Глава 10

Проводник мне не глянулся. Не знаю, как просмотрели это Паскевич и его офицеры, но на купца он походил, как я на балерину. Военная выправка, жесткий взгляд серых глаз, уверенная посадка в седле. Задав «купцу» несколько вопросов и услышав ответы, я получил еще один повод для подозрений. По-русски мнимый Артюхин говорил легко и без акцента, но в некоторых словах ударения ставил неправильно – на предпоследнем слоге. Такое наблюдается у тех, чей родной язык польский. Наслушался в своем мире – поляков в Беларусь приезжало много. Когда тебе говорят «госпОдин», вместо «господИн», сомнений не остается.

– На пару слов, господин Артюхин, – предложил я.

Он послушно устремился за мной. Мы отошли от бивуака на десяток шагов.

– А теперь – правду! – потребовал я. – Никакой ты не купец и, тем более, не Артюхин. Поляк и офицер. Какой-нибудь Залесский.

– Как вы догадались, господин капитан? – ничуть не смутившись, спросил он.

– Русские слова произносите на польский манер. А еще выправка и дерзкий взгляд. Купцы так не смотрят. Кто вы? Отвечайте!

– Лейтенант французской армии ВладИслав ЧАрны! – вытянулся он.

– С какой целью выдавали себя за купца?

– Искал вас, господин капитан.

– Меня? – удивился я.

– Так, господин капитан. Приказ генерала Маре.

– Любопытно. Маре уже генерал?

– Так, – кивнул он. – В Смоленске император возвел его в новый чин.

– Что ему нужно от меня?

Он расстегнул кафтан, достал из потайного кармана сложенный листок бумаги и протянул мне.

– Вот.

Рисковый человек этот лейтенант! Если б записку нашли… Я взял послание. Письмо было запечатано сургучной печатью. Я сломал ее и развернул листок. Несколько строк по-французски…

«Господин капитан! Понимаю, что у вас нет причин доверять мне – мы враги. Но порой и враги могут объединиться. Я располагаю важными сведениями, которые могу довести до вас. Это поможет вам в карьере. Записку передаст мой человек. Он предан лично мне, но о моем предложении не знает, и я прошу ему не сообщать. Скажите только о своем согласии».

Подписи под текстом не было, ну, так разведчик писал. Сторожится лягушатник. Я сунул листок в карман. И вот как это понимать? Крыса бежит с тонущего корабля? В принципе, ничего удивительного: после катастрофы в России Наполеона предали многие сторонники. Некоторые – еще раньше. Достаточно вспомнить Талейрана. К тому же Маре знает, чем кончит Бонапарт, потому озаботился своим будущим. Рискует конечно: попади эта записка в руки Наполеона… Но кто не рискует, шампанского не пьет.

– Что генерал просил передать на словах? – спросил поляка.

– Только спросить: согласны ли вы? – ответил Чарны.

– Не возражаю, – кивнул я. – Что дальше?

– Мне поручено установить с вами надежную связь, – сообщил лейтенант. – Слышал, что вы отправляетесь в рейд, и вам нужен проводник. Дороги вокруг Смоленска мне хорошо ведомы, выведу, куда пожелаете. Обещаю, что не столкнетесь с французами. Но мне нужно знать, где найти вас затем.

Я задумался. Генерал решил выманить попаданца и захватить его, для того и разыграл подставу с Чарным? На первый взгляд так, но на деле… Слишком кудряво. Французам сейчас не до интриг – унести бы ноги из России. Это раз. И два: зачем я им сдался? Самое главное Маре и Даву сказано в Москве, это уже сбылось, прочие подробности не слишком интересны. Они это понимают – чай, не дураки. Сейчас, когда французов бьют в хвост и гриву, замутить операцию с пленением попаданца – это история для Голливуда или плохого романа, хотя осторожность не помешает. Я глянул на поляка в упор.

– Не сомневайтесь, господин капитан! – подобрался он. – У меня строгий приказ оказывать вам всяческое содействие. Маткой Боской клянусь!

Интересно, чтоб запел, если б я отказался? И, главное, сделал? Зарезал бы москаля? Наверняка. Только и я не идиот – сам приказал бы повесить шпиона на ближайшем дереве. Ладно, проехали.

– В путь, господин Артюхин!

Чарны не обманул – точно вывел отряд на дорогу к Залесью. Мы пробирались какими-то проселками, иногда – по снежной целине, но зато ни разу не столкнулись с патрулями французов, если те, конечно, имелись. А вот нарваться на толпу дезертиров было запросто. С проводником расстались у холма, где летом повстречались с Багратионом, и где я впервые увидел легендарного полководца. Все это время Маша ехала со мной на Каурке, а когда уставала, я передавал ее в сани к Пахому. Девочка признавала только нас двоих. Она почти не говорила и не улыбалась, но с аппетитом ела, что радовало меня. Отойдет. У детей в таком возрасте психика пластичная. Пройдет время, и ужас, испытанный на дороге, изгладится из ее памяти. Чарны смотрел на ребенка с удивлением, но вопросов не задавал. Я, впрочем, и не собирался объяснять.

– Далее мы сами, – сказал поляку у холма. – Путь известен. Можете уезжать, господин лейтенант.

– Мне нужно знать, где вас искать, – насторожился он.

– Через три-четыре дня будем возвращаться этой же дорогой, – сказал я. – Захотите – найдете.

– До встречи, господин капитан! – кивнул он и развернул коня. Я молча смотрел ему вслед. Лети, птичка, лети! Возвращаться этим путем мы не собираемся. Более того, спустя день, свернем на лесную дорогу, и ей проберемся к Залесью. Этот путь хорошо знает Кухарев – зря, что ли, я его брал? Лучше бы, конечно, пристрелить поляка, я и намеревался это сделать, но не захотел пугать Машу. Достаточно она видела смертей. А отведи я Чарного подальше, тот бы сообразил – умный, сука! Осторожный, как волк, убедился в этом по пути. И еще неизвестно, кто бы кого грохнул. Приказать же егерям нельзя – пришлось бы объясняться с офицерами. Ведь в глазах остальных поляк – русский купец, честно исполнивший поручение генерала.

Дальше был спокойный поход, никто не повстречался нам на пути. А после того как свернули с торной дороги – и подавно. Две ночи в лесу, и впереди забрезжил обширный луг, укрытый снегом. Знакомые места. Только путь к ним преграждали сваленные на дорогу деревья. Из густых веток грозно выглядывали наконечники пик и штыки ружей.

– Кто такие? – окликнули из-за баррикады, и голос показался мне знакомым. – Чего приперлись?

Ласково нас здесь встречают! Я остановил Каурку, но ответить не успел – вперед на своей кобылке протиснулся Кухарев.

– Не признал, Егорка? – спросил весело. – Это я, Кухарев.

– Ефимка? – удивленно ахнули за деревьями.

– Кому Ефимка, а кому и его благородие господин подпоручик и Георгиевский кавалер, – важно сказал Кухарев и распахнул полушубок. – Горжет и крест видишь?

– Правда, что ли? – засомневались за баррикадой.

– А ты подойти и глянь, коли зенки заплыли, – хмыкнул Кухарев. – Залил, небось, с утра? Добрался до господской водки?

– Тьфу на тебя! – плюнули за деревьями. Ловко проскользнув между ветками, на дорогу выбрался бородатый мужик с ружьем в руке. Я узнал Егора – бывшего унтер-офицера, оставшегося на хозяйстве в Залесье после отъезда графини. В руке он держал ружье без штыка. Курок на замке взведен.

– И вправду подпоручик, – покрутил головой Егор, подойдя ближе. – И мундир… Эт за что?

– Воевать нужно! – важно ответил Ефим. – Супостата бить, а не в лесу ховаться.

– Кто тут ховался?! – возмутился Егор. – Ружжо у меня, видишь? Штуцер. И у хлопцев добрые, – он указал на баррикаду. – Били мы хранцузов!

– Но не чета нам, – хмыкнул Ефим.

Егор набрал в грудь воздуха, но я не дал разгореться перепалке.

– Здравствуй, Егор! – сказал, выезжая вперед. – Как дела в Залесье? Все ли спокойно?

– Ваш сияство? – удивился бывший унтер-офицер. – Господин Руцкий?

– Его благородие – капитан, – поправил Ефим. – Командир первого батальона 42-го егерского полка, кавалер орденов Святого Георгия. Шапку сними, тетеря!

Егор послушно сдернул с головы шапку и поклонился.

– Оставь! – махнул я рукой. – Так как в Залесье?

– Дык все путем, – ответил Егор и нахлобучил на голову шапку.

– Французы не наведывались?

– Спробовали, – ухмыльнулся Егор. – Тута и остались. А мы ружьишками разжились и амуницией. Кони опять же. Безлошадных крестьян в имении таперь не осталось. Ну, и серебришко…

Ага. Кому война, а кому мать родна.

– Господин капитан дочку привез, – встрял Ефим. – Мать у ней померла. Хочет оставить здеся пока война. Есть кому приглядеть?

– Вона как! – почесал в затылке Егор. – Приглядим, канешна. Найдется кому. Половина дворни в имении.

– Только дочь по-русски не говорит, – сказал я. – Мать француженкой была.

– Глашка по-хранцузски лопочет, – пожал плечами Егор. – Молодой графине прислуживала, от нее набралась. Ее барыня горничной призначила, с собой брать хотела, так у Глашки – дитя грудное, недавно от титьки отлучила. Куда с ним? Приглядит за дитем, ваше благородие, не сумлевайтесь.

– Тогда веди, – кивнул я. – Есть как вашу баррикаду объехать?

– За мной идите, – сказал Егор и свернул с дороги.

Петляя между деревьев, отряд миновал завал и выбрался на луг. Оглянувшись, я увидел, как крестьяне в армяках и войлочных колпаках, забросив ружья за спину, заметают наши следы на снегу еловыми лапками. Неплохо у Егора служба поставлена! От опушки к дому Хрениных вел натоптанный путь, и скоро мы подъезжали к воротам. В доме ждали – Егор выслал вперед посыльного на коне, и, при приближении отряда, створки распахнулись. Я подъехал к крыльцу и спешился. Стоявшая у ступенек дворня поклонилась, мужчины сняли шапки.

– Здравствуйте! – сказал я. – Есть среди вас Глафира?

– Здесь, барин, – ответила молодая, круглолицая женщина в платочке, выходя вперед.

– Парле ву франсе? – спросил я.

– Уи, мсье, – ответила она бойко.

– Я привез дочь, – продолжил я на том же языке. – Она не говорит по-русски. Приглядишь, пока я буду воевать?

– Не сомневайтесь, барин! – улыбнулась Глафира. – У самой двое, нешто ваше дитя не обихожу?

– Пахом, – повернулся к подъехавшим саням. – Неси Машу.

Денщик поднес Мари. Я взял ее на руки. Девочка прижалась ко мне, настороженно поглядывая на толпившуюся у крыльца дворню.

– Иди ко мне, милая! – сказала Глафира по-французски и протянула руки.

– Тетя хорошая, – подтвердил я. – Она тебя накормит.

Мари подумала и протянула ручки горничной. Та подхватила девочку и прижала к груди.

– Накормить и обиходить, – сказал я. – Хорошо б помыть в бане или хотя бы в корыте. У дочки есть запасная одежда, денщик даст.

– Сделаю, – кивнула горничная. Поклониться ей мешала девочка.

– Вот возьми, – я всунул ей в руку мешочек с французским серебром. – Получишь еще столько, когда приеду за дочкой.

– Благодарствую, ваше сиятельство! – смутилась Глафира. – Но я бы и так.

– Бери, бери! – успокоил я. – Не твой барин, чай. Себе чего купишь, деткам своим.

Горничная кивнула и убежала с девочкой. Ко мне подошел лакей в ливрее. Лицо знакомое. Как его? Яков?

– Изволите отобедать, ваше благородие? – спросил, поклонившись. – Накрывать стол?

– Изволю, – кивнул я. – Со мной четверо офицеров, вот для нас и накрой. Еще Егора пригласи. Он хоть и не офицер, но французов бил, потому достоин.

Последнее я сказал громко и увидел, как довольно приосанился бывший унтер-офицер. По местным правилам сидеть за одним столом с дворянами ему не уместно, но у меня офицеры сами из унтеров. Поймут.

– Заодно прикажи затопить баню, – добавил я, заметив, как заулыбались теперь мои спутники. У всех тело свербит от грязи. Хорошо, что вши не завелись.

Гостей в Залесье не ждали, потому блюда подавали нам простые: щи с убоиной, пшенная каша с маслом, хлеб. Ну, и водка. Мы ели и нахваливали. Когда много дней подряд трескаешь кашу с сухарями, такое угощение кажется царским. Тем более, щи и каша вкусные, а хлеб свежий. Еще Яков принес блюдо с нарезанным окороком. Свинью, судя по всему, забили недавно, окорок был только из коптильни; сочное, жирное мясо пахло дымком и таяло во рту.

За столом главным образом говорили Егор с Ефимом. Старые приятели, отметив встречу, наперебой рассказывали друг другу о случившемся за последние месяцы. Я узнал, что в Залесье дважды пытались прорваться французские фуражиры. Их заметили заранее – Егор держал наблюдательный пост там же, где и графиня летом. Пока незваные гости петляли по дороге, крестьянское воинство собиралось и занимало позиции. Нас, к слову, точно также углядели, а за баррикадой грозно встретили для виду, потому поняли, что идут русские – французы полушубков не носят. На лягушатников нападали из засады. Первый отряд перекололи пиками – Егор научил крестьян ими пользоваться, после чего обзавелись ружьями, повозками и лошадьми. Следующих смертничков встретили уже ружейным огнем, а пиками довершили дело. В боях погибло трое крестьян, но их семьи получили в компенсацию лошадей, денег и работников. Нескольких французских возчиков оставили в живых, они теперь трудятся в графских конюшнях – отрабатывают хлеб. При этом весьма довольны, как заверил Егор. Кормят сытно, не обижают, а к работе они привычны – сами из крестьян. Лучше так, чем лежать в могилке. Интересно, что станет с ними по возвращению графини? Хороших конюхов Хренина пожелает оставить. Может прихолопить[1], может взять на вольный найм. Последнее – с разрешения властей, но в России такие вопросы легко решаются за взятку. Ничего не меняется в этом мире…

После обеда всей кампанией отправились в баню, где от души напарились, отмылись и переоделись в свежее белье. Егерей, к слову, дворня тоже не забыла. Солдат отвели в деревню, где помыли и накормили. Крестьяне встретили солдат душевно – многих еще помнили с лета. Ну, и весть о том, что французы бегут, не сегодня-завтра объявится барыня, их обрадовала. Помещики, они разные. За одних крестьяне горой встанут, иных же и на вилы могут поднять. Хренина из первых. Это сказал мне Егор, когда после бани мы вернулись в дом и вновь расселись за столом. Пили квас, кто желал – водочку, закусывали, вели неспешные разговоры. Всем было хорошо. Где-то далеко осталась войны, мы сидели в тепле, чистые, сытые и довольные. В довершение всего распахнулась дверь, и в столовую вошла Глафира. За ручку она вела Мари. Дочку успели переодеть: на ней было малиновое платьице до щиколотки. На ножках – толстые вязаные чулочки. В пушистые белокурые волосики вплели малиновую же ленточку.

– ПапА! – закричала Мари и побежала ко мне. Я вскочил со стула и подхватил ее на руки. Девочка клюнула меня в щеку и обняла за шею. От нее приятно пахло молоком и свежестью – так, как может пахнуть чистый, здоровый ребенок. Я сел на стул и переместил Мари на колени. Она поначалу застеснялась, спрятав лицо в мундир, но потом освоилась и повернулась к присутствующим.

– Спасибо, Глафира! – сказал я. – Дочку не узнать. Чистая, нарядная. Хлопот с ней не приключилось?

– Поначалу дичилась, – ответила горничная. – Но потом увидела моих маленьких и оттаяла. Я их всех в одно корыто посадила, мои стали брызгаться друг на дружку, смеяться, Машенька – следом. Блины с маслом с охотой ела, молока аж два стакана выпила. Хорошо, что вы одежонку привезли, было во что переодеть. Хорошенькая у вас дочурка, ваше сиятельство! Я, как отмыла и переодела, так прямо ахнула. Чистый ангелочек! – она умильно улыбнулась.

Вот что серебро животворящее делает! Хотя, похоже, что Глафира говорит искренне, видно, что детей любит. Хорошую няньку присоветовал Егор. Вон как легко разобралась с психической травмой девочки – взяла и сунула ее к своим детям. Смена обстановки, новые впечатления, вот девочка и оттаяла.

– Благодарю, Глафира, – сказал я. – А сейчас оставь нас. Хочу побыть с дочкой.

– Ей скоро спать ложиться, – забеспокоилась горничная. – На дворе давно стемнело.

Ну, да, в этом мире у богатых дворян не принято самим растить маленьких детей – отдают их нянькам. Те приносят или приводят отпрысков к родителям, пара слов, чмокнули в щечку и отдали обратно. Только я так не хочу.

– Со мной ляжет. По пути в Залесье вместе спали.

– Как хотите, ваше благородие, но не дело это, – нахмурилась Глафира. – Даже у крестьян дети спят отдельно. Негоже приучать.

– Хорошо, – вздохнул я. – Дай мне побыть с дочкой. Мне завтра уезжать. Позже заберешь.

Глафира поклонилась и вышла. Внезапно из-за стола встал Егор. Подойдя к нам, он достал из кармана кусочек синеватого сахара величиной с полмизинца. Обдув с него крошки, протянул Мари.

– Угощайся, Мария Платоновна!

Девочка схватила сахар и сунула его в рот. Зачмокала. Бывший унтер-офицер с умилением наблюдал за этим.

– Спасибо, Егор Петрович! – сказал я. – Откуда сахар?

– У французов взяли, – пожал плечами Егор. – Завалялся в кармане.

Сомневаюсь я, что «завалялся». Сахар в этом времени редок и дорог, его и офицеры видят не каждый день. Наверняка для женщины какой сберегал, но при виде ребенка не выдержал. Тем более, спасибо.

– Ну что, господа, – сказал я после того как Егор вернулся за стол. – Не жалеете, что проделали долгий путь ради этой крохи?

Я погладил Машу по головке. Она прижалась ко мне теснее.

– О чем жалеть, Платон Сергеевич? – пьяно улыбнулся Кухарев. Все-таки набрался, выпивоха. – К своим же пришли. В баньке попарились, водочки выпили, скусно и сытно поели. Заночуем опять же под крышей – в тепле и на кроватях, а не на еловых лапках в шалаше. Всегда бы так воевать!

Он хохотнул. Офицеры заулыбались.

– Егор Кузьмич прав, – сказал Синицын, – но сказал не все. Понимаю так, что вам неудобно перед нами, Платон Сергеевич. Что ради вашей дочурки, отряд проделал такой марш?

Я кивнул.

– А вот это зря, – покачал головой подпоручик. – Ради вас мы бы на край света пошли. Скажу, почему. Коли б не вы, мы в этом Залесье, – он постучал пальцем по столу, – еще летом легли бы. А не здесь – так в Смоленске или под Бородино. Возьмем Малый Ярославец. Командуй нами тот же Спешнев – не в обиду ему будь сказано, человек он хороший, но никто бы не уцелел. Растерзали бы французы. Вы ж придумали, как переправу им сорвать и нас спасли, когда гусары каре прорвали. Я прав? – посмотрел он на офицеров.

Те закивали.

– Ладно, такова доля солдатская – живот свой сложить, – продолжил Синицын, – продолжил Синицын. – Но теперь мы при эполетах, – он коснулся пальцем плеча. – Только не видать нам офицерства без вас, Платон Сергеевич. Именно вы убедили Спешнева написать представления на наши чины. Я, как фельдфебель, еще, может, и выбился бы в прапорщики, а вот остальным не светило. Теперь мы благородия. Моих сыновей не запишут в полк, и они не будут тянуть лямку, как их батька[2]. Ни меня, ни их никто не посмеет высечь, даже зуботычину дать не посмеют. Потому как нельзя! Дворяне-с, – хмыкнул он. – Какие-никакие, но по бумагам числимся. С трофеями опять-таки вы ловко придумали. Не скажу, что мы раньше их не брали, да только как? Ухватил, приховал – твое. А нет, увидит командир и давай сразу ругаться, судом грозить. Дескать, мародерствовуешь. У самого, может, задница голая, последний кусок перед жалованьем доедает, но спесь дворянская не позволяет нагнуться и подобрать. Вы не только разрешили, но еще наладили дело так, что каждому доля перепадает. Кое-кто уже и капиталец скопил. Кончится война, выйдем в отставку, кто лавку заведет, а кто трактир откроет. Будем жить и горя не знать.

– Нельзя дворянину в лавке торговать, – возразил я. – В трактире – тем паче.

– Зачем же самому, Платон Сергеевич? – улыбнулся Синицын. – На то людишки есть – мещане или купцы. От живой копейки не откажутся. Я вам более скажу: к офицеру в отставке купцы в товарищи наперебой проситься станут. Дворяне ведь податей не платят, у них барыш больше.

Вот что значит – человек в своем мире живет. Я бы не додумался.

– Так что мы за вас горой, – закончил поручик. – Даже не сомневайтесь.

Остальные офицеры закивали.

– Спасибо, друзья, – сказал я растрогано. – Только не спешите пока лавки заводить. Вот добьем Бонапарта, тогда и решим. Я выйду в отставку – надоело кровь лить, лечить людей стану. Женюсь. Ей вот, – я погладил Мари по голове, – надо мать хорошую найти, да еще с приданым хорошим. Стану помещиком, и такие люди, как вы, мне понадобятся. Управляющими там, заводчиками, смотрителями. Найдем дело. Жалованье хорошее положу. Согласны?

Офицеры переглянулись и закивали. На душе стало тепло. Обзавелся я друзьями в этом мире – и полгода не прошло. На войне люди сходятся быстро.

– Осталось только невесту найти, – заключил я.

– А чего ее искать? – хмыкнул Егор. – Вот Аграфену Юрьевну, графинюшку нашу, и берите. Барышня она добрая, и приданое за ней богатое дадут. У матушки-графини тысяча душ.

– Хочешь возле нас пристроиться? – ухмыльнулся Ефим.

– Почему бы и нет? – расправил плечи Егор. – Мне Наталья Гавриловна, уезжая, имение поручила, и я его сберег. Хранцузов не допустил, крестьяне даже куль господского зерна из закромов не вынесли, хотя пробовали. Быстро разъяснил, – Егор показал внушительных размеров кулак, – а другие мужики добавили. Барыня у нас добрая, людишек почем зря не обижает, такую не грабить должно, а бога за нее молить. Коли Платон Сергеевич Залесье в приданое получит, люди и вовсе обрадуются. Его тут крепко уважают. Пики, что господин капитан нам оставил, помогли от антихристов отбиться. Многие на том разжились. У каждого теперь лошадка есть, сапоги, серебро в кошеле брякает. Часть добычи, как хранцуза прогонят, продадим. Года два можно не думать, где на подати деньгу взять.

Хм! Сомневаюсь, что Егор только от фуражиров отбивался, наверняка и на большую дорогу ходил. Обоз у французов взяли – это к гадалке не ходи. Ну, и ладно, не моя забота.

– Что ж. Жених согласен, люди, – я указал на Егора, – тоже. Осталось невесту уговорить.

– Ну, дык, – Егор почесал в затылке. – Аграфена Юрьевна – барышня добрая, но с норовом.

– Плохо еще мы воспитываем наших графинь, – сказал я голосом товарища Саахова из фильма «Кавказская пленница».

Офицеры захохотали.

– Спокойной ночи, господа! – сказал я, вставая. – Не засиживайтесь! На рассвете уезжаем.

Яков проводил меня в комнату горничной. Ее дети – девочка лет трех и годовалый мальчик уже спали, укрытые одеяльцем. Глафира ловко раздела дочку, оставив только рубашонку, и уложила рядом. Маша поначалу закапризничала, повторяя: «ПапА! ПапА!», но я склонился к ней и стал гладить по головке. Она схватила мою ладонь, подложила под щеку и скоро засопела. Я убрал руку.

– Привыкнет, – улыбнулась мне Глафира. – Не беспокойтесь, ваше сиятельство. Ей, конечно, как дворянской дочери, отдельно спать надлежит, но я мню, что пока лучше с детками. Говорят, ее мамка на дороге умерла, и она возле нее день сидела. Так?

– Именно, – кивнул я.

– Страсти-то какие! – перекрестилась Глафира. – Не тревожьтесь, ваше сиятельство, догляжу вашу доченьку. В другой раз приедете – смеяться будет.

– Спасибо! – сказал я и вышел.

Яков отвел меня в спальню Хрениной. Увидав знакомую кровать под балдахином, я едва не приказал найти что-нибудь попроще, но передумал. Простыни на кровати оказались свежими, перина – мягкой, я упал и провалился.

* * *

– Вставайте, ваше сиятельство! Вставайте! – кто-то тряс меня за плечо.

Я открыл глаза. Надо мной стоял Яков со свечой.

– Что случилось? – сиплым голосом спросил я, садясь на кровати. Мне опять снилась хрень с мертвым Наполеоном. Меня вновь привязывали к столбу и расстреливали из ружей мертвецы.

– Человек к дому вышел, – торопливо проговорил Яков. – Вас спрашивает. Одет как купец, говорит, что ваш проводник.

Чарны? Как он нас нашел?

– Вы бы поспешили, ваше сиятельство! – добавил Яков. – Плох он. Как бы не помер.

Черт! Я вскочил и торопливо оделся. Лакей сунулся помогать, но я рявкнул на него – у самого скорее выйдет. Через минуту мы уже спускались по лестнице. Чарного я нашел в прихожей. Он сидел на лавке, привалившись спиной к стене и свесив голову на грудь. Вокруг толпилась полуодетая дворня.

– Расступитесь! – приказал я и присел на корточки перед поляком. Тот с видимым усилием поднял голову и глянул на меня. Черт! В своем мире я повидал немало смертей, и сейчас отчетливо видел: жизнь покидала поляка.

– Господин… капитан… – прошептал он.

– Отойдите! – велел я дворне. Что бы ни сказал лейтенант, лучше обойтись без лишних ушей. – Свечу оставьте!

Яков поставил толстую свечу на пол, и вместе с дворней отошел к лестнице.

– У меня…

Чарны с видимым усилием поднял руку и заскреб пальцами по армяку. Я распахнул его и вытащил пакет, завернутый в коричневую бумагу.

– Генерал… – прошептал он.

– Понял, – кивнул я. – Что с вами?

– Ночь скакал… – слова давались ему с трудом. – Потом день. Казаки… Стреляли… Ушел, но они попали…

Голова его вновь упала на грудь. Я похлопал его по щекам.

– Говори! Нас как нашел?

– Следы… – улыбка тронула его побелевшие губы. – От Чарного не скроешься… Кони пали, пешком брел… На дороге – баррикада, хлопы костер жгли. Обошел – и к дому. Генерал…

Он захрипел и повалился набок. Я бросил пакет и подхватил обмякшее тело. Уложив на лейтенанта на спину, приложил пальцы к сонной артерии. Пульса нет. Повернув тело к свету, я разглядел на спине входное отверстие от пули. И он еще шел!

Я уложил поляка на спину, поднял с пола пакет и повернулся к дворне.

– Умер.

Они закрестились.

– Яков! Бери свечу и за мной!

В столовой я отослал лакея, велев оставить свечу. Взломал сургучную печать на пакете. На стол выпали листок бумаги и нечто плотное, сложенное в несколько раз. Первым делом взял записку.

«Выполняю свое обещание, господин капитан. На этой карте – маршрут движения императора. Из Красного он выступил в ночь на 27 ноября. Императора сопровождает охрана – два эскадрона личной гвардии из польских шеволежеров. Они отличные воины, но у вас, по словам лейтенанта Чарны, есть пушки и две сотни егерей со штуцерами. Великолепный шанс отличиться. У меня будет просьба: император не должен попасть в плен. И еще. Лейтенанту надлежит исчезнуть навсегда. Сделайте это в благодарность за полученные сведения».

Твою мать! Я торопливо развернул карту. Путь, по которому, если верить Маре, двигался Наполеон, был отмечен чернилами. Я попытался найти на карте Залесье. Не сразу, но это удалось. Прикинул масштаб… Неизвестно, с какой скоростью движется Наполеон, но это вряд ли более 50 верст в день. Быстрее лошади не выдержат. Скорее всего, даже медленнее. Если выступить сейчас, есть шанс перехватить вот тут…

Я отложил карту и задумался. Подстава? Маре решил отловить попаданца и замутил хитрую комбинацию? Капитан Руцкий объявлен личным врагом Наполеона, и на его поимку брошены лучшие силы Великой армии? Смешно. Эта армия сейчас драпает во все лопатки, и единственное ее желание – унести ноги из России. Это раз. Второе: отправляя Чарного, Маре не знал, где мы находимся и, тем более, не предполагал, где мы устроим засаду, и устроим ли вообще. Чарны мог нас не найти. А вот если грохнем Наполеона, во Франции поменяются расклады. Ситуация для нее сложится лучше, чем в моем времени. Кто бы ни пришел на смену Бонапарту, продолжать войну он вряд ли захочет. Это у Наполеона свербело… Хорошо ли это для России? Да лучше не придумать!

Удивлен ли я, что Даву решил предать Наполеона? За Маре стоит маршал, сам бы генерал на подобное не решился. В моей реальности Даву был самым верным сторонником императора. После его отречения отказался приносить присягу Бурбонам, вышел в отставку, а затем с энтузиазмом присоединился к Бонапарту в знаменитые «100 дней». После Ватерлоо угрожал союзникам развязать войну во Франции, чем спас жизнь многим генералам. Но потом пошел на службу Бурбонам. Почему? Потому что Наполеона отправили на остров Святой Елены – навсегда. Некому стало блюсти верность. Здесь Даву знает, что ждет Бонапарта. Он нашел красивый выход: император погибнет от русской пули. Светлый лик гениального полководца не испачкает позорный плен. К слову, если кто не знает, терпя поражения от союзников, Наполеон сам мечтал о такой смерти и остервенело лез под пули и ядра. Не срослось…

Я вспомнил мертвого лейтенанта. Эх, Чарны, Чарны! Кому ты служил так верно и самоотверженно? Хозяевам понадобилось, и тебя, как телка, без колебаний приговорили к смерти – так же, как и десятки тысяч других поляков, вписавшихся за Наполеона. Много лет они лили свою и чужую кровь по всей Европе, пока не зашли в Россию. И что выслужили? Куцее Герцогство Варшавское, доживающее последние дни? Поддержали б русского царя, и получили б Польшу в исторических границах. Александр I пошел бы на этот шаг – он к ляхам благоволил. В моем мире после войны он создал Царство Польское в составе России, но со своей конституцией и большими свободами. Поляки даже монету свою чеканили. Только не в коня корм. На протяжении следующих столетий Польша будет выбирать союзников среди таких Франций, за что заплатит миллионами жизней. Карма у нее такая, что ли?

Не умри Чарны сам, исполнил бы я просьбу Маре? Без сомнения. Чарны враг, причем, опасный и умелый. Он узнал дорогу к имению, где я оставляю дочь…

Позвав Якова, я велел ему принести бумагу, перо и чернил и разбудить офицеров. Пока он этим занимался, написал на карте у дороги, отмеченной Маре: Le chemin du cortège de l'empereur (путь кортежа императора). Очертил линию ниже и пометил: «Le chemin de la grande armée» (путь великой армии). После чего взял лист бумаги и быстро написал записку Хрениной – тоже по-французски. Рано или поздно она приедет в имение. Не знаю, когда вернусь в Залесье, и вернусь ли вообще, но о Маше следует позаботиться.

Я как раз закончил с письмом, когда в столовой стали собираться заспанные офицеры.

– Извините, господа, что не позволил отдохнуть, – начал я, когда все расселись за столом. – Тому есть веская причина. Мной получены важные сведения. Помните нашего проводника купца Артюхина?

Офицеры закивали.

– Лежит внизу мертвый, – я жестом призвал к вниманию начавших переглядываться офицеров. – Перед тем как испустить дух, поведал, что перехватил на дороге французского гонца с пакетом. Вот он, – я указал на коричневую обертку. – В схватке купца ранили, но он сумел добраться до Залесья по нашим следам. К дому вышел из последних сил, и уже здесь приказал долго жить.

– Царство ему небесное! – сказал Синицын и перекрестился. – Геройский оказался купец, хотя мне не показался.

Мне тоже, но об этом промолчим.

– В пакете оказалась карта, – мой палец указал на лежащий на столе лист, – и записка коменданту Борисова, – продолжил я легенду. Лепить можно безнаказанно – никто из офицеров не знает французского. Они же из солдат вышли. – Из них следует, что Бонапарт со своим кортежем сегодня окажется неподалеку от нас. Есть возможность перехватить его на дороге.

Офицеры переглянулись.

– Приказывайте, Платон Сергеевич! – сказал Синицын.

– С ним будет два эскадрона личной гвардии – польских шеволежеров, – продолжил я. – Это самое малое четыре сотни всадников – хорошо обученных и умелых. Возможно еще кто присоединится. Короче, дело ожидается опасным, сложить голову можно запросто. Неволить никого не хочу. У меня нет приказа перехватить Бонапарта, никто и никогда не упрекнет нас, что мы этого не сделали. Вчера мы говорили о том, чем займемся после войны. Так вот, если ввяжемся, может случиться так, что ничего не последует: ни моей женитьбы на графине, ни ваших лавок и трактиров. Ляжем в поле, как наши товарищи под Бородино, и еще неизвестно похоронят ли по-христиански.

– К чему это, Платон Сергеевич! – возмутился Синицын. – Вчера было оговорено: мы с вами до конца. Молвите, никто не упрекнет, если не пойдем бить злодея, но вот здесь-то, – он указал на свой лоб, – останется. И как жить дальше, зная, что могли упокоить антихриста, но струсили и убежали? Как хотите, господин капитан, но я за сражение.

– И я! И я… – загомонили другие офицеры.

– Спасибо, друзья! – кивнул я. – Не забуду. А коли доведется голову сложить, знайте: для меня было честью драться плечом к плечу с вами.

– И нам! – сказал Синицын. – Ведь так, господа?

Офицеры вновь загомонили, подтверждая.

– Платон Сергеевич, – внезапно сказал Кухарев. – Просьбишка есть. Дозвольте мне выпалить из пушки по Бонапарту. Коли сгину, так хоть скажу господу, что это я убил антихриста. Может и отпустит за то грехи мои тяжкие? Разрешаете?

– Все бы только тебе! – буркнул командир второй роты. – Мы тоже хотим.

– На месте разберемся! – пресек я готовую завязаться перепалку и улыбнулся. – За дело, господа! Поднимаете людей, через час выступаем…

[1] То есть записать в крепостные.

[2] Сыновья солдат в то время принадлежали государству, их еще подростками определяли на военную службу.