция.

— Как член команды по составлению финансовых отчетов, я здесь для контроля доходов.

— И когда ты намеревалась это сделать? До или после похмелья, которое только и ждет своего часа.

— Я просто... немного увлеклась.

— Немного?

— Ладно, очень много — она вздыхает, затем прищуривает глаза, которые слишком похожи на глаза ее покойного дедушки. — Но это не то, что сейчас важно, не так ли?

Мускул на моей челюсти сжимается, но выражение лица остается прежним.

— Не хочешь уточнить?

— Что... это было, что я только что видела?

— Ты что-то видела? Ты уверена, что это не просто алкоголь говорит сам за себя?

— Я не настолько пьяна, чтобы у меня начались галлюцинации. Возможно, ты... гей?

Хм.

С ее точки зрения, я склонился над мужчиной, одетым в костюм, на моем столе. Я был так занят мыслями о том, как заставить Рай поверить, что она чертовски сумасшедшая, что не учел этот ракурс.

Было бы почти невозможно заставить ее сойти с ума, учитывая, что это потребует усилий, тщательного планирования и, самое главное, времени, которого у меня нет.

— А что, если это так? — небрежно спрашиваю я.

— Ничего особенного, я полагаю — она пожимает плечами, затем ухмыляется. — По крайней мере, я так думаю. Однако все остальные сотрудники организации склонны быть старомодными и недалекими. Я не уверена, что они отнеслись бы к этой информации так же нейтрально, как я.

— Твоя точка зрения?

Она распускает руки и приближается ко мне уверенными шагами «я контролирую эту ситуацию» затем останавливается в нескольких шагах от меня.

— Я могу сохранить это в секрете, если ты кое-что сделаешь для меня.

Я поправляю очки.

— Что именно?

— Проголосуй за меня на предстоящем собрании, чтобы я стала исполнительным директором V-Corp.

Я расхохотался. Звук настолько навязчивый и громкий, что Рай переходит от легкой самоуверенности к раздраженному гневу.

— Что в этом такого смешного?

Я поднимаю руку, притворяясь, что мне требуется больше усилий, чем нужно, чтобы удержаться от смеха.

— Ты. Глава V-Corp. Вот что самое смешное, Рай.

— Двоюродный дедушка — это глава. Я буду просто исполнительным директором.

— Это еще одно слово, обозначающее того, кто командует. Это не можешь быть ты.

— Почему, черт возьми, нет? Потому что я женщина?

— Потому что ты все еще пытаешься контролировать свои вспышки эмоций, а другие тебя не уважают.

— Это только потому, что у меня нет члена между ног.

— Это часть причины, но это еще не все. У тебя все еще может быть воображаемый член и яйца.

— Что это должно означать?

Я борюсь с желанием швырнуть ее об ближайшую стену или даже застрелить, чтобы избавиться от нее раз и навсегда.

Альтернатива состоит в том, что я должен помочь этой женщине достичь ее амбиций в обмен на то, чтобы держать всю эту ситуацию в секрете.

Мне даже не нравится Рай, не то чтобы мне кто-то нравился сам по себе, но причина, по которой я не люблю ее больше всего, это ее святость и несгибаемый характер, который можно сломать, как ветку.

Не помогает и то, что у нее много моральных «оков», и я не могу иметь ее в качестве союзника, поскольку мы расходимся во мнениях почти по всем вопросам. Так что теперь я должен уступить ей важную должность в V-Corp, когда я мог бы использовать это как рычаг, чтобы получить более ценного союзника.

Если бы Саши не было, мне не пришлось бы прибегать к таким крайним мерам, но она есть, и я не смог бы убрать ее, даже если бы захотел.

Я сосредотачиваюсь на выжидающем лице Раи.

— Тебе не хватает опыта и союзников, именно в таком порядке. Тебе нужно сначала поработать над этим, прежде чем просить о голосовании. Уверяю тебя, что даже если я проголосую за тебя на этот раз, все остальные, включая Сергея, пристрелят тебя. Нынешний исполнительный директор, один из людей Михаила, добивался пятипроцентного роста в течение трех лет. Если ты придумаешь способ победить его, во что бы то ни стало попроси провести голосование и потребуй, чтобы тебя назначили. Это единственный способ, чтобы это сработало.

— Если я это сделаю, даешь ли ты мне слово, что проголосуешь за меня?

Я киваю.

— Если ты этого не сделаешь, я расскажу всем о том, что я только что видела.

— Непременно.

Она протягивает мне руку.

— Было приятно иметь с тобой дело, Кирилл.

Я встряхиваю его сильнее, чем нужно.

— То же самое нельзя сказать о тебе.

Я жду, когда она уйдет, но она просто направляется к бару за новыми напитками, поэтому я иду в главный офис, перед которым стоят Виктор, Юрий и Максим.

— Следите за Рай — говорю я им. — Не спускайте с нее глаз, пока она не уйдет.

— Да, босс — говорят они в унисон.

Как только они уходят, я захожу в офис. Когда я не нахожу никаких признаков Саши, мой разум переходит к худшему сценарию. Она так испугалась возможности раскрытия ее личности, что сбежала. Но если бы это было так, Виктор, конечно, сказал бы мне.

Может быть, она...

Я направляюсь к столу и опускаюсь на корточки. Конечно же, Саша все еще под столом. Только сейчас она прижимает колени к груди, лицо красное, а глаза полны непролитых слез.

— Почему ты прячешься?

— Ты сказал мне оставаться здесь, — так легко говорит она.

— Что, черт возьми, мне с тобой делать? — я говорю больше для себя, чем для нее. Затем, видя ее выжидающее выражение лица, я добавляю: — Я обо всем позаботился.

— Каким образом?

— Рай думает, что я гей. Она, наверное, даже не видела твоего лица, так что с тобой все в порядке.

Непролитые слезы текут по ее щекам пугающей чередой, и она разражается рыданиями. Звук такой громкий и навязчивый, что я застываю на месте. Сказать, что меня никогда не волновало, что люди плачут, было бы преуменьшением. Мой отец позаботился о том, чтобы вырвать из меня эту эмоцию точно так же, как он делал это с любыми другими эмоциями.

Но вид ее редких слез напоминает мне о ее отчаянии и глубоком горе, когда мы оставили старую мертвую пару в России. Это напоминает мне о том времени, когда она начала ненавидеть меня, установила дистанцию между нами и полностью вычеркнула меня из своего ближайшего окружения.

Она могла бы последовать за мной в Нью-Йорк, но это было сделано по какой-то другой причине, а не для меня. Она может жаждать моих прикосновений и позволять мне делать с ней все, что я хочу, но нас разделяет стена.

Эти слезы, напоминание об этой стене. Очень жестокое напоминание о том, что я на самом деле понятия не имею, что творится в голове у этой женщины.

— Я сказал, что об этом позаботился, — повторяю я менее мягким тоном. — Какого черта ты плачешь?

Тени от стола отбрасывали темные контуры на ее бледную кожу.

— Рай думает, что ты гей, и наверняка использует это против тебя, верно? Она будет угрожать тебе этим и может даже поставить под угрозу все, над чем ты работал. Как ты об этом позаботишься?

— Ты плачешь из-за последствий этого инцидента?

Она медленно моргает.

— А с чего бы еще?

— Разве ты не говорила, что не можешь раскрыть свой настоящий пол?

— О, да. Это.

— Почему это прозвучало как запоздалая мысль?

Она поднимает плечи и шмыгает носом.

— Я предполагаю, что это так. Я не хочу, чтобы другие знали, что я женщина, но больше всего меня беспокоит твое положение. Если Пахан узнает, что ты выдавал женщину-телохранителя за мужчину или что ты гомосексуалист, он, вероятно, не оставит это без внимания, верно?

— Позволь мне беспокоиться об этом.

— Но ... я должна быть той, кто защищает тебя, а не наоборот.

— Ты права, но тебе не всегда нужно защищать мое физическое тело. Виктор и остальные могут позаботиться об этом.

— Тогда что я могу защитить?

— Мой член, который Рай заблокировала так жестко, что он весь синий?

Она фыркает, улыбаясь сквозь слезы, и ее щеки приобретают глубокий красный оттенок. Это самая чертовски красивая вещь, которую я когда-либо видел. Мои пальцы находят ее лицо, и я не спеша вытираю слезы, которые прилипли к ее щекам, носу, губам и подбородку.

Она дрожит в моих объятиях, и еще больше слез стекает по ее щекам. Я притягиваю ее к себе, затем высовываю язык, чтобы слизнуть слезы, которые стекают по ее щекам и в уголки губ. Ее губы дрожат, и я не могу сопротивляться непрекращающейся потребности опустошить ее. Я снимаю очки и прижимаюсь губами к ее губам.

Мой язык проникает в ее гостеприимный жар, и я целую ее с дикостью животного. Саша пытается поцеловать меня в ответ, осторожно поглаживая, но она не может угнаться за моим темпом, не тогда, когда у меня есть все намерения поглотить ее целиком. Не тогда, когда каждая частица во мне требует, чтобы я поглотил ее так полностью, что от нее ничего не останется, когда я закончу. Она всхлипывает мне в рот, ее сердцебиение сталкивается с моим, а ее тело становится податливым в моих объятиях. Я целую ее так, словно никогда не перестану целовать, а она целует меня так, словно хочет разорвать эту извращенную связь, но не может.

САША

— Саша, это ты?

Я прячусь дальше за стеной у подножия лестницы клуба и крепче сжимаю свой одноразовый телефон.

— Это я, дядя Альберт.

— О чем ты только думала? — его голос твердеет от беспокойства. — Как ты могла уехать из России, не сказав мне?

— Мне очень жаль, но ты сказал не связываться с тобой, если это не срочно и необходимо, так что…

— Итак, ты решила уехать, не поставив меня в известность, после того как пообещала держаться подальше от Морозовых.

Я ерзаю, с каждым мгновением по моей спине стекает все больше пота. Он звучит спокойно, но в его словах чувствуется нотка разочарования, как будто он доверил мне что-то, но я подвела его.

— Я просто хотела знать, какое отношение Роман Морозов имеет к смерти нашей семьи. Я заслуживаю знать, почему я потеряла всех в мгновение ока.

— И что? Ты получила свой ответ?

— Нет. Он умер, как только мы приехали сюда, но я становлюсь ближе к Кириллу. Если я проявлю себя, он даст мне доступ в кабинет, в котором его отец хранил файлы, и...

— Это бесполезно, Саша. Ты ведешь здесь безнадежную битву.

— Но почему? Я не узнаю, пока не попробую.

— Или быть убитой за то, что перешла дорогу мафии. — он испускает долгий вздох. — Это не регламентированная военная жизнь, Саша. Ты пошла дальше и оказалась в беззаконном мире, который абсолютно нетерпим к предательству. Ты можешь подумать, что приближаешься к этому Кириллу, но в тот момент, когда он почует что-то неладное, ты будешь похоронена там, где тебя никто не сможет найти.

У меня перехватывает дыхание, и я прислоняюсь к стене, чтобы восстановить самообладание. Да, я думала о такой возможности, когда впервые решила приехать сюда, но это было до всего, что случилось с Кириллом.

Правда остается правдой, маленькая, вероятно, глупая часть меня думала, что я определенно могу отделить бизнес от удовольствия. Мы оба используем тела друг друга, чтобы удовлетворить плотскую потребность, и это все.

У меня нет к нему никаких чувств, и не дай Бог, чтобы у него были чувства. Иногда мне кажется, что он даже сам себе не нравится.

Прошла неделя с тех пор, как Рай застукала нас в кабинете Кирилла. Каждую ночь мы приходим в клуб, где он встречает людей, которых считает подходящими для своих манипуляций, а затем мы возвращаемся в особняк, где он съедает меня, а затем заставляет подавиться его членом. Вчера это произошло в то же самое время.

После того, как мы закончили, он оставляет меня спать в своей кровати, а сам продолжает работу на диване напротив кровати. Иногда он строит свой дурацкий карточный домик.

Он никогда не ложится рядом со мной и не спит. Во-первых, он вообще мало спит.

Я бы тоже хотела не спать, потому что все мои ночи были наполнены одним и тем же повторяющимся кошмаром, в котором Майк просит о помощи, а затем умирает, а за ним следуют дядя Альберт и бабушка.

Поэтому, хотя я и боялась реакции дяди Альберта на мою поездку в Нью-Йорк, мне пришлось позвонить ему и убедиться, что все в порядке.

— Я могу сама о себе позаботиться. Не беспокойся обо мне — говорю я с уверенностью, которой не чувствую. — Как поживают бабушка и Мишка?

— С ними все в порядке, Саша. У нас все в порядке. Это ты попала в ужасную ситуацию.

— На самом деле все не так уж плохо, у меня есть... — я замолкаю, прежде чем проговориться, что у меня есть друзья. Дядя Альберт плохо на это отреагирует. Иметь друзей, это то же самое, что подвергать опасности свою настоящую личность и, следовательно, всех их.

— У тебя есть что? — спрашивает он.

— Я здесь хорошо устроилась. Никто меня не подозревает — кроме Кирилла и Виктора. Анна, Юлия и Константин тоже меня не любят, но моему дяде не обязательно об этом знать.

— В таком месте никогда не будешь слишком осторожна.

— Я знаю, я знаю. Я действительно становлюсь ближе к Кириллу.

— Так и есть?

— Совершенно верно. Я должна быть хороша в том, что делаю, верно?

— Он Морозов, Саша. На твоем месте я бы не был так уверен в близости с ним.

— Я знаю. В любом случае, как поживает бабушка?

— Ты меняешь тему.

— Ты можешь мне сказать? — спрашиваю я невинным тоном.

На другом конце провода раздается долгий вздох.

— Она стареет, но она не страдает или что-то в этом роде. На самом деле она более энергична, чем я.

Я улыбаюсь, когда меня охватывает облегчение.

— Приятно это знать.

— Звони мне время от времени.

— Я думала, это опасно?

— Это так, но я бы предпочел время от времени слышать, что ты все еще жива.

— Будет сделано. Могу я поговорить с Майком?

— Один момент — его голос звучит далеко от телефона. — Майк, это Саша.

В трубке раздается мальчишеский визг, а затем следуют его короткие вдохи.

— Саша, Саша, это действительно ты, Саша?

Мои плечи расслабляются, и я смягчаю свой голос.

— Привет, любовь моя. Я скучаю по тебе.

— Скучаю по тебе больше, чем до луны, а потом снова вверх, скучаю по тебе, скучаю по тебе, Саша.

— Не больше, чем я. Я хочу съесть тебя.

— Что ты имеешь в виду? Я не конфетка! — он смеется, и я тоже смеюсь. — Когда ты возвращаешься?

— Мне очень жаль, но я не могу прямо сейчас, Мишка. Я нахожусь в далеком месте и какое-то время не смогу вернуться домой.

— Так далеко, как до Луны?

— Нет, но сейчас трудно вернуться.

— Но однажды ты это сделаешь, верно? — в его тонком голосе слышится дрожь, и мне хочется пнуть себя за то, что я это сказал.

— Конечно! Я делаю это, чтобы обезопасить тебя, но однажды я вернусь и никогда не уйду, хорошо?

— Хорошо — говорит он без особой энергии. — А вот и папа.

Я поднимаю глаза, борясь со слезами, и мои глаза встречаются с ледяными.

Кирилл стоит на верхней площадке лестницы, прислонившись к перилам и держа руку в кармане.

Черт.

Бля.

Пожалуйста, только не говори мне, что он слышал все это?

Нет, я убедилась, что там никого не было, когда я начала разговаривать с дядей, так что он не мог...

Я стараюсь не дергаться, когда заканчиваю разговор и убираю одноразовый телефона в кобуру с пистолетом.

— Ты искал меня?

Выражение его лица нейтральное, но это ни в коем случае не хорошо. Я узнала, что Кирилл пугающе хорошо скрывает свои эмоции, или те эмоции, которые у него остались. Вы никогда не сможете увидеть его гнев или созерцание, когда он так успешно прячет их там, где никто не может видеть.

Когда он не отвечает, я иду к лестнице, вызывая чувство легкости, противоположное беспокойству, скручивающему мой желудок.

Каждый шаг ощущается так, словно я тащу мертвое тело.

— Босс...

— С кем ты разговаривала? — его вопрос достаточно небрежен, но за ним скрывается острие.

— Ни с кем…

— Не ври мне, черт возьми.

Командный тон его голоса лишает меня дара речи.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы собраться с духом и прошептать:

— С каких это пор ты меня слушаешь?

— Почему это так важно в отношении разглашения личности человека, которому ты звонила? — он делает один шаг ко мне. — Я спрашиваю не потому, что не могу узнать сам. Я прошу дать тебе шанс самой мне все рассказать.

Мое сердцебиение колотится с неровными интервалами, не позволяя мне нормально мыслить. Не помогает и то, что Кирилл приближается ко мне ровными, уверенными шагами, которые сбивают меня с толку. Впервые за долгое время я остро осознаю, какой он большой и внушительный. В его походке есть что-то хищное. Это похоже на огонь, который вот-вот сожжет все на своем пути.

Когда он останавливается передо мной, это ничем не отличается от того, что меня втягивает в орбиту другого человека и у меня отнимают воздух. Он смотрит на меня сверху вниз своими ледяными глазами, и я поражаюсь разнице в нашем росте. Только теперь он, кажется, стал больше и выше.

Пугающе.

Опасно.

— Кто это был, Саша?

Чем больше я смотрю в его неумолимые глаза, тем суше становится у меня во рту. Тем жестче и глубже они поглощают меня в свои глубины.

— Последний шанс.

Проходит одна секунда.

Два.

Три.

Он тянется ко мне, и я визжу, когда он обнимает меня за талию. Вначале я думала, что он покончил со словесным запугиванием и переходит к физическому, но он не притягивает меня к себе и не встряхивает, как я ожидала. Вместо этого его рука тянется к кобуре моего пистолета. Я понимаю, что он делает, только когда становится слишком поздно. Кирилл с ошеломляющей легкостью хватает мой одноразовый телефон, затем отступает, чтобы осмотреть его.

Каждая клеточка моего тела приходит в состояние боевой готовности, и я вскакиваю, чтобы схватить его, но он без особых усилий удерживает его вне досягаемости. Держа телефон в воздухе, он смотрит на меня своим холодным взглядом. Тот, кого боится увидеть каждый член организации и даже его домочадцы.

— Пожалуйста, верни его, — умоляю я, мой голос дрожит.

— Я давал тебе множество шансов раскрыть то, что ты скрываешь от меня. Мое терпение само по себе, это шанс. Но поскольку ты отказывалась принять его, я вынужден прибегнуть к этому методу.

— Значит, мне не позволено уединяться? — спрашиваю я язвительным тоном.

— Нет. Я сказал тебе, что твоя жизнь принадлежит мне, и я специально сказал, что не шучу, но ты, очевидно, предпочла поверить в обратное.

В последней попытке исправить ситуацию я вытаскиваю свой пистолет.

Кирилл не меняет своей позы и просто смотрит на меня так же, как и все это время.

— Ты собираешься застрелить меня, Саша?

Я не позволяю себе думать, когда прицеливаюсь и стреляю.

Телефон вылетает из руки Кирилла и падает на землю с дырой прямо посередине.

Я делаю вдох. Номер телефона дяди Альберта теперь в безопасности. Кирилл ни при каких обстоятельствах не может завладеть этой частью моей жизни. Он не только не предан никому, кроме самого себя, но еще и остается сыном своего отца. Он явно перевыполняет то, что не удалось его отцу, так что, если он также решит уничтожить остальных из нас, как хотел его отец?

В один момент я стою, а в следующий мои ноги отрываются от земли, когда Кирилл хватает меня за шею. Его пальцы впиваются в чувствительную плоть, и я не могу дышать, когда он усиливает хватку. Я мечусь, царапая его запястье, но с таким же успехом я могла бы и не прикасаться к нему. Его голос темнеет, звуча так, словно он находится под землей из-за жужжания в моих ушах.

— Кто он такой, что ты зашла так далеко, чтобы защитить его, а?

Я похлопываю его по запястью, мои глаза умоляют его отпустить меня.

— Ки... рилл...

— Кто он, черт возьми, такой, Александра?

Его голос гремит у меня в ушах. Это первый раз, когда я слышу такой злой, пугающий тон, который может свернуть горы. Слезы застилают мои глаза, и я не уверена, из-за того, как он кричал на меня, или из-за того, что я задыхаюсь. Как раз в тот момент, когда я думаю, что потеряю сознание, Кирилл отпускает меня. Я падаю на землю, кашляя и массируя отпечатки рук, которые он оставил на моем горле.

Мое плечо ударяется о стену, и я благодарна за поддержку, когда падаю, и меня чуть не тошнит от кашля. Когда я успокаиваюсь и мне становится легче дышать, я смотрю на монстра, стоящего надо мной. Его глаза бушующего цвета, напоминающие штормовое море, которое хочет утопить меня.

— Мне понадобится имя.

Я медленно качаю головой.

— Я... не могу.

— Ты не можешь или не хочешь?

Я встаю во весь свой рост.

— Почему я должна тебе что-то рассказывать, если я ничего о тебе не знаю?

— Ты принадлежишь мне, а не наоборот.

— Я никому не принадлежу.

Он подходит ближе, выражение его лица становится еще более пугающим, чем раньше. Я делаю шаг назад.

Я не нарочно. Это просто происходит.

Кирилл, страшный человек. Кто-то может возразить, что он не человек, а наполовину человек, наполовину зверь. Прямо сейчас он выглядит совершенно как зверь. В нем нет методичности, как на поле боя, или, когда он что-то замышляет. Он не спокоен и не собран.

Это личное.

С каждым его шагом становится ясно, что эта ситуация плохо кончится для меня. Проблема в том, что, похоже, я ничего не могу сделать, чтобы рассеять бушующий вулкан, который вот-вот захлестнет меня.

Я даже не могу сбежать, когда он блокирует единственный выход.

Может быть, если я отвлеку его…

С лестницы доносится шум, и я замираю. Кирилл этого не делает; все его внимание сосредоточено на мне. Он похож на гигантского черного кота, который не остановится, пока не поймает свою добычу.

— Босс! — Максим звонит сверху. — Произошло вторжение.

САША

Не смотря на чрезвычайное положение, если бы я могла обнять Максима за то, что он помешал разрушительному плану Кирилла, я бы это сделала.

Но опять же, это может привести к прямо противоположному эффекту и подвергнуть жизнь Максима опасности, вот почему я воздерживаюсь от действий, повинуясь этому импульсу. Это, а также тот факт, что безопасность клуба может оказаться под угрозой.

В подобных ситуациях любой ожидал бы, что наступит хаос, но это невозможно в заведении, которым управляет Кирилл. Нет даже сигнала тревоги, призывающего людей в клубе покинуть помещение. Музыка продолжается, и все продолжают танцевать и пить, совершенно не осознавая серьезности ситуации.

Кирилл направляется прямо в диспетчерскую. Мне требуется несколько мгновений, чтобы прийти в себя, прежде чем я последую за ним. Но даже когда я добираюсь до этого места, я остаюсь в тени, в самой дальней точке, все еще стоя в той же комнате, что и он. Чтобы выжить, мне нужно как можно больше избегать быть в центре его внимания.

Мы находим Юрия, который смотрит запись с камер наблюдения вместе с другими охранниками. На одном из экранов Виктор осматривает пакет, который был оставлен на пороге служебного входа. Точнее, большая спортивная сумка.

— Перемотайте отснятый материал к началу инцидента, — приказывает Кирилл, затем нажимает кнопку внутренней связи, которая подключается к громкоговорителю снаружи. — Не трогай это пока, Виктор.

— Да, сэр, — приходит ответ охранника.

Юрий нажимает несколько кнопок, и изображения возвращаются на пять минут назад. Черный фургон с визгом резко останавливается возле клуба, затем разгоняется до входа. Несколько охранников стреляют в него, но ничто не пробивает в него. Это означает, что автомобиль пуленепробиваемый. Люди внутри фургона стреляют своими пулями, поражая двух вышибал, прежде чем открывается боковая дверь и выбрасывается спортивная сумка. Затем они несутся по улице на большой скорости.

Кирилл садится рядом с Юрием и перематывает отснятый материал на несколько секунд назад, затем делает паузу в тот момент, когда открывается дверь. Он проделывает это несколько раз, наблюдая и перематывая момент, когда была выброшена спортивная сумка.

Он снова включил воспроизведение и нажал кнопку внутренней связи, соединяющую его со старшим охранником.

— В спортивной сумке есть человек, Виктор. Если он не мертв, убейте его.

— Да, сэр — Виктор медленно расстегивает молнию, и все, включая меня, сосредотачиваются на картинке, которую Юрий проецирует на три больших монитора.

Виктор делает паузу, когда видит этого человека. Единственное, что мы видим под углом камеры, это голова и короткие окровавленные волосы.

— Он мертв? — Спрашивает Юрий.

— Нет, — отвечает Виктор.

— Тогда почему ты не стреляешь? — спрашивает Кирилл.

Виктор смотрит в камеру с ошеломленным выражением лица.

— Это мистер Константин, босс. Должен ли я убить его?

Кирилл на самом деле делает паузу, как будто он действительно думает о том, чтобы закончить жизнь своего младшего брата. Затем он небрежно говорит:

— Не нужно. Отведи его в мой кабинет и убедись, что он будет в сознании, когда я туда приеду.

Он не ждет ответа Виктора и пристально смотрит на Юрия.

— Я хочу, чтобы вы усилили охрану, пока выясняете, кто стоит за этим фургоном.

— Я не думаю, что они вернутся... — Юрий замолкает, когда Кирилл многозначительно смотрит на него. — Сделаем, босс.

Он начинает покидать диспетчерскую, но останавливается у двери.

— Ты пойдешь со мной, Липовский.

Мое сердце сжимается от странного чувства боли. Прошла целая вечность с тех пор, как он называл меня так — со времен армии, если быть более точной. Мне все равно, сделает ли это Виктор, но с Кириллом все по-другому.

Мне не нравится, когда меня называют фальшивой фамилией. Это кажется далеким. Как будто мы незнакомы. Тем не менее, я иду следом, даже сохраняя дистанцию. Я ожидаю, что Кирилл продолжит с того места, на котором остановился ранее, но он даже не обращается ко мне по пути из комнаты охраны в свой кабинет.

Единственная часть его тела, которую я вижу — это его спина - широкая, внушительная и ... далекая.

Сейчас он кажется таким далеким. Между нами всегда была стена. Хотя это не разрушительно, это есть, подчеркивая разницу между нами. Кирилл Морозов, человек без морали. Монстр, у которого нет границ. Зверь в образе утонченного джентльмена.

Были моменты, когда мне казалось, что стена уменьшается в размерах, особенно в тех редких случаях, когда я думала, что Кирилл был добр. Когда он спас меня и заботился обо мне. Когда он защищал мою личность. Когда он смотрел на меня так, как будто я была самой красивой вещью, которую он когда-либо видел.

Я действительно поверила ему, когда он сказал мне, что я великолепна.

Теперь я понимаю, что все эти моменты могли быть вызваны тем, что я пыталась найти рациональное объяснение той яме, которую я сама себе вырыла, просто чтобы заставить себя поверить, что я отличаюсь от него.

Что, возможно, я занимаю особое место в его беспощадной жизни.

Но прямо сейчас эта стена продолжает расти, сокрушая мои тщетные надежды и все радужные мысли, которые у меня когда-либо были.

Когда мы приходим в офис, мы обнаруживаем, что Виктор опускает бессознательного Константина на один из стульев. Кровь стекает по его виску. Его обычно безупречный темно-коричневый костюм помят, а белая рубашка пропитана кровью.

Его правый глаз и губы распухли, одного ботинка на нем нет, а грудь усыпана ожогами от сигарет.

В этом нет никаких сомнений, его пытали.

Несмотря на его жажду власти и отсутствие практических навыков принятия решений, Константин на самом деле неплохой человек. Я думаю, он просто завидует Кириллу и ненавидит его интеллектуальные игры. Он также слишком подвержен влиянию ненависти Юлии, чтобы видеть прямо.

С тех пор как Кирилл выгнал его из дома Пахана и основательно унизил, он либо избегает его, либо смотрит на него издалека.

Чем-то похож на Карину.

Юлия водила его на съезды своей семьи, вероятно, пытаясь снова укрепить его власть. Кирилл полностью проигнорировал этот факт, когда Виктор обратил на него его внимание.

— Они слабы и ничего не смогут сделать. Пусть они развлекают себя тем, что пытаются — был его ответ.

Однако сейчас Константин, похоже, находится в критическом состоянии .

— Мне вызвать врача? — Спрашиваю я.

— Нет, — говорит Кирилл. — Разбуди его, Виктор.

— Но у него может быть инфекция, — возражаю я. В конце концов, он его брат, не так ли?

— У меня нет целого дня, — обращается он к Виктору, полностью игнорируя меня.

Охранник кивает и выливает Константину на голову бутылку с водой. Он резко просыпается, резко вдыхает, затем разражается приступом кашля.

Его здоровый глаз расширяется, но другой остается полузакрытым, когда он смотрит на Кирилла, стоящего перед ним.

— Кто это сделал? — спрашивает Кирилл. — Кто пытается послать мне сообщение через твою бесполезную жизнь?

Глаза Константина вспыхивают таким сильным гневом, что он прожигает все его тело.

— Почему... тебя это, блядь, волнует?

— Я не знаю. — Кирилл хватает его за волосы, пропитанные кровью, и откидывает голову назад. — Но так случилось, что у тебя моя фамилия, и я не люблю, когда люди посылают мне сообщения через слабые звенья в моей жизни.

— Пошел ты.

— Это не ответ на мой вопрос. — он дважды шлепает его по щеке, затем хватает за волосы. — Сосредоточься.

Я не знаю, как и почему я это делаю, но я встаю на его сторону.

— Пожалуйста, прекратите это. Его глаза расфокусированы, и у него, вероятно, жар. Ему нужна медицинская помощь.

— Это не твое дело. Отвали — он даже не смотрит на меня. — Кто это был, Константин?

Его брат дышит хрипло, но неровно, и его язык прилипает к небу.

— Пошел ты…ты гребаный ублюдок.

Кирилл отталкивает его, но поднимает кулак, чтобы ударить его.

Я стою перед ним, вытянув руки по обе стороны от себя, и качаю головой.

— Не надо.

— Какую часть «отвали на хрен» ты не понимаешь, Липовский?

Обычно я бы дрожала как осиновый лист перед этими пристальными глазами, но я заставляю себя смотреть прямо в них.

— Братья не должны ненавидеть друг друга.

— Я дам тебе знать, когда мне понадобится твой непрошеный совет.

— Пожалуйста... — я смягчаю свой тон, так как жесткость возымела прямо противоположный эффект, на который я надеялся. — Хотите получить ответы, верно? Я достану их. Если оставите меня с ним наедине...

— Оставить тебя одного ним наедине? — Его голос падает до пугающего диапазона.

— Ладно, не наедине. Но не могли бы вы хотя бы на минутку отвлечься?

— Нет.

— Просто... — я резко выдыхаю, чтобы не потерять самообладание. — Мне нужно всего десять минут.

— Пять.

— Семь.

— Пять.

— Прекрасно — я оглядываю его с ног до головы. — Все еще стоите здесь.

Он делает шаг назад. Без шуток, только один.

— Нужно отойти дальше.

— Нет.

— По крайней мере, встаньте рядом с Виктором.

Он прищуривает глаза, и по какой-то причине они кажутся холоднее, чем обычно, что само по себе пугает, но он подходит и встает рядом с Виктором.

Это не так уж далеко, но они, по крайней мере, позади Константина, так что он их не видит. Однако он, вероятно, чувствует исходящую от них враждебную энергию. Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, и он смотрит на меня своим единственным здоровым глазом.

— Что ты, блядь, думаешь делать..

Кирилл делает шаг вперед, и я опускаюсь так, что мое лицо оказывается на одном уровне с лицом Константина.

— Все в порядке, вы не должны мне ничего рассказывать.

Я беру коробку с салфетками с кофейного столика и вытираю кровь с его виска. Я чувствую пристальный взгляд Кирилла, или, скорее, свирепый взгляд, но игнорирую его и вместо этого сосредотачиваюсь на Константине. Он ругается себе под нос с каждым моим движением, и его дыхание становится более поверхностным. У него тоже определенно жар.

— Они действительно хорошо поработали над вами — говорю я достаточно беспечно, чтобы казаться обеспокоенной, но не так, как будто я его жалею.

— Подожди, пока я не доберусь до этих ублюдков. — он кашляет и хрипит. — Я просверлю их мозги дырками, клянусь, черт возьми…

— Не слишком ли поздно после того, как они уже поймали вас?

— Что, черт возьми, ты знаешь, мудак? Ты был там?

— Нет, но, если бы я был там, ничего бы этого с вами не случилось.

— Ты думаешь, что ты такой из себя?

— Нет, но я, вероятно, лучше, чем ваши бесполезные охранники, которые позволили этому случиться.

Он поджимает губы.

— Это была подстава. Мы попали в засаду, так что они ничего не могли сделать.

— Сомневаюсь в этом. Если бы у них был правильный план безопасности...

— Они были застрелены! — напрягается он. — Мы должны были встретиться с контактом из чикагского филиала, но оказалось, что они искали меня.

— Ты имеешь в виду меня. —Кирилл подходит ко мне. — Твоя единственная задача в том, чтобы быть моим братом.

— Пошел ты, ублюдок.

Я свирепо смотрю на Кирилла за то, что он разрушил видимость соглашения, которое я пыталась построить, но он просто игнорирует меня.

— Кто был тот человек, с которым ты должен был встретиться?

— Иванов — выплевывает он.

У меня слабеют ноги. Он только что сказал, «Иванов»? Нет, конечно, это просто совпадение. Есть много русских людей с нашей фамилией. Может быть, даже из других национальностей, так что не похоже, что этот человек мне родственник.

Кроме того, единственные Ивановы, которых я знаю, остались дома.

— Первое имя? — Спрашивает Кирилл.

— Не знаю.

— Описание?

— Крепкий блондин, который любит пытки.

— Ни хрена — он пробегает взглядом по многочисленным ранам Константина.

— Ты что, смеешься надо мной?

— Я не знаю. Ты сделал что-то, над чем я должен был бы посмеяться? Попасть в засаду к какому-то парню, чье прошлое ты даже не проверил, звучит по-дилетантски.

— Ты, блядь..

— Давайте вызовем ему врача — вмешиваюсь я, чтобы избежать любой войны, которая вот-вот начнется.

Кирилл поворачивается, чтобы уйти, не потрудившись обдумать мое предложение.

— Босс! — Я звоню.

— Виктор, отведи его в другое место, чтобы он перестал истекать кровью на моем полу — объявляет он и уходит.

— Этот сын... — хрипит Константин, бредя от лихорадки.

— Давай отведем его к врачу — умоляю я Виктора.

— Босс этого не говорил.

— Он также не сказал, чтобы я оставил его умирать. Ну же, помоги мне.

Он хмыкает, смотрит на дверь, как будто хочет быть рядом со своим боссом-тираном, но затем берет трубку.

— Доставьте доктора в дом. Мы прибываем через двадцать минут с мистером Константином. Он ранен и нуждается в медицинской помощи.

Затем Виктор помогает мне донести полуобморочного Константина до машины. Виктор удерживает большую часть веса.

Когда мы выходим, Кирилла, Юрия или Максима нет ни в коридорах, ни в VIP-кабинке клуба.

Мы подъезжаем к дому на пять минут позже назначенного времени, и нас встречает вышагивающая Юля. Она в своем изысканном атласном халате. Впервые ее светлые волосы собраны в пучок, а на лице нет макияжа, что позволяет проглядеть некоторые возрастные морщины. Увидев нас, она бледнеет, но выражение ее лица не меняется, когда она ускоряет шаг в нашу сторону.

— Что…что случилось? Ох, Костенька! Кто сделал это с тобой?

Она отталкивает меня, и я чуть не роняю ее сына.

— Ты... и ты! — она бьет Виктора кулаком в грудь. — Это Кирилл сказал тебе сделать это? Этот ... этот дьявол недоволен всем, что он сделал, и теперь он забирает у меня моего сына?

— Это не так — говорю я мягким тоном. — Мистера Константина пытали и бросили перед клубом, поэтому мы…

— Мама... — хрипит он, его голос срывается.

— Да, дорогой? Мама сейчас здесь. Все будет хорошо — ее тон меняется на материнский нежный. Таким тоном я никогда не слышала, чтобы она обращалась ни к Кириллу, ни к Карине.

Она перестает толкать и бить нас, просто чтобы мы могли отвезти его в клинику. Как только приходит доктор, она выгоняет нас вон.

И все же я остаюсь снаружи.

— Какого хрена ты творишь, Липовский? —спрашивает Виктор, когда я не следую за ним.

— Я останусь здесь на случай, если доктору что-нибудь понадобится.

— Кто ты, черт возьми, такой? Мать Тереза? — он подходит ближе. — Мы оказали ему помощь. С ним все будет в порядке. Кроме этого, мы не общаемся ни с ним, ни с его матерью.

— Она тоже мать Кирилла.

— Она похожа на его мать, как ты думаешь?

— Ну что ж…

— Убирайся отсюда на хрен.

— Но…

— Я сказал, вон. Иди и жди босса перед его комнатой для ночного дежурства.

Я хочу врезать Виктору прямо в его стоическое лицо, но что-то подсказывает мне, что это не пройдет так хорошо.

Неохотно я велю одной из служанок сообщить мне о состоянии Константина, затем поднимаюсь по лестнице, чтобы дождаться его величества тирана Кирилла. Может быть, мне стоит притвориться больной, чтобы не оказаться запертой с ним в одной комнате. Я подумываю о том, чтобы попросить Максима о помощи, но не хочу, чтобы он что-то заподозрил.

— Саша! — зовет меня знакомый голос, как только я поднимаюсь по лестнице.

Карина хватает меня за запястье, тащит в свою комнату и закрывает дверь. Как обычно, она наполнена свечами, но она, по крайней мере, отдернула шторы.

— Что случилось? — спрашивает она встревоженным голосом. — я слышала, как горничные говорили о докторе и медицинском обслуживании. Кирилл в порядке? Это его кровь на твоей одежде?

— Он в порядке, как дьявол — я сжимаю губы, забывая, что на самом деле разговариваю с его сестрой.

— О, слава Богу — она делает вдох.

— Это Константин. Это он пострадал.

Ее плечи опускаются, но она ничего не говорит.

— Разве ты не хочешь посмотреть, как у него дела? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Юлия, вероятно, на его стороне, верно?

— Да.

— Тогда все в порядке. Я просто узнаю об этом от горничных.

— Он твой брат, Карина. Ты не должна слышать об этом от горничных.

— Я бы предпочла сделать это, чем видеть, как Юлия заискивает перед ним. — она поджимает губы. — Он единственный ребенок, о котором она когда-либо заботилась, ты же знаешь. Единственный, к кому она относилась как к своему собственному. Покупала ему вещи, брала его с собой в поездки и давала ему слова поддержки. Она смотрела на него с любовью, беспокоилась о нем и предложила ему весь родительский комплекс. На нас с Кириллом она всегда смотрела только с отвращением. Даже презрение. Когда у меня начались приступы паники и беспокойства, я с плачем пошла к ней и попросила о помощи, как любая напуганная дочь попросила бы свою мать. Но когда я обняла ее, она оттолкнула меня, как будто я был отвратительна, и сказала, что я получила именно то, что заслужила. Она как наша мачеха.

— Мне так жаль, Карина.

Она вытирает слезы, прилипшие к глазам.

— Дурацкая вода вытекает, когда в ней нет необходимости. Не волнуйся. Я полностью покончила с этим.

— Хорошо.

— Я не боюсь или что-то в этом роде, но на всякий случай, ты можешь остаться здесь, пока я не усну?

— Конечно.

Я остаюсь у ее постели, пока она рассказывает мне истории и интересные истории, которые она узнала в Интернете. Она автор серийных комиксов и сказала, что, может быть, когда-нибудь скажет мне свой псевдоним. В то время как она борется с окружающим миром, ей удалось создать свой собственный миниатюрный мир, в котором она чувствует себя более непринужденно. После того, как она засыпает, я укрываю ее одеялом и тихо выхожу из комнаты.

Я получаю сообщение от горничной, сообщающей мне, что Константин вне опасности и спит. Сегодня вечером Юлия останется рядом с ним.

Облегченно вздохнув, я иду в комнату Кирилла. Я вся в крови Константина, когда несла его раньше, и мне нужно переодеться, прежде чем я отправлюсь на ночное дежурство.

В тот момент, когда я открываю дверь, черная энергия захватывает меня, прежде чем рука зажимает мне рот. Приглушенный визг покидает меня, когда меня затаскивают внутрь.

Темный, зловещий голос шепчет мне на ухо:

— Тсс. Мне нужно, чтобы ты заткнулась, Саша.

САША

Мой разум пустеет.

Самое страшное — это не отсутствие у меня реакции или мыслей. Это то, как внезапно мое тело берет на себя ответственность за ситуацию. В тот момент, когда меня затягивают внутрь, я не перехожу в режим повышенной готовности и не напрягаюсь для драки. Это далеко не так. Я узнаю это прикосновение и тону в знакомом мужском аромате, к которому не смогла бы привыкнуть, даже если бы попыталась.

Дверь закрывается с тихим щелчком, а затем меня вталкивают внутрь. От дикой мощи его силы у меня перехватывает дыхание, и у меня нет другого выбора, кроме как идти в ногу с ним.

Или попытаться это сделать.

Он слишком быстр, слишком непредсказуем, и это пробуждает во мне дремлющего зверя.

Моя икра ударяется о твердый край, и я ахаю, когда падаю прямо на мягкую поверхность матраса.

А потом он набрасывается на меня.

Его рука сжимает мои запястья над моей головой, а его колени лежат по обе стороны от моего живота. Я впервые вижу его лицо с тех пор, как он напал на меня из засады, и жалею, что посмотрела. Оно напряженное, но пустое. Мрачное, но эмоциональное. Нет ничего страшнее спокойного Кирилла. Он становится силой, с которой нужно считаться, лишенной каких-либо ограничений или моральных кодексов. Не то чтобы у него когда-либо было что-то из этого, но он, по крайней мере, прилагает усилия, чтобы притвориться, что это так. Но прямо сейчас, правда? В нем нет и намека на эту часть. Он полностью настроен на разрушение, а я случайно оказалась не в том месте и не в то время.

— Что... — я замолкаю, когда он один раз качает головой.

— Ш-ш-ш, не разговаривай. Я так близок к тому, чтобы стать настоящим гребаным животным, и если ты продолжишь говорить, эта ситуация станет очень ужасной.

Я сглатываю, но комок застревает у меня в горле. Это первый раз, когда я слышу, чтобы он говорил таким низким тоном. Он тверд и собран, но под поверхностью скрывается пугающий ураган.

— Итак, Саша... — его голос становится еще более глубоким до едва уловимой угрозы. — Ты закончила быть доброжелательной и убедилась, что с Константином все в порядке?

— Да, в общем то, закончила — понятия не имею, как мой голос звучит так нейтрально в данных обстоятельствах. — Один из нас должен был это сделать, поскольку он твой брат.

— Разве я просил тебя присматривать за моим братом? — Его угрожающий тон потрясает меня до глубины души.

Наверное, мне следует промолчать, но это не гарантирует, что он прекратит это. Что бы я ни делала, если Кирилл что-то задумал, то он добьется этого. Так что я могла бы с таким же успехом избавиться от этих хаотичных эмоций в моей груди.

— Мне не нужно твое разрешение на все, что я делаю — я пытаюсь высвободить свои запястья, но невозможно ослабить его железную хватку. — Вопреки тому, во что тебе нравится верить, ты не мой сторож, Кирилл.

Жестокая ухмылка приподнимает уголки его губ.

— Если ты находишь утешение в этих иллюзиях, то продолжай верить им, но реальность такова, ты моя, и я могу делать с тобой все, что мне захочется. Ты моя гребаная собственность, Саша. Это понятно?

Горячая влага щиплет уголки моих глаз, но я отказываюсь показывать ему, какой вред наносят мне его слова. Хотя я всегда знала Кирилла как методичного, хладнокровного монстра, я впервые вижу это воочию. Все, что произошло в прошлом, и то подобие безопасности, которое я чувствовала в его объятиях, было не более чем моим принятием желаемого за действительное. Он всегда думал обо мне только как о чем-то, чем он может владеть. Дополнение к его коллекции. Я ни в коем случае не являюсь частью его амбиций. Черт возьми, с таким же успехом я могла бы быть игрушкой, с которой он тратит время, пока не займет должность, над получением которой он работает.

— Я не твое что-то — говорю я со спокойствием, которого не чувствую. — И я, конечно, не твоя.

Мускул на его челюсти напрягается, а глаза за стеклами очков темнеют.

— Это потому, что ты уже принадлежишь кому-то другому?

— Кому-то другому?

Между нами повисает долгая пауза, пока тусклый свет от прикроватной тумбочки отбрасывает тени на его резкие черты.

— Я продолжаю с того места, на котором остановился ранее. Мне нужно имя.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Мне нужно имя человека, с которым ты ранее разговаривала по телефону.

Мое сердце бешено колотится, и я думаю, что Кирилл мог бы вскрыть мою кожу, чтобы получить ответы. Я должна постоянно напоминать себе, что каким бы благочестивым он был, это не то, что он на самом деле может сделать.

— Эта часть моей жизни тебя не касается — говорю я просто, достаточно тихо, чтобы слова прозвучали как мольба.

— Имя, Саша. Я не буду повторяться в другой раз.

Я поджимаю губы.

Напряжение волнами исходит от Кирилла, усиливаемое его крепкой хваткой на моих запястьях. На мгновение мне кажется, что он сломает их или что-то в этом роде, но потом он поднимает меня за них. Я ошеломленно замолкаю, когда он отпускает мои руки, снимает куртку и расстегивает рубашку. Пуговицы рассыпаются по кровати и скатываются на пол.

Мои груди покалывает под бинтами, а соски твердеют, превращаясь в болезненные бутоны.

Должно быть, со мной что-то не так, потому что, хотя я знаю, что он сумасшедший, мне все равно нравится его грубая сторона. Часть меня жаждет этого, в то время как другая часть боится этого. Факт остается фактом: если это отвлечет его мысли от текущей темы, то все, что я могу сделать, это позволить этому случиться. Вскоре после этого мои бинты исчезают от быстрого движения его сильных жилистых рук. Мои груди свободно подпрыгивают, а соски пульсируют от желания.

Затем он расстегивает мой ремень и стягивает с меня брюки и трусы, так что я сижу на кровати совершенно голая.

Это не первый раз, когда я обнажаюсь перед ним, но я все еще испытываю укол сомнения рядом с ним. Я всегда хотела, чтобы кто-нибудь, кто угодно, увидел во мне женщину. Конечно, я не подписывалась на то, чтобы быть этим бесчувственным монстром, но так случилось, что он единственный, кто раскрыл мою личность.

И по какой-то причине я хочу быть красивой для него. Я хочу, чтобы он целовал меня так, словно не может насытиться мной, как он это сделал на днях в своем офисе. Мне нравится, когда Кирилл целует меня. Это единственный раз, когда он чувствует себя больше человеком, чем чудовищем.

Мои мысли разбегаются, когда он хватает меня за запястье и стаскивает с кровати. Я спотыкаюсь и чуть не падаю, но его хватка удерживает меня на ногах. Мне приходится бежать трусцой, чтобы поспевать за его широкими шагами, когда он ведет меня в ванную комнату.

Яркий белый свет ослепляет меня, когда в поле зрения появляется сверкающая мраморная стойка и гигантское зеркало. Он толкает меня к раковине и встает позади меня с жутким видом Мрачного Жнеца.

Его глаза вспыхивают пугающим темно-синим цветом, напоминающим разъяренный океан. Я даже не сосредотачиваюсь на том факте, что я совершенно голая, в то время как он полностью одет. Все, что я вижу в зеркале, это воплощение насилия.

Он отпускает мое запястье только для того, чтобы обхватить мое горло сзади. Хватка настолько крепкая, что я встаю на цыпочки, но она не предназначена для того, чтобы украсть мое дыхание.

Это захват контроля. Так я точно знаю, что именно он главный в этой ситуации. Его вторая рука скользит по моему бедру, оставляя мурашки по коже, затем исчезает между моих дрожащих бедер. Два его пальца проникают в мое ядро, и я замираю. Моя кожа краснеет, и я вынуждена видеть каждую деталь своего смущения в зеркале перед нами. Я вынуждена видеть два белеющих шрама на моем боку от расправы и уродливую дыру в плече от выстрела. Когда я пытаюсь переключить свое внимание на пол, Кирилл хватает меня за шею и поднимает ее вверх.

— Ты будешь наблюдать, как я владею каждой частичкой тебя, чтобы ты поняла, что ты полностью моя.

Он вводит третий палец, растягивая меня так сильно, что я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме его прикосновений. Он просовывает свои пальцы внутрь меня, и взрыв удовольствия захлестывает меня. У меня подгибаются пальцы на ногах, а сердце бьется так быстро, что становится страшно.

Темп Кирилла граничит с безумием, когда он вонзает в меня свои пальцы с повышенной интенсивностью. Мои глаза наполовину закрываются, и я хочу отвести взгляд от шторма, который вот-вот поглотит меня, но я не могу.

Чем дольше я поглощена его ледяным взглядом, тем больше у меня кружится голова. Он дразнит мой клитор двумя умелыми движениями, и мне конец. Я кончаю с глубоким стоном и упала бы вперед, если бы не хватка Кирилла.

— Вот именно, Солнышко. Покажи мне, как сильно ты меня хочешь. — его голос с хрипом обрушивается мне на ухо, прежде чем он прикусывает плоть.

Мои бедра дрожат, и оргазм, кажется, усиливается и растягивается как по продолжительности, так и по интенсивности. Как будто его слова - это афродизиак.

И может быть, я слишком привыкла к тому, что он называет меня своим солнцем.

Зачем монстру солнце?

Его рука исчезает у меня между ног, и прежде чем я успеваю оплакать потерю, он расстегивает ремень, и я чувствую, как его эрекция касается моего зада.

Дрожь проходит сквозь меня, когда его член прижимается к моей ягодице. Один раз, второй.

Удовольствие, которое, как я думал, наконец-то померкнет, поднимается и растет.

Я ахаю.

— Кирилл...

— Меня так и подмывает засунуть свой член в эту дырочку. — он снова упирается своим огромным членом в мою задницу. — Я бы трахал тебя, пока ты не поймешь, что каждая частичка тебя принадлежит мне. Не кто-то другой. Я. Это моя задница, моя собственность. Блядь, моя.

Моя рука находит его бедро, и я пытаюсь оттолкнуть его, но он заламывает мои запястья за спину и обеими руками обматывает их своим толстым кожаным ремнем. Я совершенно неподвижна и не смогла бы пошевелиться, даже если бы захотела. Затем его пальцы возвращаются к моему горлу.

— Но сегодня вечером... — он просовывает свой член мне между ног. — Я начну с твоей киски.

Он толкается внутрь, и я задыхаюсь, когда боль взрывается во всем моем естестве. Кирилл просто слишком огромен, и, несмотря на оргазм, который я только что испытала, мне больно ощущать его всего в себе.

— Ты такая тугая. Ммм. Так чертовски правильно. — его ворчание наполняет мои уши, и, хотя это причиняет боль, я пытаюсь попасть в ритм.

Мне не нужно долго стараться.

После нескольких толчков удовольствие начинает воевать с болью, и мои стоны эхом разносятся в воздухе. Кирилл обнимает меня за шею, чтобы заставить посмотреть в зеркало.

Я поражена открывшимся передо мной зрелищем. Он выглядит больше, чем жизнь позади меня, и ничем не отличается от зверя, который пожирает меня живьем. Моя кожа потная, раскрасневшаяся и подстроенная под его ритм.

С его рукой на моем горле и связанными запястьями я полностью в его власти.

— Посмотри, кому ты принадлежишь, Солнышко. Посмотри, как твое тело подчиняется мне, как будто оно создано для меня. Ты моя, и ты всегда будешь моей, черт возьми. Ты никогда не будешь принадлежать никому другому, кроме меня.

Темное чувство собственничества в его словах должно напугать меня, и в какой-то степени, это так и есть, но я не могу мыслить здраво, когда он избивает меня до полусмерти.

Его ритм такой же интенсивный, как и он сам. Он трахает со своим обычным контролем, но иногда он идет так быстро и так сильно, что даже он не может это контролировать. Его очки запотевают от пота и напряжения, и он отбрасывает их в сторону, а затем увеличивает интенсивность.

Мои груди подпрыгивают и болят от возбуждения, а бедра несколько раз ударяются о мраморную стойку. Укол боли усиливает дикое удовольствие, нарастающее в моей сердцевине.

Внезапно он крепче сжимает мое горло и перекрывает мне доступ кислорода.

Я не могу дышать.

Я не могу...

Как раз тогда, когда я думаю, что вот-вот умру, я кончаю.

А потом воздух и экстаз пронзают меня одновременно. Я начинаю падать, но Кирилл толкает меня к стойке. Удар холода ударяет по моей разгоряченной коже, и мои твердые соски царапают мрамор.

Но эти вспышки дискомфорта забываются, когда он хватает меня сзади за шею и трахает меня до оргазма. Он проникает глубже, вытаскивает, затем снова и снова входит внутрь.

Затем он врезается в меня со смертоносностью животного. Он и есть животное.

Монстр, который не может насытиться.

Даже когда я начинаю плакать от того, насколько это становится интенсивным. Даже когда я думаю, что на самом деле упаду в обморок.

Кирилл не останавливается и не замедляет шаг, и уж точно не финиширует. Он трахает меня снова и снова, пока удовольствие не начинает смешиваться с болью. Пока я не буду уверена, хочу ли я, чтобы он когда-нибудь остановился.

То, как он берет то, что хочет, и использует меня для собственного удовольствия, делает мои бедра грязными и липкими от возбуждения. Еще один оргазм нарастает в моей сердцевине и распространяется по всему телу.

Вот тогда Кирилл рычит, входит сильнее, а затем тепло наполняет мои внутренности.

Он поднимает меня за горло так, что моя спина прижимается к его одетой груди. Его горячее дыхание наполняет мое ухо, прежде чем он рычит:

— Моя.

Пугающая дрожь пробегает по мне, когда я понимаю, что он говорит серьезно и, вероятно, не остановится ни перед чем, чтобы действительно сделать меня своей.

КИРИЛЛ

В тот момент, когда я открываю глаза, я осознаю две вещи.

Во-первых, я заснул.

С тех пор как мой отец начал свои сеансы пыток, мой тип сна был только отдыхом для моих глаз. Я всегда полностью осознаю свое окружение и готов к действию в любой момент. У меня не было глубокого ночного сна... может быть, лет двадцать или около того, до такой степени, что я забыл, каково это. Армия сделала мои привычки ко сну еще более неустойчивыми. Какой смысл давать отдых моим глазам, когда я мог бы использовать это время, чтобы сделать что-то конструктивное?

Следовательно, с годами мое время сна становилось все короче и короче. Единственным исключением была та ночь в деревне. Тогда меня это беспокоило, а сейчас беспокоит еще больше, учитывая, что я действительно провалился в глубокий сон ... более чем на шесть часов.

Это подводит меня к следующему, что я понял.

Саша ушла.

Кровать смята там, где она спала, и в воздухе витает ее запах, но это единственное доказательство того, что она когда-либо была здесь.

Я смотрю вниз и обнаруживаю, что на меня наброшено одеяло, которое, на удивление, прикрывает меня почти полностью.

После того, как я уложил ее спать, я сел на свое обычное место на диване, намереваясь немного поработать, но, по-видимому, я чертовски заснул. Я не только не заметил, как она проснулась, оделась и ушла, но и не почувствовал, как она прикасается ко мне.

Блядь, блядь.

Я вскакиваю и направляюсь в ванную, чтобы посмотреть, там ли она, несмотря на ощущение, что ее там нет. Я останавливаюсь на пороге, когда на меня обрушиваются воспоминания о прошлой ночи. Секс, стоны, пощечины, хрип и плач.

Было много слез, когда Саша больше не могла выносить, когда ее трахали, но иногда были и мольбы, так что я позволил ей кончить. Чем больше слез текло по ее щекам, тем тяжелее мне становилось. Чем дольше она умоляла, тем больше мне нужно было владеть ею так основательно, чтобы никто не смог отнять ее у меня.

Я хотел остановиться после того первого раза, так как она была явно истощена и, вероятно, измучена, поэтому я постарался быть джентльменом и повел ее в душ. Но в тот момент, когда ее тело прижалось к моему в полуобъятии, потому что она не могла нормально стоять, все джентльменские мысли вылетели в окно. Не то чтобы эта роль изначально пришла ко мне естественным образом.

Как диктовала моя природа, я трахал ее у стены душа до тех пор, пока у нее не осталось другого выбора, кроме как держаться за меня. Пока она чуть не упала в обморок от того, сколько раз кончила, и мне пришлось использовать ее рот, чтобы кончить.

Она улыбнулась, хотя и слабо, и пробормотала:

— Спасибо — теперь я не уверен, за что она была благодарна, но я все еще наслаждался тем фактом, что она была благодарна мне.

Если бы кто-нибудь спросил, что на меня нашло, у меня не было бы ответа. Даже я не знаю, что, черт возьми, происходит со мной, когда Саша рядом. Вначале это было простое любопытство относительно того, почему она притворяется мужчиной, но потом я познакомился с ее решимостью и упорством, и это переросло в форму уважения. Это о чем-то говорит, поскольку я уважаю только избранных людей, и им потребовалось много времени, чтобы заслужить это.

Вскоре после этого я был раздражен тем, что у нее хватило наглости скрывать от меня секреты, когда я владею ее жизнью. Так вот, это долбаное желание. Тип, который невозможно удовлетворить, независимо от того, как долго или сильно я ее трахаю. Как будто в доказательство моих слов, мой член напрягается под моими спортивными штанами, требуя еще одного раунда в ее тугой киске.

Нет, это не ее киска. Это моя.

Все, что Саша может отдать, принадлежит мне, что бы она ни говорила по этому поводу.

Я направляюсь к шкафу и переодеваюсь в костюм, все еще размышляя о том, какого хрена я заснул. И почему Саша исчезла, пока я спал.

Она сбежала, и ты это знаешь.

Я застегиваю рубашку контролируемыми движениями, несмотря на огонь, который превращает мои внутренности в пепел. Я всегда был из тех, кто становится спокойнее, но смертоноснее в ситуациях, которые идут вразрез с моими желаниями.

Это позволяет мне увидеть картину со всех сторон и придумать идеальный план устранения проблемы.

Прямо сейчас эта проблема заключается не в засранцах в организации, могилы которых я медленно, но верно раскапываю.

Это не мой брат-идиот и не моя никчемная мать.

Это даже не потраченная впустую жизнь Карины.

Это напоминание о том, что у Саши где-то есть мужчина.

Я не слышал весь разговор прошлой ночью, но я услышал достаточно, чтобы понять, что она скучает по нему, любит его еще больше и скоро вернется домой навсегда. О, и она улыбалась, как идиотка, и пинала ногой воображаемые камни.

Это первый раз, когда я вижу ее такой счастливой. Это также первый раз, когда я пожалел, что у меня нет сил вытащить кого-то с другого конца телефона и выстрелить ему между глаз.

Но я даже не могу узнать, кто он, потому что она выстрелила в телефон. Чтобы защитить его.

От меня.

Мои пальцы сжимаются вокруг кнопки, но я отпускаю ее, прежде чем отломить.

Она может попытаться спрятать его, но она недооценивает мои способности найти любого, на кого я нацелился.

После того, как я заканчиваю одеваться, я выхожу из своей комнаты и отправляю ей сообщение.

Кирилл: В моем кабинете. Сейчас же.

Она его не читает. Я смотрю на телефон, как будто это заставит ее волшебным образом появиться.

— Босс.

Я поднимаю голову и вижу Виктора, стоящего у лестницы и как-то странно наблюдающего за мной.

— В чем дело?

— Ситуация немного сложная.

— Выкладывай, Виктор. Не стой просто так не смотри, как идиот.

— Тебе, вероятно, это не понравится.

— В таком случае избавь меня от подробностей — делаю паузу. — Где Саша?

— Липовский вовлечен в ситуацию, которая вам, вероятно, не понравится.

Я прищуриваю глаза.

— Что он натворил на этот раз?

— Тебе лучше увидеть это самому. Все это происходит в клинике, где отдыхает мистер Константин...

Прежде чем он заканчивает фразу, я уже вылетаю на улицу. Я собираюсь свернуть Константину шею и запереть Сашу к чертовой матери. Мало того, что она вчера выкинула весь этот трюк с его спасением, у нее еще хватило наглости сбежать от меня, чтобы первым делом пойти к нему сегодня утром.

Когда я прихожу в клинику, одна из медсестер склоняет голову в знак приветствия.

— Мистер Константин во второй комнате слева.

Я коротко киваю, и она улыбается, продолжая свой путь. Она, должно быть, думает, что я здесь, чтобы навестить своего бесполезного брата, но это далеко не так. Я готов отправить его в могилу, из которой он сбежал прошлой ночью.

Мои мысли останавливаются, когда я подхожу к двери в его комнату. Константин сидит в кровати с отвратительным лицом, в котором больше синего и фиолетового, чем нормальной кожи, но он ухмыляется от уха до уха. Никто иной, как Карина, улыбаясь, помогает накормить его супом. Она этого не делает, или перестала делать годами, и я почти забыл, что у нее глубокие ямочки на щеках.

Тот факт, что моя сестра-затворница действительно вышла из дома и прошла весь сад, само по себе является подвигом. И не только это, но она еще и навещает Константина. У меня всегда складывалось впечатление, что он ей не нравился, несмотря на его попытки взять ее под свое крыло.

Еще одним удивительным фактом является отсутствие Юлии у его постели. В прошлом, если он хотя бы падал и царапал колено, она целыми днями лебезила перед своим золотым сыном, всегда обвиняя меня в том, что я не забочусь о «своем брате».

Самое смешное в Юлии то, что Константин становится моим братом, когда ей это удобно. Когда этого не происходит, я просто дьявол, занявший законное место «ее» сына.

Саша стоит рядом с Кариной, мягко улыбаясь, и вся картина начинает проясняться. Должно быть, она убедила мою сестру навестить Константина и сопровождала ее в пути от дома до сюда.

Судя по платью Карины с длинными рукавами и ботинкам, она была морально готова выйти на улицу.

— Она хотела прийти вчера вечером — говорит Саша моему брату. — Но она опасалась присутствия твоей матери.

— Я понимаю — говорит он. — хорошо, что ты мне написал. Я сказал маме, что мне нужен другой врач, и она пошла, чтобы лично убедиться, что у нее будет лучший врач.

Он только что упомянул об сообщении? В смысле, Саша пишет ему сообщения?

Я серьезно размышляю, почему я не позволил Виктору застрелить его прошлой ночью в этой чертовой спортивной сумке.

Саша кивает.

— Я действительно хотел привести Карину сюда, когда вашей матери не было рядом, надеясь облегчить ей задачу.

— Хорошее решение — говорит Константин.

— Спасибо, Саша — Карина берет ее за руку и одаривает улыбкой с ямочками на щеках. — Я бы не справилась с этим без тебя.

— Ну, разве это не прекрасно? — я вхожу внутрь. — Семейное воссоединение, которому не хватает только торта и шампанского.

— Кирилл! — взволнованно говорит Карина и вскакивает, чуть не расплескав содержимое миски. — Смотри, я вышла на улицу! Я шла через сад, и у меня был только один приступ паники, и...

Она замолкает, понимая, что обращается ко мне, хотя поклялась, что будет ненавидеть меня вечно. Затем она плюхается обратно к Константину, обнимая миску.

— Я сплю, или ты здесь, чтобы навестить меня? — спрашивает мой брат с оттенком раздражающего злорадства.

— Я здесь, чтобы осмотреть ситуацию, а не навестить. — мое внимание переключается на Сашу, которая, кажется, находит макушку Карины интересной.

— Это убьет тебя, если ты хоть раз станешь порядочным человеком? — В его тоне проскальзывает нотка яда.

— Очень щедро от тебя, Константин, учитывая, как ты хотел избавиться от меня, как только я вернулся. Интересно, кто из нас недочеловек, интересно?

— Ты, блядь... — он начинает бросаться вперед, но останавливается, затем морщится и заходится в приступе кашля.

Карина замирает, ее глаза становятся бегающими. Она никогда не была хороша в стрессовых ситуациях или в чем-то чувственном по своей природе.

Саша деликатно возвращает его на место.

— Ты все еще восстанавливаешься. Не дави на себя.

Моя челюсть сжимается, и я сопротивляюсь желанию поднять ее за талию или перекинуть через плечо. Но я этого не делаю. По той простой причине, что я не хочу, чтобы Константин вмешивался в мой бизнес. Если он пронюхает, как невыносимо Саша влияет на меня, он использует это в своих интересах. В этом нет никаких сомнений.

— Не вмешивайся в это — предупреждает меня Константин, все еще говоря с трудом. — Я найду, кто сделал это со мной, и заставлю их заплатить. Это моя борьба, держись от нее подальше.

— Нет, не могу. Мы с тобой оба знаем, что этот удар был направлен на меня, а не на тебя. Так что просто оставайся на месте и спи на коленях у своей мамы, как золотой ребенок, которым ты и являешься.

— Кирилл, я клянусь, черт возьми…

— Прекрати, — шепчет Карина, ее голос дрожит и едва слышен. — Просто прекратите это, пожалуйста, вы оба. Прошли годы с тех пор, как мы добровольно находились в одной комнате, так что давай не будем ссориться. Пожалуйста?

Мой брат пристально смотрит на меня, но держит рот на замке. Я встречаюсь с его глазами, которые являются точной копией глаз Юлии.

Он унаследовал ее внешность. У меня был ее характер.

Когда-то давно я пытался защитить его от любых внутренних войн, которые вели наши родители. Я защищал его от уродства нашей семьи и принимал его наказания.

Я пытался морально подготовить его к бесчеловечным испытаниям Романа и относился к нему как к своему лучшему другу. Мой единственный друг.

Но потом между нами выросла стена, и эта стена называется Юля чертова Морозова.

В тот день, когда она помогла ему выбраться с того острова, а он решил бросить меня и Карину, я потерял к нему всякую привязанность.

Этот инцидент полностью испортил Карине настроение, и он это знает. Он мог бы остановить это или умолять свою мать действительно спасти других ее детей, но он этого не сделал.

Я никогда не прощу ему этого. Он никогда не простит мне, что я уехал в Россию после того, как он умолял меня не делать этого.

Теперь мы просто враги. Все очень просто, вот так.

— Мы уходим, Саша — объявляю я и поворачиваюсь к двери.

— Я присоединюсь после того, как отведу мисс Карину обратно в ее комнату — говорит маленькая засранка, как будто я только что не отдал прямой приказ.

Но поскольку речь идет о Карине, все в порядке.

Но только в этот раз.

Я нахожу Виктора, ожидающего перед клиникой, скрестив руки на груди и приподняв брови.

— Не надо — говорю я, когда он идет в ногу со мной.

— Я не собирался ничего говорить. — я почти уверен, что ловлю улыбку на его стоическом лице, но он молчит и рассказывает мне о планах на день. Он заканчивает словами: — Дэмиен позвонил мне. Он сказал, что ты не отвечаешь на его звонки и что ты все еще должен ему бой.

— Не обращай на него внимания.

— Он может появиться, как в прошлый раз.

— Продолжай игнорировать его.

Дэмиен ничем не отличается от бешеной собаки. Он зациклен на том, чтобы драться с любым, кого сочтет достаточно достойным, и с тех пор, как мне удалось ударить его в тот раз, этим кем-то стал я. Он не остановится, пока я не вступлю с ним в какую-нибудь первобытную схватку.

После того, как Виктор заканчивает свой ежедневный отчет, мы направляемся к машине. Он едет с Юрием впереди, а я сажусь сзади, но я приказываю им подождать.

И мы занимаемся этим больше пятнадцати минут, пока Саша, наконец, не подбегает к нам с красным лицом.

Она садится рядом со мной, тяжело дыша, но не смотрит на меня.

— Извините, я опоздал. Мисс Карина хотела, чтобы я оставался рядом с ней, пока она не успокоится.

— Иди, Юрий, — приказываю я, затем нажимаю на кнопку, которая катится вниз по черному изолирующему экрану. — Мне нужно просмотреть файлы, поэтому никто из вас не разговаривает со мной всю поездку.

Виктор и Юрий кивают, когда экран закрывается.

Я чувствую, как Саша напрягается, прежде чем вижу это, когда машина выезжает с подъездной дорожки. Когда я смотрю на нее, меня поражает неестественная бледность ее кожи. Ее лицо мягкое и такое чертовски красивое. Даже ее теперь уже более длинные волосы придают ей определенный блеск. Может быть, дело в этом или в том, что я знаю, как красиво она на самом деле выглядит под этим костюмом, но сейчас она выглядит такой женственной.

Она смотрит на свои сцепленные руки на коленях, как будто это чудесным образом заставит меня потерять интерес.

— Теперь, когда тебе некуда бежать, потрудись объяснить, почему ты исчезла сегодня утром?

Ее голова поворачивается в мою сторону, и красные пятна покрывают ее кожу, когда она шипит:

— Юрий и Виктор здесь.

— Они не могут слышать с закрытым экраном. Отвечай на мой вопрос.

Она украдкой бросает взгляд на обложку, как-будто не веря моим словам, затем бормочет:

— На самом деле я не исчезала. Я просто... проснулась и пошла завтракать к Карине.

— Чушь собачья — я хватаю ее за запястье и талию, а затем сажаю к себе на колени. Ее голова ударяется о крышу, прежде чем она оседает на месте, положив руки мне на грудь и широко раскрыв глаза.

Но здесь есть и другой взгляд. Это неуловимо, почти незаметно, но за кажущимся ужасом скрывается капелька волнения.

— Кирилл... Что ты делаешь?

— На что это похоже, что я делаю? Я пытаюсь заставить тебя признаться в причине твоего побега.

— Но... мы же в машине. Твои люди просто на другой стороне. Они могут поднять экран в любую секунду.

— Тогда тебе лучше начать говорить, не так ли?

— Я...

— Да?

Ее глаза встречаются с моими, острые, в основном зеленые, и полные света.

— Я не понимаю, в чем проблема. Мы использовали друг друга, и все тут.

Моя рука начинает сжиматься на ее бедре, но я заставляю себя остановиться, пока не переломал ей кости. Мой тон выходит спокойным и легким, почти небрежным.

— Значит, мы используем друг друга, да?

— Ну, разве это не так? Это не похоже на то, что у нас какие-то отношения. Ты позаботился о том, чтобы это было строго физически.

— Разве не должно быть наоборот? — мое лицо оказывается так близко к ее лицу, мои губы нависают над ее приоткрытым ртом. —Это ты прячешь от меня своего любовника.

— Любовник? — спрашивает она тихим, удивленным тоном, и я почти влюбляюсь в ее впечатляющее актерское мастерство.

— Не морочь мне голову, Александра. Ты выстрелила в телефон, так что я не смог узнать, кто он такой. Но попомни мои слова, я вытащу его из любого укромного уголка, в котором он прячется.

В ее глазах вспыхивает огонь, свирепый и смертоносный. Такой злой я ее никогда не видел. Даже выражение ее лица, когда погибли Надя и Николай, не идет ни в какое сравнение.

— Если ты пойдешь за ним, я стану твоим врагом, Кирилл. И я убью тебя, не задумываясь ни на секунду.

Моя челюсть сжимается. Дело не в угрозе как таковой, а в том факте, что она угрожала мне из-за него.

— Ты даже не можешь ударить меня, но ты думаешь, что убьешь меня? — чем больше я говорю, тем более пугающе спокойным становлюсь. — Похоже, у тебя неправильное представление обо мне, иначе ты бы не сказала этих слов. Я мог бы и раздавить тебя, как будто тебя никогда не существовало.

— Тогда почему ты этого не делаешь? — ее глаза сияют неестественным блеском. — Почему ты не избавишься от меня, Кирилл?

— Потому что, как ты так красноречиво выразилась, мы используем друг друга. — Я дергаю за пуговицу ее брюк, и она замирает, ее кожа краснеет.

Я расстегиваю свой собственный ремень и выпускаю свой член, который был в состоянии твердости с тех пор, как я проснулся этим утром, а ее там не было.

Я поднимаю ее, стягиваю с нее штаны, пока они не падают на пол, затем прижимаю свой член к ее боксерским трусам. Трение возбуждает меня больше, чем все, что я когда-либо испытывал.

— Подожди... — ее руки вцепляются в мою куртку.

— Если ты хочешь, чтобы я остановился, скажи это. В противном случае, оставайся, блядь, на месте.

Она сглатывает, но ничего не говорит. Она также не разжимает свои пальцы, которые все еще остаются на моих плечах.

Я только хотел сдвинуть ее боксерские трусы в сторону, чтобы у меня был доступ к ее влагалищу, но в итоге я их порвал. Мои пальцы покрываются ее возбуждением, как и головка моего члена.

— Ты утверждаешь, что не хочешь публики, но ты насквозь промокаешь при мысли об этом. — мои пальцы играют с ее клитором, и она ахает, впиваясь зубами в нижнюю губу. — Ты моя маленькая грязная дырочка для траха, не так ли?

Она начинает что-то говорить, но это заканчивается стоном, когда я поднимаю ее, а затем опускаю на свой член. Ее голова запрокидывается, и она прикрывает рот рукой, чтобы заглушить звук, но это никак не помогает скрыть эротические звуки, которые она издает.

— Видишь? Твоя киска растягивается и приветствует меня дома. — я хватаю ее за бедра и толкаюсь в нее в темпе, который более дикий и безумный, чем прошлой ночью. — Твоя киска точно знает, кому она принадлежит, так как насчет того, чтобы последовать ее примеру?

Единственный ответ Саши, хныканье и редкие вздохи всякий раз, когда я касаюсь ее точки G. Поэтому я делаю это снова и снова, пока ее киска не напрягается еще сильнее и не сжимает мой член.

Шлепок плоти о плоть эхом отдается в машине, как и ее стоны. Когда она теряет равновесие и вот-вот упадет, она обнимает меня за шею и смотрит на меня сверху вниз своими полуприкрытыми глазами типа трахни меня.

Я схожу с ума, врываясь в нее с жестокой настойчивостью. Она отскакивает от моего члена, затем ее губы образуют букву «О», а бедра трясутся напротив меня.

Но я не останавливаюсь.

И я, конечно, не отношусь к этому спокойно.

Я отпускаю бедро и обхватываю пальцами ее горло. Мне нравится, как ее киска сжимается вокруг моего члена всякий раз, когда я ее душу. То, как она берет меня глубже и жестче, позволяя мне получить доступ к самой сокровенной ее части.

— Так вот кем тебе нравится быть, Солнышко? Моя маленькая игрушка для траха?

Слезы блестят в ее глазах, и я не уверен, из-за моих слов или из-за ее продолжающегося оргазма. Она действительно склонна плакать всякий раз, когда это становится слишком сильным.

— Ты позволишь мне засунуть свой член в эту киску и использовать тебя, когда и как мне заблагорассудится, не так ли? Ты тоже кончишь за мной, потому что мы используем друг друга.

Мои удары становятся все быстрее и короче, отчего ее голова ударяется о крышу машины. Я притягиваю ее к себе, продолжая двигаться дальше и дальше. Ее бешеное сердцебиение сливается с моим, и ее сопение наполняет мои уши, а затем распространяется до самой темной части моей души.

Когда она прячет лицо в изгибе моей шеи, я кончаю в ее теплую киску. Мой оргазм долгий и сильный, и сперма размазывается по ее бедрам.

Саша не двигается. Ее хрупкие руки лежат на плечах, а заплаканное лицо спрятано у меня на шее. Мы остаемся в таком состоянии в течение нескольких мгновений. У меня перехватило дыхание от самого мощного выброса, который я когда-либо испытывал. И она… Хрен знает, что она делает.

Через несколько мгновений она отстраняется, ее лицо залито слезами, глаза красные и блестящие, но выражение ее лица не читаемо. Она неловко пытается приподняться, чтобы заставить меня выйти.

Я помогаю ей, и она морщится, наверное, ей больно. Поскольку раньше она двигалась просто отлично, я не подумал, что у нее может болеть после прошлой ночи.

Моя сперма размазывается по ее бедрам, когда она пытается устроиться на сиденье рядом со мной. Я хватаю несколько салфеток и начинаю вытирать ее, но Саша пытается отобрать их.

Я фиксирую на ней взгляд, и она останавливается, но не раньше, чем смотрит на меня так, как будто я убил ее любимого щенка.

После того, как я заканчиваю приводить ее в порядок, она поправляет брюки, и я делаю то же самое, затем застегиваю ремень.

Когда я снова смотрю на нее, она смотрит в окно, скрестив руки на груди. Я позволяю своей руке на мгновение упереться в бедро, серьезно размышляя, какого черта я даже близко не удовлетворен тем, что только что произошло.

Я хочу делать это снова, и снова, и снова.

А еще лучше, я хочу запереть ее там, где только я могу иметь к ней доступ, и это чертовски опасная мысль.

Я никогда раньше не хотел кого-то удерживать. Никогда не думал о том, чтобы трахнуть их снова, как только я закончил.

— Ты не воспользовался презервативом, — бормочет она, все еще глядя на улицу. — Ты так же не сделал этого прошлой ночью.

— И что?

Она поворачивает голову в мою сторону, между ее бровей появляется морщинка.

— Ты когда-нибудь думал о возможности моего оплодотворения? Мой цикл изменчив с тех пор, как я вступила в армию, и я не уверена, что укол сработает.

— Вероятно, так и есть.

— Вероятно? Звучит не очень убедительно.

Я приподнимаю плечо, даже когда полностью останавливаюсь. У меня никогда не было секса без презерватива или без профессиональной уборки помещения вскоре после этого.

Это началось после того, как одна золотоискательница чуть не заставила меня оплодотворить ее, а другая попыталась продать мою сперму.

Так какого черта я совершенно забыл об этом, когда трахал эту женщину?

Ее брови хмурятся.

— Тем не менее, ты должен использовать презерватив для безопасности.

— Я чист. Я уверен, что ты тоже, учитывая, как напряженно ты себя чувствовала в первый раз. У тебя, наверное, давно не было секса.

Ее щеки краснеют, но она снова смотрит в окно.

— У тебя давно не было секса, верно? — я спрашиваю снова.

— Почему это так важно?

Я обхватываю пальцами ее запястье и сжимаю, пока она, наконец, не поворачивается ко мне лицом.

— Возможно, ты была... девственницей?

Румянец, который распространяется от ее шеи к щекам и ушам, вот и весь ответ, который мне нужен.

Трахни меня.

Когда прошлой ночью я обнаружил, что она невероятно напряжена, я, честно говоря, подумал, что она какое-то время соблюдала целибат. У нее тоже не было кровотечения, но опять же, не у всех женщин бывает кровотечение.

— Я у тебя первый?

Она заметно дрожит, и я не знаю, связано ли это с тем, как я понизил голос, или с самим вопросом.

— Это не так важно, хорошо? Кроме того, у меня был парень, когда я была подростком, и мы занимались разными вещами, и...

— Не надо. Еще одно слово, и я сделаю своей миссией найти твоего бывшего парня и испортить ему жизнь.

Ее плечи опускаются.

— Тебе обязательно быть таким...таким?

— Таким?

— Враждебным без всякой причины.

— Очевидно, есть причина, но сейчас это не важно, не так ли? Тот факт, что ты выбрала меня своим первым, таков.

— Я не выбирала тебя. Это было просто удобно.

Удобно. Хм.

Так что теперь я сведен к удобству. Это, конечно, первый раз, когда кто-то когда-либо использовал это слово для меня. У меня много качеств, но чертовски удобное - не одно из них.

Это не имеет значения.

Если физическое использование друг друга, это то, что нужно, чтобы удержать ее рядом со мной и подальше от того ублюдка, которого она защищает, тогда это именно то, что произойдет.

Я загоню ее в такую глубокую ловушку, что у нее не будет выхода.

Рано или поздно у нее не будет другого выбора, кроме как забыть о своем любовнике и быть со мной.

КИРИЛЛ

Через месяц я делаю то, что обещал всем.

Теперь я единственный в Братве, кто связан с двумя печально известными картелями. Сергей устроил вечеринку от моего имени. Адриан, Игорь и зануда Владимир сказали мне, что я играю с гребаным огнем. Они сказали, что однажды эти неортодоксальные отношения приведут к неприятным последствиям, и мне придется остаться с одним из них.

Дэмиен сказал, что побьет за меня нескольких человек, если я соглашусь драться с ним.

Михаил смотрит на меня вновь с обретенным уважением.

Рай относится ко мне более настороженно, как и следовало бы.

Дело в том, что я сделал то, чего не сделал ни один из них. Пришли две поставки, и сегодня вечером я здесь с большинством моих людей для третьей.

Адриан говорит мне, что, если я продолжу идти по этому ненадежному пути, я могу потерять все. Этот ублюдок заботится о моей безопасности. Он просто отказывается признать это вслух.

В любом случае, даже если я потеряю эти картели, мне просто нужно будет найти другие. Лидер одной из них действительно предположил, что я мог бы укрепить наши отношения, выдав Карину замуж за его сына, и я подавил желание разломит ему голову.

Мне не нравится тот факт, что он знает о ее существовании, не говоря уже о том, что думает, что я выдам ее замуж за это. Мне нравится думать, что никто не заслуживает моей сестры, но даже если такой ублюдок действительно существует, его не будет в нашем мире.

Ей нужна нормальная жизнь после всего того дерьма, через которое она прошла.

Но я отвлекся, совсем чуть-чуть.

Виктор, Юрий, Максим и Саша осматривают помещение причала, чтобы убедиться, что остальные люди на своих местах и что между контейнерами не скрывается никаких сюрпризов. Я смотрю в окно машины на облачное небо, затем смотрю на часы. Прошло ровно три минуты с тех пор, как я написал Саше сообщение с просьбой вернуться к машине. Минуты, которые она могла бы использовать, чтобы притащить сюда свою задницу.

Сказать, что я не могу насытиться ею, было бы чертовски преуменьшением. Я часто ловлю себя на том, что загоняю ее в угол где только возможно, просто чтобы потрогать ее.

Вызывает ли ее киска привыкание? Черт возьми, да.

Меня до сих пор бесит, что она так меня держит, тем более что я никогда не был так настроен на тело или потребности другой женщины, как на ее.

В тот момент, когда я заканчиваю трахать ее, это именно тот момент, когда я снова хочу ее. На самом деле мне приходится физически сдерживать себя, чтобы не врезаться в нее всю ночь напролет, просто чтобы установить некоторую дистанцию между нами. Потом я вспоминаю, что она сказала, что мы всего лишь приятели по сексу, поэтому я безжалостно довожу ее до грани.

Теперь, поскольку у нас есть около двух часов до прибытия груза, я могу трахнуть ее в машине, пока все занимаются своими делами. Иногда Виктор спрашивает:

— Какого хрена тебе нужен Липовский, когда у тебя есть я? — и я сопротивляюсь желанию наброситься на него.

Наконец вдалеке появляется Саша, смотрит на часы и ускоряет шаги. Она снова подстригла волосы, потому что их длина делала ее такой «женственной», что даже другие охранники начали дразнить ее по этому поводу. Она ненавидела это. Я мог это сказать, потому что она весь день была в плохом настроении.

Тяжело дыша, она открывает дверцу машины.

— Ты спрашивал обо мне?

Я втаскиваю ее внутрь, так что она сидит у меня на коленях, затем захлопываю дверь и обнимаю ее за гибкую талию.

— Это заняло у тебя слишком много времени.

— Я была на другой стороне причала, дважды проверяя свое местоположение. — она пытается оттолкнуться, но моя хватка вокруг ее талии не дает ей освободиться.

— Оставайся на месте. — я начинаю расстегивать молнию на ее брюках, но она дергается и выскальзывает из моей хватки, практически бросаясь через сиденье к двери, прежде чем сесть.

Моя рука сгибается и разгибается, пока я обдумываю лучший способ вернуть ее туда, где ей самое место.

— Потрудись объяснить, что, черт возьми, ты делаешь?

— Мы не занимаемся сексом в ожидании важной посылки, Кирилл. Этого просто не произойдет. — ее уверенная манера говорить делает мой член чертовски твердым.

— А почему бы и нет? У нас есть два часа впереди.

— Я потеряю концентрацию, — признается она более низким тоном. — И у меня будут трясущиеся конечности, что ни в малейшей степени не помогло бы, когда я должна быть снайпером.

— Тогда ты можешь просто отдохнуть здесь. Мы позаботимся о выполнении задания.

— Значит, теперь я полезна только для секса, пока ты и другие выполняете задание?

— Я никогда этого не говорил.

— Ну, это то, что я получаю. Говорю тебе, Кирилл, моя работа важнее секса.

Неужели эта гребаная женщина только что сказала, что быть телохранителем важнее, чем трахаться? Если это ее способ еще больше намекнуть на то, что я «удобен», клянусь, черт возьми...

— Ну, не более важно, — выпаливает она, ее щеки краснеют. — Я думаю, их нельзя сравнивать. Все, что я говорю, это то, что мы не можем заниматься сексом. Это отвлекает, и я пытаюсь оставаться сосредоточенной.

Это заставляет меня ухмыльнуться.

— Я отвлекаю?

— Конечно.

Отвлекать лучше, чем быть удобным, так что я оставлю это на данный момент.

— Что я должен делать в течение двух часов, если я не трахаю твои мозги? — спрашиваю я.

— Ты можешь хоть раз поспать. — она украдкой бросает на меня взгляд. — Ты не делал этого уже несколько недель.

— Я не сплю.

— Да... в тот, раз.

— Ты имеешь в виду, когда ты сбежала, чтобы встретиться с Константином?

— Когда я отвезла Карину к Константину, да.

— Это была аномалия.

— Как насчет того, когда мы были в доме Нади и Николая? Значит, ты спал.

— Еще одна аномалия. — я закрываю глаза и прислоняю голову к окну в безнадежной попытке унять свой бушующий стояк. Нам нужно только убрать с дороги этот гребаный груз, а потом я буду трахать ее сколько душе угодно.

Однако это едва ли дает моему изголодавшемуся члену хоть какое-то утешение.

— Хочешь, чтобы я помогла? — Ее мягкий голос разносится по машине, как колыбельная.

Мне нравится, что она говорит как женщина, когда нас только двое. Независимо от того, насколько сильно она притворяется мужчиной снаружи, она полностью теряет этот образ рядом со мной.

— Не трать впустую свое время. Я смирился с тем, что не могу заснуть. Так будет лучше.

— Нет, это не так. В долгосрочной перспективе это плохо скажется на тебе. Могу я кое-что попробовать?

— Пожалуйста.

Нежная рука обхватывает мою и поднимает ее вверх. Я открываю глаза, когда она кладет мою ладонь себе на грудь.

Я ухмыляюсь.

— Ты передумала? Должен ли я начать с того, что уделю твоим сиськам больше внимания?

— Нет, — говорит она, как строгая учительница.

— Тогда ты предпочитаешь сидеть на моем члене?

— Я сказала, нет. А теперь закрой глаза и постарайся сосредоточиться.

— Это трудно сделать, когда все, о чем я могу думать, это как покручивать твои маленькие розовые соски.

— Ты невозможен. — она качает головой. — Просто делай, как я говорю.

Я неохотно закрываю глаза и откидываюсь на спинку сиденья.

— Это не что иное, как дразнить меня. Если это не сработает, попомни мои слова, я тебя трахну.

— Это сделка. А теперь сосредоточься на моем сердцебиении, а не на своих грязных мыслях. И, серьезно, перестань давить!

— Прекрасно.

Ритм под моими пальцами спокойный, ровный и в то же время нежный.

Ее дыхание обдувает мое ухо, и мои ноздри раздуваются.

— Ты уверена, что это не какая-то прелюдия, потому что это только возбуждает меня.

— Шшш. — Ее низкий голос проскальзывает в мое ухо, сопровождаемый медленным гудением.

И тут Саша делает то, чего я никогда бы не ожидал. Она начинает петь мягким, мелодичным голосом. Русская колыбельная, которую матери поют своим детям, проникает в мои уши и достигает места, о существовании которого я и не подозревал. Ее голос напоминает теплый ветерок морозной зимней ночью. Странное притяжение взывает ко мне, как какой-то заколдованный инструмент, который выхватывает мое физическое существо из реального мира и переносит его в мифическое измерение.

Затем, внезапно, голос замолкает, и я открываю глаза, чтобы обнаружить, что Саша трясет меня за плечо. Моя рука, которая лежала у нее на груди, теперь лежит на сиденье рядом со мной, и она улыбается.

— Пришло время уходить. Груз прибудет через пятнадцать минут.

Я тру глаза.

— Почему они пришли раньше? У нас еще есть два часа.

— Нет, время уже прошло. — гордая, широкая улыбка расплывается на ее лице. — Ты проспал около двух часов. Видишь? Я же сказала тебе, что могу помочь.

Это что, какая-то гребаная шутка? Я закрыл глаза всего на минуту.

Я смотрю на часы и, конечно же, прошло около двух часов.

Блядь.

Я заснул рядом с ней. Еще раз.

Я не чувствовал, что вокруг меня что-то происходит. Еще раз.

Кто-нибудь мог застрелить меня за это время, и я бы ничего не узнал. Она могла бы застрелить меня, но она выглядит более гордой тем, что ей удалось усыпить меня своим тихим, блядь, пением и какой-то магией сердцебиения.

Мне нужно положить конец этой ситуации, пока она не стала еще хуже.

САША

— Если это не слабый телохранитель Кирилла.

Я выпрямляюсь, оборачиваюсь на знакомый низкий голос и киваю.

Дэмиен изучает меня тем расчетливым взглядом, который всегда выглядит так, будто он замышляет что-то недоброе. Он постоянно заявлял о своих намерениях подраться с Кириллом, доходя до того, что срывал ужины в главном доме, объявлял смертельный бой перед Паханом и все такое прочее.

Он до сих пор не получил согласия от Кирилла, и хотя это заставило бы любого другого сдаться, это не относится к Дэмиену.

Во всяком случае, он стал еще более настойчивым в получении того, что, по его мнению, является его, законным поединком.

Сегодня утром мы собрались в доме Пахана на еженедельное собрание, событие, на которое, как я слышала, Дэмиену было наплевать, но он ревностно посещал его с тех пор, как началось его воображаемое соперничество с Кириллом.

Однако он вышел с собрания раньше всех, потому что ему все это надоедает, и именно поэтому он разговаривает со мной.

Он достает сигарету и засовывает ее в рот, затем прикуривает, оценивая меня.

— Хотя ты уже не так слаб, как при нашей первой встрече. Ты тренируешь эти мышцы, Саша?

Мои губы приоткрываются. Откуда он это знает, когда я ношу одежду на размер больше?

После того двухчасового сна в своей машине шесть месяцев назад Кирилл резко прекратил тренировки один на один. Но я продолжала тренироваться каждый день, иногда с Максимом и Юрием, иногда один.

— Но ты все еще слаб, — продолжает Дэмиен свой односторонний монолог. — Слабый становится сильным, так что есть улучшение. Вот тебе один совет.

Он подходит ближе, и на меня нападает запах сигарет.

— Ты хороший снайпер, да? Тренируй эти руки и придерживайся этого.

Это то же самое, что Кирилл сказал мне давным-давно. Неужели они действительно думают, что я не могу стать физически сильнее? В таком случае я была бы счастлива доказать их неправоту, даже если это последнее, что я сделаю.

— А теперь заплати мне за этот совет — говорит он с улыбкой, которая при других обстоятельствах выглядела бы очаровательно.

Дэмиен - очень привлекательный мужчина с копной темных волос, темными бровями и пронзительными серо-зелеными глазами, но на этом его очарование заканчивается. Его личность не компенсирует этого, и я, по-видимому, сломлена, потому что продолжаю сравнивать внешность каждого мужчины с внешностью Кирилла.

Никто даже близко не сравнится с невероятной привлекательностью этого монстра.

— Заплатить тебе? — я повторяю его слова.

— Да, я дал совет, и я ожидаю оплаты.

— Я никогда не просил совета и, следовательно, отказываюсь предоставлять какие-либо виды оплаты.

— Сейчас, сейчас. — он обнимает меня за плечи. — Не будь таким чопорным, Саша. Это твоя проблема, ты же знаешь. Ты ко всему относишься слишком серьезно. Будь как твой босс и начни вести себя немного непринужденно.

Кирилл — это что угодно, только не непринужденность. Он безжалостен. Он расчетлив. Я видела, как он убивал людей, не задумываясь, и приказывал своим людям делать это за него, потому что его это не беспокоило.

Но поскольку он методичен и производит впечатление раскованной, немного расслабленной публичной персоной, все, включая разные организации, думают, что к нему легко подойти и иметь с ним дело.

Я уверена, что это тактика, которую он использует, чтобы ослабить их бдительность и нанести удар, когда они меньше всего этого ожидают. Дэмиен и Михаил, единственные, кто с готовностью поддается на это. Остальные, может быть, и не показывают этого, но они с опаской относятся к Кириллу. Особенно Рай, что вызывает беспокойство, поскольку она держит «секрет» над его головой.

Дэмиен возвращает мое внимание к себе, когда крепче сжимает мое плечо.

— Я не буду просить много за плату. Просто перешли мне расписание Кирилла на неделю.

— При всем моем уважении, я отказываюсь.

— О, да ладно, это тебе ничего не будет стоить.

— Мне запрещено разглашать что-либо о расписании Босса. Кроме того, — я бросаю на него косой взгляд, — не кажется, что это немного чересчур и по-сталкерски?

Это очень похоже на сталкера, но я воздерживаюсь от этого слова из уважения к его позиции.

— Вини своего гребаного босса. Если бы он согласился, как нормальный человек, мне не пришлось бы этого делать.

Дверь конференц-зала открывается, и Кирилл выходит первым, разговаривая с Адрианом. Он бросает на нас быстрый взгляд, но этого достаточно, чтобы я тяжело вздохнула.

Я думала, что со временем у меня появится иммунитет к той власти, которую Кирилл оказывает на меня. Я бы научилась быть менее застенчивой рядом с ним, и он перестал бы воздействовать на меня одним взглядом, но я ужасно ошибалась. Эффект не только есть, но и возрос.

Мы были в сексуальных отношениях в течение нескольких месяцев, используя друг друга, как я так глупо сказала в тот день, когда он трахнул меня в своей машине. Я не хотела, но мне было больно от того, что в тот первый раз он предпочел спать на диване, а не на кровати. До этого я искренне думала, что он не спал всю ночь, работая, но он прекрасно спал, просто не рядом со мной. Поэтому я предположила, что мы используем друг друга для секса, и, по-видимому, я предположила правильно. Он трахает меня как сумасшедший каждый день, иногда по несколько раз в день, в своем офисе, в машине или в ожидании партии наркотиков. Везде, где он сочтет нужным.

Но он до сих пор ни разу не спал рядом со мной на кровати. Ни разу. Я пыталась сказать ему, что помогу ему уснуть, но он наотрез отказывается. Моя гордость немного уязвлена, так как я всерьез думала, что чего-то добилась, помогая ему заснуть в тот раз перед отправкой наркотиков.

Однако по какой-то причине с тех пор он стал немного более отстраненным.

Когда я спросила его, почему он переложил мою одежду в свой шкаф, он сказал, что так «удобнее». Я действительно ненавижу тот апатичный тон, которым он иногда говорит.

Так что, в качестве мести, у меня появилась привычка засиживаться допоздна с ребятами и заваливаться к ним домой всякий раз, когда мне хочется побыть грубиянкой. Однако обычно это только усиливает его и без того ненасытный сексуальный аппетит.

И вот так просто мы попали в эту жизнь сексуального удовлетворения, физического влечения и безумной похоти. Рано или поздно этому придет конец, я это знаю. Но я все еще не хочу, чтобы это прекратилось прямо сейчас.

Может быть, это бесполезный эгоизм, но Кирилл или, скорее, это мифическое влечение к нему, единственное, что я сделала для себя за очень долгое время. Если бы я отпустила это, то почувствовала бы себя так, словно меня загнали обратно за решетку моей предыдущей тюрьмы. Не то чтобы тюрьма полностью исчезла, но теперь она кажется менее строгой. Я существую не только для того, чтобы отомстить за свою семью. Я тоже делаю кое-что для себя.

Я чувствую себя женщиной в его объятиях. Я чувствую себя красивой, желанной и... правильной. Это странно, но это правильно.

Адриан и Кирилл расходятся у входа. Мой монстр, который выглядит великолепнее, чем бог, отступает и наклоняет голову в сторону Дэмиена.

— Ты снова придираешься к моим людям?

— Да ладно тебе. Саша и я друзья — Дэмиен крепче сжимает мое плечо, словно пытаясь донести суть до меня.

— Вы? — спокойный голос Кирилла почему-то заставляет меня нервничать. Меня всегда бесило, какой он невыразительный. Как он может скрывать себя под слоями, которые никто не может уловить, что бы они ни делали.

— Значит, ты хочешь взять его с собой? — спрашивает он Дэмиена. — Поскольку вы друзья, ты сможешь нанять его, не так ли?

Мое сердце падает, и я смотрю на него. Он... действительно подталкивает меня к Дэмиену? Просто так?

Неужели пришло время, когда он устал от меня и хочет избавиться от меня самым практичным из возможных способов?

— Как я могу узнать твое расписание, если я его найму? — Дэмиен отпускает меня, щелкнув языком. — Как насчет того, чтобы ты дал мне этот гребаный бой, чтобы мы могли покончить с этим?

— Как насчет того, чтобы ты перестал раздражать, и все это закончится, — бросает он ему в лицо, — просто так.

— Я отказываюсь. — Дэмиен толкает Кирилла в плечо, направляясь к выходу. — Клянусь гребаным трахом, я доберусь до тебя на днях.

— Говорит, как приставучая жена — кричит Кирилл ему вслед с легкой ухмылкой.

— Пошел ты! — парирует ему Дэмиен, не оборачиваясь.

Ухмылка Кирилла внезапно исчезает, когда он смотрит на меня. Нет, он свирепо смотрит на меня, прежде чем молча направиться к машине. Я остаюсь там, частично задыхаясь, частично не зная, что делать. Что, черт возьми, все это значит? Мне требуется несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями, прежде чем я последую за ним. Я нахожу Юрия, который ждет меня у машины, нахмурив брови.

— Что-то случилось внутри? — Шепчет Юрий.

— Не то, чтобы я знал. А что?

— Босс казался недовольным, но Виктор пожал плечами, когда я спросил его, не пошло ли что-то не так на встрече.

Я сглатываю, когда иду к пассажирской двери, только чтобы обнаружить, что гребаный Виктор уже сидит там.

Черт.

Теперь я должна быть рядом с явно разозленным Кириллом. Ну, не совсем ясно, поскольку он просматривает какие-то файлы на своем iPad. Но опять же, его спокойствие никогда не бывает хорошей новостью. Кроме того, его челюсть напряжена, что обычно является плохим знаком. Я держусь на своей стороне сиденья, тихо считая секунды до следующей остановки.

Через несколько мгновений я вспоминаю, почему я тоже на взводе, и начинаю злиться на то, как он со мной обращался.

— Что у нас сегодня по расписанию? — спрашивает он, не отрываясь от своего планшета.

— Не знаю. Я стерла его, думая, что меня переводят к Дэмиену.

Он поправляет очки, когда его напряженный взгляд падает на меня.

— Это был сарказм?

— Ты действительно собирался позволить Дэмиену овладеть мной, если бы он захотел?

— Я не знаю. Ты мне скажи. Поскольку вы друзья, я подумал, что было бы неплохо дать тебе сменить обстановку.

— Я бы не хотела этого, и я была бы признательна, если бы ты посоветовался со мной, прежде чем принимать эти решения.

Его глаза сужаются, но он снова обращает внимание на свой планшет и ничего не говорит. Поскольку он, кажется, в лучшем настроении, я выпрямляюсь. Изначально я планировала спросить об этом позже вечером, может быть, после секса, так как тогда он кажется самым дружелюбным, но я не доверяю себе, чтобы не заснуть.

Кроме того, будет лучше, если у нас будет слушатели, чтобы он не расспрашивал меня долго.

— Босс... — я начинаю.

— Хммм?

— Можно мне взять трехдневный отпуск?

При этом он отрывает взгляд от своего iPad и даже наклоняет его в сторону.

— Зачем?

— Это... личное.

На секунду между нами воцаряется тишина.

Два.

Три.

Затем, не меняя выражения лица, он говорит:

— Хорошо.

— П-правда?

— Да.

Я прищуриваю глаза. Сказать, что это в высшей степени подозрительно, было бы преуменьшением. Я была морально готова бороться зубами и ногтями за это, подвергаясь его неумолимому допросу. Я даже думала о том, как выжить, если расколюсь и расскажу ему все под пытками.

Правда, Кирилл больше не спрашивал о «мужчине», с которым, как он думал, я разговаривала в тот раз, и я почему-то подумала, что, возможно, он действительно воспринял мою угрозу всерьез. Но это просто не в его стиле.

Тот факт, что мне нужно ехать домой, заставляет меня нервничать еще больше. Я редко разговаривала со своим дядей с того дня, как меня чуть не поймали, и только тогда, когда я не на дежурстве и нахожусь вдали от дома. Он перестал просить меня закончить мою миссию, чтобы сблизиться с Кириллом. На самом деле, он, казалось, обрадовался, когда я сказала ему, что теперь я вхожу в ближайшее окружение Кирилла.

Поэтому я медленно работала над своим первоначальным планом, чтобы в конечном итоге получить доступ к офису. Я была там несколько раз одна, но Кирилл обновил систему безопасности, так что все важные файлы теперь защищены отпечатком его большого пальца. Я все еще пытаюсь найти способ обойти эту проблему, не вызывая у него подозрений.

С другой стороны, ни дядя Альберт, ни я не получали никаких известий о моем брате. Иногда я засыпаю со слезами на глазах, думая, что он уже мертв, но большую часть времени я отказываюсь в это верить.

Вчера я узнала, что бабушка больна и что это плохо. Дядя Альберт сказал, что позаботится о ней, но мне нужно домой, на всякий случай. Я бы никогда не простила себе, если бы это был мой последний шанс увидеть ее живой, и я решу не ехать. Поэтому я сказала своему дяде, что возвращаюсь в Россию в ближайшие несколько дней.

Вот почему я обратилась с этой просьбой об отпуске. Что Кирилл с такой готовностью одобрил.

Он, вероятно, пошлет кого-нибудь следить за мной.

Но это нормально. На этот раз я просто должна победить его в его собственной игре.

— Ты не должен везти меня в аэропорт — говорю я Кириллу, который лично ведет машину.

Он никогда этого не делает.

Его лицо непроницаемо, не то чтобы его можно было прочесть в большинстве дней, но оно окутано еще большей тайной с тех пор, как я объявила, что мне нужен отпуск. Хотя он с готовностью согласился, его отношение изменилось. Большую часть своего времени он выполнял внешние поручения и часто приказывал мне оставаться на страже дома для Карины. Мы не были одни в комнате, как он обычно делал, чтобы убедиться, что мы были в прошлом. А что касается его комнаты, то он использовал её только для того, чтобы принять душ и переодеться.

В результате секса не было целых три дня.

Чего не случалось уже несколько месяцев.

Кирилл никогда не проходил целого дня без того, чтобы не затащить меня в темный угол и не трахнуть до тех пор, пока мне не станет трудно стоять. Так что недавнее изменение отношения поставило меня в тупик. Я не могла нормально ни спать, ни есть, думая о смысле, стоящем за всем этим.

Учитывая его натуру, Кирилл ничего не делает просто так. Каждый - это часть более грандиозного плана для него. Может быть, он действительно устал от меня и теперь бросает меня.

За исключением...

Если бы это было так, то зачем ему лично везти меня?

— Как ты узнал, что я улетаю? — Спрашиваю я, когда он не отвечает на мой предыдущий вопрос.

И снова никакого ответа.

Мои руки сжимаются на коленях, и смесь темных чувств, обиды, боли и неудовлетворенности начинает трещать по швам.

— Если ты собираешься вести себя так тихо, ты мог бы, по крайней мере, позволить Максиму или Юрию присоединится.

Абсолютно ничего.

Я смотрю в окно, чтобы удержаться от излишних эмоций и, возможно, не сказать то, чего не следовало бы. К тому времени, как машина останавливается перед аэропортом, я готова избавиться от сумасшедшего напряжения, которое душило меня в течение последнего часа.

— Я ухожу — Я не смотрю на него, потому что это вызовет у меня желание обнять его или поцеловать, а у нас просто не такие отношения.

Сильная рука хватает меня за запястье, дергая назад, и я задыхаюсь, поворачиваясь к нему лицом.

Тень покрывает его лицо, и странное выражение, которого я никогда раньше не видела, появляется на его резких чертах. Это смесь боли и ярости, подчеркнутая смертельной хваткой на моем запястье.

— Что? — спрашиваю я тихим голосом, боясь говорить громче.

— Не уходи. — это всего два слова, но они настолько заряжены, что ударяют меня в грудь.

— Я... вернусь через три дня. Я обещаю.

— Не надо уходить! — на этот раз это приказ, в котором сочетается вся власть, на которую способен Кирилл.

— Я должна, — шепчу я.

Он притягивает меня к себе так, что я полулежу у него на коленях, снимает очки и целует меня. Нет. Он не только целует меня. Он пожирает меня, его язык наслаждается моим, а зубы покусывают. Он показывает мне, вместо того чтобы сказать, что все мои мрачные мысли в течение предыдущих трех дней недействительны.

Дело не в том, что он потерял свое желание ко мне или что он больше не хочет прикасаться ко мне. Он по-прежнему хочет. Я чувствую его отчаяние, которое отражает мое, и я могу сказать, без сомнения, что он, вероятно, хочет меня так же сильно, как я хочу его. Он целует меня с пылкой страстью, которая кажется ему чуждой. Это хаотично, незапланированно, и кажется, что он даже не знает, что делает. Но это все из-за него.

Когда его губы покидают мои, я хочу их вернуть.

Нет, мне нужно их вернуть, даже если мой рот слишком распух и болит.

— Не уходи, Саша, — просит он на этот раз мягко, даже умоляюще.

И я таю.

Каждая клеточка во мне рвется, добровольно предлагая себя этому монстру.

Мой монстр.

Я хочу кивнуть, согласиться с его просьбой. Я хочу выбросить эту другую часть своей жизни и просто остаться здесь.

В его объятиях.

Я хочу продолжать смотреть в его ледяные глаза и фантазировать о том, как однажды они смягчатся.

Но я не могу. Потому что это касается не только меня. Это касается моей семьи. Нечеловеческим усилием я вырываюсь из объятий Кирилла, все еще испытывая головокружение от страстного поцелуя, и качаю головой.

— Я вернусь через три дня.

Выражение его лица не меняется, но мускул на его челюсти напрягается. Прежде чем я передумаю и действительно останусь, я хватаю свой рюкзак и выскакиваю из машины. В тот момент, когда я оказываюсь перед входом, я бросаю взгляд назад, чтобы вдоволь насладиться Кириллом, но он и машина исчезли.

Мои плечи горбятся, когда я исчезаю в аэропорту. Полет неудобный, но не из-за продолжительности, а из-за мыслей, терзающих мой разум. Я не могу перестать думать о выражении лица Кирилла, когда я отказалась остаться после того, как он попросил меня в третий раз.

И еще... этот поцелуй. У меня кружится голова при одной мысли об этом.

Когда я прилетаю в Россию, я переодеваюсь в туалете аэропорта, чтобы выглядеть иначе, чем когда я улетала. Я натягиваю толстовку и прячу пистолет за пояс. Затем я выворачиваю свой рюкзак наизнанку, чтобы он был синим, а не темно-оранжевым.

Хотя Кирилл был зол на меня, когда высадил, я не могу быть слишком осторожной, так как он мог послать кого-нибудь следить за мной.

Я даже прячу свой телефон в камере хранения в аэропорту, так как уверена, что на нем есть какой-то трекер.

Мне требуется больше времени, чем нужно, чтобы выйти из здания, но я ухожу полностью удовлетворенная тем, что за мной никто не следит. А если и были, то я их уже потеряла. Тем не менее, я выбираю осторожные маршруты, езжу автостопом на нескольких больших грузовых автомобилях, пока не добираюсь до далекой деревни, где живет моя семья.

Я выхожу из последнего грузовика и прохожу около пяти миль по густому снегу и ледяному холоду, просто чтобы убедиться, что за мной не гонятся машины или люди.

К тому времени, как я добираюсь до места, которое мне дал дядя Альберт, я останавливаюсь. Я ожидала, что это будет деревня, но там всего лишь склад.

Он скрыт холмом и выглядит слишком похожим на склад из нашей последней миссии здесь...

Этого не может быть.

Мои чувства приходят в полную боевую готовность, и я поднимаю свой пистолет, когда мои шаги становятся осторожными. Дядя Альберт не привез бы сюда бабушку. Это неподходящее место для такой пожилой женщины или ребенка, как Майк.

Должно быть, произошла какая-то ошибка в координатах, которые он мне дал -

— Саша.

Я оборачиваюсь и, конечно же, вижу, что мой дядя стоит там, в снегу. Но он выглядит... по-другому.

Мой мирный дядя одет в армейские ботинки, а через плечо у него перекинуто огнестрельное оружие.

И он не одинок. Появляется еще несколько человек, все они одеты в боевое снаряжение и черные маски.

Наемники?

— Что происходит? — спрашиваю я, мой палец все еще на спусковом крючке. — Где бабушка? Кто все эти люди?

— Всему свое время, Саша. — мой дядя обнимает меня за плечи. — Ты так хорошо справилась.

— Я все еще ничего не сделала. — я вопросительно смотрю на него.

— О, но у тебя есть. Вот, надень это. — он протягивает мне маску, похожую на те, что носят другие.

— Дядя Альберт, ты можешь мне сказать, что происходит? Я думала, что я здесь из-за бабушки.

— О, в конце концов ты ее увидишь. — он надевает на меня маску, затем надевает свою и обнимает меня. — Я так горжусь тобой, Саша. Ты ведь знаешь это, верно?

Я киваю, хотя моя грудь сжимается с каждой секундой.

Он говорит, что я так хорошо справилась, но почему я чувствую, что совершила ужасную ошибку, просто появившись здесь?

В воздухе раздается шум, прежде чем появляется снегоход. Я отстраняюсь от дяди Альберта, думая, что это один из их компаньонов.

— Тебе удалось уговорить его прийти одного, — с гордостью говорит дядя Альберт.

— Кто... — я замолкаю, когда в поле зрения появляется водитель снегохода.

Мое сердце падает. Мои ноги дрожат, и мир начинает вращаться.

Я бы узнала эту сборку где угодно. В толпе. Или даже в снежной одежде.

— Дядя Альберт — шепчу я. — Что…что ты задумал?

— Месть, моя дорогая. Этот человек был вдохновителем резни в нашей семье.

Я в ужасе смотрю, как мой дядя открывает огонь по Кириллу.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

История продолжается в книге «Ложь моего монстра»

Перевод группы https://t.me/OneKillChaos

Вы можете ознакомиться с книгами персонажей, которые появились в этой книге:

Адриан Волков: Трилогия обмана.

Рай Соколов: Тронный дуэт.

ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ?

Большое вам спасибо за то, что прочитали «Кровь моего монстра»!

Если вам понравилось, пожалуйста, оставьте отзыв.

Ваша поддержка очень много значит для меня.

Если вы жаждете больше дискуссий с другими читателями сериала, вы можете присоединиться к группе Facebook

«Комната спойлеров Рины Кент.»

Следующая - вторая книга трилогии о монстрах

«Ложь моего монстра.»

ТАКЖЕ АВТОР: РИНА КЕНТ

Книги Рины Кент

Порядок чтения

ОБ АВТОРЕ

Рина Кент - корреспондент USA Today и автор международного бестселлера — Все враги любовного романа. —

Темнота - ее игровая площадка, неизвестность - ее лучший друг, а повороты сюжета - пища для ее мозга. Тем не менее, ей нравится думать, что в глубине души она в некотором роде романтик, так что пока не убивайте ее надежды.

Ее герои - антигерои и злодеи, потому что она всегда была чудачкой, которая влюблялась в парней, за которых никто не болел. Ее книги пропитаны налетом таинственности, здоровой дозой страха, щепоткой насилия и большой страстью.

Рина проводит свои личные дни в Лондоне, мечтая о следующей сюжетной идее или смеясь, как злой вдохновитель, когда эти идеи объединяются.

Найдите Рину ниже:

Веб-сайт

Рассылка

Группа читателей

Содержание

Также автор : Рина Кент

Примечание автора

Список воспроизведения

1. Саша

2. Саша

3. Кирилл

4. Саша

5. Саша

6. Кирилл

7. Саша

8. Саша

9. Кирилл

10. Саша

11. Кирилл

12. Саша

13. Кирилл

14. Саша

15. Кирилл

16. Саша

17. Саша

18. Кирилл

19. Саша

20. Саша

21. Саша

22. Кирилл

23. Саша

24. Саша

25. Кирилл

26. Кирилл

27. Саша

28. Саша

29. Саша

30. Кирилл

31. Кирилл

32. Саша

Что будет дальше?

Также автор : Рина Кент

Об авторе