Глава 13

В моем времени дорога от Минска до Вильнюса занимала три-четыре часа на поезде или на машине, и это с временем, потраченным на прохождение границы. Мы же добирались четыре дня. Дорогу забили обозы. В Минске находились самые крупные магазины французской армии, их захватили нетронутыми, и вот теперь провиант и фураж развозили к местам дислокации частей. Кушать-то все хотят. Очень правильная логистика. Когда еще обозы из центральной России придут, да и плечо доставки в разы больше, а тут нужное рядом. Спасибо тебе, Бонапарт, за наши сытые желудки!

Мы то обгоняли медленные обозные караваны, то уступали дорогу марширующим колоннам – короче, едва тащились. Хорошо, что отправились верхом, взяв с собой вьючных лошадей, на санях пришлось бы совсем кисло. Регулярные пассажирские перевозки между российскими городами еще не восстановились. Ночевали большей частью в крестьянских избах, а то и вовсе – на соломе или на сене в сараях. Не страшно, в лесу было хуже.

Времени подумать хватало, и я вспоминал все случившееся со мной после переноса в 1812 год. Перебирал в памяти события и встречи, разговоры с людьми, с коими сошелся в этом времени. Иногда досадовал, порой смеялся, иной раз удивлялся самому себе. Как вышло, что простой фельдшер скорой помощи сумел не только выжить, но и найти свое место в чужом для него мире, и даже занять в нем высокое положение? Пришел к выводу, что от того, что действовал, как привык в скорой. Там рефлексировать некогда, счет идет на секунды. О будущем не загадывал – в Вильно скажут. Сомневаюсь, что вызвали, чтобы законопатить в Сибирь. Дадут плюшек, возможно, новое назначение, скажем, в ту же Свиту царя. Соглашаться? Почему бы и нет? За собственные заслуги, чай место, не хлопотами любовницы приобретено. И репутация другая: не какой-то лекарь по мозолям, а победитель Бонапарта. Кавалер орденов Святого Георгия четвертого и третьего класса. Последний, к слову, не у всех генералов имеется.

Провожали меня в полку тепло. Офицеры расстарались, и сумели снарядить меня для встречи с царем. Мундиры гвардии и пехоты отличаются. Мой обзавелся золотым шитьем на воротнике и обшлажных клапанах, причем, сделали это за ночь, пока спал. В придачу шла подбитая волчьим мехом шинель с пелериной, офицерская шляпа с султаном из петушиных перьев и золотой петличкой, кивер с кокардой в виде двуглавого орла вместо гренадки. Шляпу носят вне строя, кивер – наоборот. Где только раздобыли все это в захолустном Минске[1]? И ведь новое, не ношенное. Офицеры батальона купили форму в складчину и слышать не захотели о возмещении расходов.

– Не обижайте, Платон Сергеевич! – выразил общее мнение Синицын. – Благодаря вам мы в чинах выросли, ордена получим, да и деньги есть – опять-таки вашим тщанием. Представьте нас, как должно, перед государем. Вы первый от нашего полка, кого он увидит.

Оставалось только сердечно поблагодарить. А вот Спешнев на пирушке выглядел нерадостно.

– Что такое, Семен? – спросил я его наедине. – Не рад полковничьему чину?

– Так ведь гвардия! – вздохнул он. – У них расходы на мундиры и прочее – никакого жалованья не хватит. Не случайно там помещики или их дети служат. У меня же ни кола, ни двора, – он расстроенно махнул рукой.

Я почесал в затылке. Вот тебе и царская милость! Кому радость, а кому – и беда.

– Не грусти! – сказал, подумав. – Кончится война, напиши царю. Гвардейскому полковнику это можно. Пожалуйся на скудость, попроси в кормление имение из казны или денег.

– Думаешь, даст? – засомневался Семен.

– За спрос не бьют, – успокоил я. – Отказать герою не кузяво. Вельможи не стесняются просить, а ты кровь за Отчизну проливал. Не забудь, кстати, в письме о том помянуть. Выбери подходящий момент, лучше всего после заключения мира – и дерзай! Государь будет в хорошем настроении, полагаю, не откажет.

– Ну, и голова у тебя, Платон! – воскликнул повеселевший Семен. – Сам бы не додумался.

– Это ты при дворе не бывал, – хмыкнул я. – Там быстро научилибы. Только и знают, что у государя клянчить.

Офицеры проводили меня до заставы на выезде из города. Попрощались, обнялись, мы с Пахомом сели в седла и направились в Вильно. В своем времени я бывал в нем, и ожидал увидеть, если не знакомую столицу независимой Литвы, то ее уютный центр с костелами, дворцами знати и прочими красивыми зданиями. Нет, они никуда не делись, но Вильно встретил нас занесенными снегом улицами, бредущими по ним людьми в лохмотьях и валяющимися у стен домов мертвецами.

– Что тут творится? – спросил я будочника, указав на идущий навстречу обоз из повозок, груженных трупами. Вели его солдаты в форме артиллеристов[2].

– Чума! – коротко ответил он.

Твою мать! Запамятовал. Французы, покидая Вильно, оставили здесь десятки тысяч больных чумой солдат и офицеров. Большинство из них умерли. Поскольку хоронить в мерзлой земле затруднительно, да еще в таком количестве, трупы вывозили за город, где складывали в штабеля до потепления. Повезло с командировкой!

Не мудрствуя лукаво, я направился к дворцу генерал-губернатора. Где ж еще мог остановиться царь? Дворец по нынешним временам огромный, места много. Выглядел он, конечно, не так нарядно, как Президентский в моем времени, но силуэты построек узнаваемы. На площади перед дворцом горели костры, у них грелись караульные. При виде нас, они сняли ружья с плеч, но целиться не стали – обозначили намерения.

– Кто такие? – спросил подошедший к нам гвардейский унтер-офицер.

– Командир первого батальона Лейб-гвардии Белорусского егерского полка капитан Руцкий с денщиком. Прибыл по повелению его императорского величества.

– Лейб-гвардии Белорусский? – удивился унтер. – Не слыхал о таком.

– Образован неделю назад указом государя. Позови кого-нибудь из офицеров.

– Ждите здесь, – сказал унтер и направился в кордегардию[3]. Обратно вернулся с молоденьким офицером. При виде его я спешился.

– Гвардии подпоручик Пущин, – поднес офицер руку к киверу. – Лейб-гвардии Московский полк. С кем имею честь?

Я представился, достал из сумки сопроводительную бумагу и протянул ему. Он взял и пробежал глазами.

– Никаких указаний на ваш счет, господин капитан, я не получал, – сказал, покончив с чтением. – Потому пропустить не могу, да еще с лошадьми, – он улыбнулся. – Не желаете ли подождать в кордегардии? Отогреетесь в тепле. Я тем временем схожу и справлюсь у начальства.

– Благодарю, господин подпоручик, – кивнул я. – Моему денщику место найдется? Оба намерзлись.

– Раз он тоже гвардеец… – пожал плечами Пущин. – Следуйте за мной.

Мы подошли к зданию с колоннами, примыкавшему к дворцу слева. Выскочивший из дверей солдат принял у меня повод лошади, и они вместе с Пахомом отправились куда-то устраивать коней. Мы же с Пущиным вошли внутрь. Подпоручик отвел меня в комнату, где на стульях за столом сидели двое юных прапорщиков. Завидев нас, они вскочили.

– Вольно, – махнул им рукой Пущин. – Гвардии капитан, – слово «гвардии» он выделил интонацией, – побудет здесь, пока я справлюсь о нем у начальства. Раздевайтесь, господин капитан, – сказал, повернувшись ко мне. – Ждите. Я постараюсь скоро.

Он повернулся и вышел. Я снял шляпу и примостил ее на стоявшую справа от порога вешалку. Затем расстегнул пуговицы и стащил шинель, повесив ее рядом. Повернулся к прапорщикам. Они, не сговариваясь, уставились на крест на моей шее.

– Ого! – не сдержал восклицание один из них. – Георгий третьего класса! Простите, господин капитан, – добавил, смутившись.

– Ничего, господин прапорщик, – улыбнулся я. – Понимаю ваше удивление. Такой орден у обер-офицера – редкость.

– Позвольте отрекомендоваться! – вскочил восклицавший: – Князь Голицын Александр Петрович.

– Граф Толстой Петр Аркадьевич[4], - встал второй.

– Капитан гвардии Руцкий Платон Сергеевич, – кивнул я. – Командир батальона Лейб-гвардии Белорусского егерского полка.

– Не слыхал о таком, – удивился Голицын. Толстой кивнул.

– Преобразован указом государя из сорок второго егерского, – пояснил я, проходя к столу и размещаясь на свободном стуле. – В знак великих заслуг перед Отечеством. Присаживайтесь, господа.

– И чем вы отличились? – поинтересовался Голицын, в свою очередь опускаясь на стул.

– Убили Бонапарта.

– Так это вы? – выпучил глаза Толстой.

– А еще отстояли Малый Ярославец, – добавил я. – Одним батальоном против корпуса. Не позволили французам навести переправы до подхода наших войск. За то государь и пожаловал мне орден, – я коснулся креста на шее. – Георгий четвертого класса у меня к тому времени уже имелся. Получил за Бородино.

У прапорщиков отвисли челюсти. Вот так, мальчишки! Это вам не титулами козырять.

– Расскажите, господин капитан! – выдохнул Голицын.

– О чем? – поинтересовался я. – О сражении под Смоленском и в самом городе? Или о битве под Бородино, где стояли на Семеновских флешах? Жаркое было дело. Или об уже упомянутом Малом Ярославце? О диверсиях нашего летучего отряда на пути к Смоленску? Мы тогда лишили неприятеля пятидесяти орудий. Я полгода в непрерывных боях и сражениях, видел и испытал многое.

Прапорщики переглянулись.

– Про Бонапарта! – решительно сказал Толстой.

– Что там рассказывать? – пожал я плечами. – Встали в засаду у дороги, дождались кортежа Бонапарта и выпалили из пушек и ружей. Тут узурпатору и конец пришел. Забрали его мертвое тело и отвезли в Оршу.

– И все? – удивился Голицын. – Неприятель так просто позволил?

– Нет, конечно, – кивнул я. – Пришлось пострелять немного. После погоню за нами отрядили – полк кавалерии. Мы его пушками и ружейным огнем встретили. Правда, пришлось трудно. Повезло, что казаки на помощь подошли. Так что я теперь перед вами, а французов, полагаю, уже снежком замело.

– Вы немногословны, господин капитан, – вздохнул Голицын, – как и наш подпоручик. Николай Николаевич в отличие от нас успел повоевать. Дрался под Бородино, был ранен в ногу, получил золотую шпагу с надписью: «За храбрость». Но рассказывает о сем мало.

Дверь в комнату отворилась и вошел Пущин. Прапорщики вновь вскочили.

– Сидите, господа! – махнул им подпоручик и сказал мне. – Разузнал о вас, господин капитан. Сегодня не примут, его величество занят. Велели приходить завтра к семи часам вечера. Светлейший князь Кутузов дает бал в честь дня рождения государя, вы приглашены. Бал начнется в восемь, вот до него и примут.

– Благодарю, господин подпоручик, – кивнул я и встал. – Не подскажете, где тут можно найти квартиру или снять комнату?

– С этим трудно, – покрутил головой Пущин. – В городе много войск, да еще из Петербурга понаехали, – он сморщился. – Гостиницы и постоялые дворы переполнены, за квартиры просят немыслимые деньги. Разве что в зачумленных домах, но я бы не рекомендовал.

Самой собой. Не хватало еще подцепить заразу. Чума в этом времени не лечится.

– Что же делать? – расстроился я. – Не в поле же ночевать?

– Если не боитесь тесноты, могу предложить разделить со мной комнату, – сказал Пущин. – Она невелика, но весьма уютная и теплая. Для меня честь приютить человека, убившего Бонапарта.

Ага, уже знает.

– Благодарю, – кивнул я. – Непременно воспользуюсь. Кстати, господа, предлагаю без чинов. Меня зовут Платон Сергеевич.

– Николай Николаевич, – улыбнулся Пущин.

– Каковы наши действия, Николай Николаевич?

– В шесть часов нас сменит караул Лейб-гвардии гренадерского полка, – сказал Пущин. – Охранять государя – великая честь, поэтому меняемся. До этого времени можно подождать здесь. Я прикажу подать чаю.

– У меня есть бренди, окорок, французские консервы, – поспешил я. – А вот хлеба нет, только сухари.

– Найдем, – улыбнулся Пущин и глянул на Толстого.

– Распоряжусь! – сказал тот, вскакивая.

– Прикажите заодно прислать моего денщика, – попросил я…

Посидели славно. Гвардейцы оказались нормальными людьми. То, что прапора передо мной титулами козыряли, так этот от смущения – за душой-то больше ничего нет. Весть о том, что в кордегардии гостит офицер, убивший Бонапарта, чудным образом разнеслась по дворцу, через час в нашей комнате было не продохнуть. Набежали незнакомые офицеры, они представлялись, жали мне руку и просили поведать подробности. Стол ломился от бутылок и яств, которых нанесли. Кушанья, как я понял, были из дворцовой кухни, наверное, кто-то из гостей имел к ней доступ. Ели и пили стоя, разместиться сидя не было возможности. У меня от такого пренебрежения к дисциплине на лоб глаза лезли. Офицеры караула (!) пьянствуют во время несения службы! Никого это, однако, не смущало, а я благоразумно промолчал – не мое дело.

Устав повторять одно и то же (при этом услыхавшие мой рассказ офицеры не уходили, оставаясь в комнате – новых подробностей, что ли ждали?) я предложил спеть. Этому удивились, но согласились. Пахом принес гитару.

– Героям Отечественной войны посвящается! – объявил я и тронул струны.

Летом этого года я пел эту песню в Смоленске, посвятив ее тогда героям Фридланда и Прейсиш-Эйлау. Теперь пришло настоящее время.

Я закончил петь, поставил гитару и достал часы.

– Без четверти шесть, господа. Кажется, вам, Николай Николаевич, пора на смену караула?

Офицеры поняли намек и стали расходиться. Спустя полчаса мы с Пущиным шли к его дому. Пешком. Лошади у подпоручика не оказалось, и я топал рядом из солидарности, ведя на поводу Каурку.

– У вас сегодня появилось много друзей, – сказал поручик. – Скажу честно: у нас не любят офицеров, которые перевелись в гвардию, не служив в ней изначально. У вас несколько иной случай, но все равно: новый полк, прежде бывший обычным егерским. Но теперь, когда вас узнали близко, никто слова худого не скажет.

– Все это хорошо, – вздохнул я. – Но где мне раздобыть бальный мундир? Все эти кюлоты, белые чулки, туфли? На полях сражений, сами понимаете, было не до танцев. Не подскажете?

– Даже не пытайтесь! – покрутил головой он. – Это Вильно, а не Петербург. Во-первых, отыскать практически невозможно. Во-вторых, коли и найдете, никаких денег не хватит купить. Дороговизна страшная[6].

М-да, пир во время чумы.

– Идите в сапогах, – продолжил Пущин. – Государь примет вас до бала. Вы из Действующей армии прибыли, а не из Петербурга. Танцевать не обязательно. К тому же сомневаюсь, что вас внесли в бальные карты, – засмеялся он. – У меня замечательная квартирная хозяйка, полька. Летом они радостно встречали Бонапарта, а сейчас в страхе не знают, как угодить. Она приведет в порядок ваш мундир, начистит сапоги, пострижет волосы. Будете выглядеть, как должно гвардейскому офицеру.

– Благодарю, Николай Николаевич! – сказал я. – Что бы без вас делал?

– Пустое! – махнул он рукой. – Любой на моем месте предложил бы такие услуги брату-гвардейцу.

* * *

За недели, которые Лейб-гвардии гренадерский полк потратил на путь от Малого Ярославца к Смоленску и далее к Орше и Вильно, Серж Болхов пришел в крайность. Постоянные марши, холод, ночевки у костров под открытым небом, грубая пища… Все это было непривычно обитателю петербургских салонов и бесило невероятно. Расчет отличиться в сражении и вернуть офицерский чин не оправдался. Лейб-гвардии гренадерский полк не участвовал в боях под Вязьмой и Красным – до него не дошло дело. Поэтому Серж просто шагал, таща на плечах тяжелое ружье и ранец, страдая от морозов и скудного питания. Даже офицеры на протяжении похода не ели досыта, что говорить о солдатах. Объективно говоря, роптать Болхову было не на что. Офицеры с сочувствием отнеслись к разжалованному князю, хотя запрет шефа полка принимать его в свой круг[7] соблюдали неукоснительно. Правда, командир роты наказал солдатской артели, в которую определили Сержа, взять Болхова под опеку. Он не ходил в караулы, не готовил пищу, за его одеждой следили, на ночлеге выделяли лучшее место. Серж принимал это как должное – он ведь князь! Ему все обязаны по праву происхождения. Но и в таких условиях изнемог.

Когда полк пришел в Вильно, Серж попросил ротного поставить его в караул во дворце губернатора.

– Зачем это вам, Сергей Николаевич? – удивился капитан.

– Хочу увидеть государя. Он должен меня вспомнить. Глядишь – и помилует, – объяснил Серж.

– Может получиться, – кивнул ротный. – Хорошо, будет вам караул. Только не вздумайте заговорить с государем. У меня будут неприятности.

– Обещаю! – заверил Серж.

Исполнять данное слово он не собирался. Состоя в Свите царя, Серж прекрасно знал, что караульных гвардейцев при дворе воспринимают чем-то вроде мебели. В лучшем случае скользнут взглядом. Ему нужно обратить на себя внимание, и он это сделает. Ну, а там… Если государь проявит милость, ротному ничего не грозит. Если нет, Сержу все равно – жизнь его кончена. Тянуть далее солдатчину он не собирался. Смерть избавит его от мук. Подобно азартному игроку, коим он и являлся, Серж решил поставить все на одну карту. Далее – как судьба распорядится.

Солдаты помогли Сержу собраться в последний караул. Вычистили ему мундир, надраили сапоги, кокарду и пряжки. Болхов с ними щедро расплатился. Зачем беречь деньги? Став офицером, он их раздобудет, ну, а нет… Тогда они вовсе ни к чему. Накануне вечером, заплатив рубль (цены в Вильно ужасали), он сумел помыться в бане, где его заодно постригли и побрили. Свежее белье, одеколон… Серж прекрасно знал, насколько государь строг к внешнему виду людей в мундирах, поэтому сделал все, чтобы произвести на него благоприятное впечатление.

Командир роты сдержал слово: Сержа с напарником определили в караул у приемной губернатора. Тот уступил свой кабинет, как и весь дворец царю, поэтому возможность увидеть государя у Болхова была. Серж занял место справа от двери и принялся ждать. В приемную постоянно заходили и выходили люди: военные, статские, чиновники. На Болхова и его напарника не обращали внимания – деталь пейзажа. Они, в свою очередь, стояли спокойно, не реагируя даже на генералов – ружья «на караул» гвардейцам положено брать только при виде царя. Разглядеть его не трудно: коридор у приемной ярко освещали люстры с горевшими в них свечами.

Прошло около часа, когда по лестнице поднялись два офицера. Они направились к приемной. Один из них нес на плече адъютантский аксельбант, его Болхов не знал, а вот лицо второго показалось князю знакомым. Офицеры приблизились, и Серж разглядел спутника адъютанта. Руцкий! Тот самый, из-за которого сломалась его жизнь. Мизерабль, отнявший у него невесту (Серж, ничтоже сумняшеся, считал графиню Орлову-Чесменскую таковой) и сумевший расправиться с нанятыми им убийцами. Что, в конечном счете, ввергло князя в юдоль, в коей он пребывалныне. Руцкий приблизился, и Серж разглядел на нем гвардейский мундир, горжет капитана и крест Святого Георгия на шейной ленте. Высоко взлетел подлец! Болхов едва удержался от желания ткнуть мизерабля штыком. Не сейчас… Нужно дождаться государя.

Адъютант и Руцкий прошли мимо Болхова, не обратив на того внимания. Мизерабль даже не посмотрел в его сторону. Ничего, придет время, и Серж утолит свою ненависть. Сейчас главное другое. Словно отвечая желанию Болхова, судьба, наконец, смилостивилась и послала желанную встречу – в конце коридора показался царь. Он шел в сопровождении высокого человека в красном мундире. Оба – в бальных мундирах, то есть в кюлотах, белых чулках и туфлях. Болхов узнал спутника царя – видел его при дворе. Граф Кэткарт, британский посланник[8]. Следом поспешал Кутузов в таком же бальном мундире. Царь с послом приблизились, и Серж понял: пора! Прислонив ружье к стене, он бухнулся на колени.

– Ваше императорское величество! Помилуйте!

Серж выпалил это по-французски. Не ожидавший такого от солдата царь испуганно отшатнулся.

– Что это значит? – по-французски спросил посланник, посмотрев на Александра. – Чего хочет этот солдат?

– Ваше императорское величество! – поспешил Серж. – Я князь Болхов, в прошлом майор гвардии, офицер Свиты вашего величества. Высочайшим указом разжалован в рядовые и направлен в Действующую армию. Прошел маршем от Малого Ярославца до Вильно, ночевал на снегу у костров под открытым небом, претерпел морозы и нужду. Желал отличиться в сражении, но случай не представился. Помилуйте, ваше императорское величество! Изнемог в походе, сил нету более терпеть!

– Как посмел! – рявкнул на князя выскочивший из-за спины Александра Кутузов. – Или вас в полку не учили, как должно вести себя в карауле? Извините, государь, – повернулся он к царю. – Я с этим разберусь.

– Извольте, Михаил Илларионович! – кивнул Александр. – Чего себе позволяют! И это гвардейцы… Идемте, граф!

– Встань, князь! – велел Кутузов, после того как царь с послом скрылись за дверью приемной. Болхов подчинился. – Дурак ты, – вздохнул он после так как Серж с ружьем в руках занял прежнее место. – Нашел время просить! Показал перед посланником, что с воинской дисциплиной у нас скверно. Теперь жди грозы. Ладно, попрошу государя, чтобы не наказывал строго.

Сказав это, светлейший прошел в приемную. Серж стоял опустошенный. Все рухнуло. Как уже не раз бывало, его карта оказалась бита. Эполеты не вернуть, более того, предстоит испытать новые унижения. Нет уж! Терпеть их Серж не станет. Пусть он проиграл, но зато свершится его месть. Рано или поздно Руцкий выйдет из приемной…

* * *

В назначенное время, чистый и расфранченный, я прибыл во дворец. Пущин сдержал слово: его хозяйка, пани Катажина, хлопотала надо мной, как курица над цыпленком. Мне согрели воды помыться, подстригли отросшие волосы. Пахом выбрил мои щеки и подбородок до синевы. Мундир вычистили и отгладили, сапоги надраили до зеркального блеска. Заодно привели в порядок денщика, которого я решил взять с собой. Подождет с лошадьми, пока буду у царя. Пущин заверил, что Пахома приютят в кордегардии: хоть там и новый караул, но денщика гвардейского офицера, да еще приглашенного к царю, за дверь не выставят.

Утром нас с Пущиным угостили чаем с булками, после полудня подали сытный обед – словом, жизнь заиграла красками. Во дворец к назначенному времени я прибыл в прекрасном настроении. Пришлось, правда, обождать пока обо мне доложат, и начальство распорядится, но это привычно. За мной в прихожую спустился адъютант, я оставил в гардеробе шинель, и мы поднялись по лестнице на второй этаж к кабинету губернатора. В просторной приемной находились многочисленные офицеры и чиновники в мундирах, мое появление не вызвало у них интереса. Я и сам его не желал, поэтому примостился в уголке, ожидая, когда позовут. Скоро понял, что царя в кабинете нет. Никого туда не вызвали, никто не входил и не выходил в роскошную дверь, да и поведение ожидавших приема показывало, что в кабинет они не стремятся.

Царь появился ровно в семь. Его сопровождал неизвестный мне вельможа в красном военном мундире. Англичанин? Скорее всего. Наверняка посол. При виде государя офицеры в приемной вытянулись во фрунт, чиновники и штатские склонились в поклоне.

– Бонжур, господа! – сказал Александр по-французски и обвел взглядом ожидавших приема. Остановил его на мне. – А вот и Руцкий! Заждались мы вас, капитан.

– Здравия желаю, ваше императорское величество! – поспешил я. – Извините, что задержался. Дороги в ужасном состоянии, да еще эти обозы. Провиант из Минска везут.

– Нужное дело! – кивнул царь. – Заходите в кабинет! Раз мы вас долго ждали, то примем первым.

Как-то угрожающе звучит. Настроение у царя, похоже, неважное. Это кто ж его испортил? Тем временем в приемную вошел Кутузов. Царь вместе с ним и англичанином направились в кабинет, я устремился следом.

– Мы внимательно прочитали ваше донесение, капитан, – начал Александр после того как я притворил за собой дверь и встал за порогом. – Скажите, Бонапарта нельзя было захватить в плен?

– Не вышло, ваше императорское величество, – покаялся я. – Кортеж двигался слишком быстро. Мы целили в коней, но выстрел пушки пришелся на экипаж.

– Жаль! – вздохнул Александр.

– Думаю вы излишне строги к этому офицеру, ваше императорское величество, – неожиданно заступился за меня англичанин. – Из его донесения следует, что он напал на конвой Бонапарта, имея двести солдат против полутысячи французов. При этом сумел их рассеять и вывезти мертвого узурпатора. Французы устроили за ним погоню, но капитан отважно вступил с ними в бой и одержал победу.

Хм! Откуда англичанин знает о моем донесении? Дали почитать? Хотя, чему я удивляюсь? У царя нет тайн от союзника.

– Капитану помогли казаки, – подключился Кутузов.

– С ними или без них, но офицер и его люди бились как львы, – парировал англичанин. – Что касается смерти узурпатора, то ни я, ни кто другой в Британии не будет из-за этого скорбеть. Злодей получил по заслугам. На сей счет я отправил депешу принцу-регенту[9]. Полагаю, он ее уже получил, и Британия ликует. В письме я ходатайствовал перед его высочеством и парламентом о награждении отличивших при нападении на кортеж узурпатора русских офицеров, особенно – капитана Руцкого. Сам же из имеющихся в моем распоряжении сумм выдам ему тысячу фунтов. Думаю, парламент утвердит эти траты, – британец улыбнулся.

Это ж сколько будет в рублях? Точно не помню, но более двадцати[10] тысяч. Ни фига себе!

– Погодите, граф! – улыбнувшись, запротестовал Александр. – Платон Сергеевич – подданный русского императора. Право наградить его первым принадлежит мне.

– Извините, ваше императорское величество! – поклонился англичанин.

– Итак, – посмотрел на меня царь. – За подвиги, совершенные во славу русского оружия, жалую вас, Платон Сергеевич, майором гвардии. Это чин был упразднен, но я решил воротить, поскольку за капитаном в гвардейских полках сразу следовал полковник. Майор гвардии равен подполковнику по армии. А еще жалую золотую шпагу с надписью: «За храбрость».

– Служу престолу и Отечеству! – вытянулся я.

– Не спешите! – погрозил мне пальцем Александр. – Вдобавок, за заслуги перед троном получите пятьдесят тысяч рублей из казны.

Он довольно глянул на англичанина, дескать, видал? Мы щедрее.

– Благодарю, ваше императорское величество! – поклонился я.

– Награды вручат в зале перед гостями, дабы все видели и слышали, как мы чествуем героев Отечества. Кстати, майор, – он перевел взгляд на мои сапоги. – Почему одеты не для бала?

– Не смог найти в Вильно кюлоты, чулки и туфли, – повинился я. – Простите, ваше величество!

– Ладно, – махнул он рукой. – Герою не обязательно. А теперь расскажите подробно, как проходил тот бой. Донесение ваше мы прочитали не раз, перевели его на французский для посланников, но хочется знать подробнее.

Да за пятьдесят тысяч я вам роман сочиню! С дарственной надписью… Вам надо героев? Их есть у меня. «Остапа понесло», как писали классики. Вот пушкари и егеря выпалили по кортежу Наполеона. Вот капитан Руцкий резво мчится к карете узурпатора, лихо раздавая по пути удары палашом. Вот он вытаскивает из экипажа мертвого Бонапарта и живого камердинера, швыряет их в сани и скачет обратно. Следом устремляются десятки озверевших шеволежеров. У них длинные пики и острые сабли. Но не тут-то было! Капитан Руцкий достает из кобуры пистолеты и, управляя лошадью коленями, стреляет с двух рук. Бах – и ближний преследователь выпадает из седла, бах – падает в снег второй. Я с трудом заставил себя не продолжить стрельбу – у меня же кремневые пистолеты, а не револьверы. Значит, стрелять закончил, взялся за палаш…

Александр слушал, приоткрыв рот. Я заметил ироничный взгляд Кутузова и недоверие в глазах британца.

– Что делали в это время ваши егеря? – спросил граф, когда я на миг смолк.

– Стреляли по шеволежерам! – не моргнув глазом, ответил я. – Если б не они, не отбился бы. Егеря в моем батальоне меткие. Что стрелки? Когда французская кавалерия прижала нас к лесу, за оружие взялись даже нестроевые. Вот мой денщик Пахом. Он не только лихо вывез мертвого Бонапарта и его камердинера, но, когда французы насели, схватил пику и заколол ею нескольких кавалеристов неприятеля.

– Денщик? – удивился Александр. – Неужели?

– Спросите его сами, ваше императорское величество. Он в кордегардии меня дожидается.

– И спрошу, – кивнул царь. Он взял колокольчик со стола и позвонил. – Сходите в кордегардию, – велел заглянувшему адъютанту, – и приведите сюда денщика капи… майора Руцкого. Как его зовут? – спросил меня.

– Рядовой Пахом Курицын.

– Вот этого Курицына и приведите, – улыбнулся Александр.

Адъютант убежал. Пока он ходил, царь отвел Кутузова к столу, и они о чем-то заговорили вполголоса. Англичанин же подошел ко мне и, в свою очередь, взяв под локоток, отвел дальше.

– Мы с вами не знакомы, господин майор, – начал, ласково улыбнувшись, – поэтому представлюсь. Посол его величества короля Британии при русском дворе первый граф Кэткарт. Хочу спросить вот о чем. Ваше военное министерство любезно передало мне образцы ружейных пуль, которые летят дальше обычных и уверенно поражают противника на дистанции в двести-триста ярдов. Говорят, вы их придумали.

Вот же суки! Слили секретную информацию. Хотя, чему удивляться? С англичанами мы сейчас крепко дружим. Они помогают нам вооружением, материалами и деньгами. На восстановление сгоревшей Москвы выделили двести тысяч фунтов. Получается что-то вроде ленд-лиза периода Второй мировой войны. Ладно, воевать с ними не скоро, к тому времени они на штуцера перейдут.

– Это так, ваше сиятельство.

– А еще говорят, – оживился посол, – что еще придумали пули, которыми можно заряжать штуцера так же быстро, как и обычные ружья.

И это знает? Хотя, чему тут удивляться? При Кутузове обретался британский представитель генерал Вильсон. Следил, чтобы русские выполняли союзнические обязательства, то есть воевали за английские интересы. Лез в управление войсками, писал царю доносы на Михаила Илларионовича, ну, и шпионил, само собой.

– Есть такое, ваше сиятельство. Только у этих пуль большой недостаток: нарезы в стволе скоро забиваются свинцом, после чего стрелять новыми пулями бесполезно – кувыркаются в полете.

– Как скоро начинают? – не отстал нагличанин.

– Где-то после пятого-шестого выстрела. После чего штуцер нужно долго чистить специальным инструментом.

На самом деле, где-то после тридцатого выстрела. Но зачем это знать послу?

– Это плохо, – вздохнул Кэткарт. – Но я все же хотел взглянуть на пули.

– К сожалению, с собой нет. Не на войну ехал.

– Вы можете прислать их мне?

– Как только, так сразу, – пообещал я.

Британец удивленно посмотрел на меня, видимо, не уловив смысла русского выражения в переводе на французский. В этот момент дверь в кабинет распахнулась и вошли адъютант с Пахомом. При виде столь высокого начальства денщик застыл у порога, как соляной столб, забыв поприветствовать царя. Александр нахмурился.

– Простите, ваше императорское величество, – сказал я по-русски. – Мой денщик никогда не видел вас вблизи, потому онемел. Это от почтения. Для него вы вроде живого бога.

Морщины на лбу царя разгладились.

– Подойди ближе, солдат! – сказал ласково.

Пахом деревянной походкой сделал несколько шагов навстречу и, сообразив наконец, выпалил:

– Здравия желаю вашему ампираторскому величеству!

– Прямо оглушил! – засмеялся царь. – Молодец! – сказал, перестав улыбаться. – Мундир новый и отлично сидит, сапоги блестят. Бравый гвардеец, хоть и не строевой. Скажи, Курицын, это ты мертвого Бонапарта от дороги вез?

– Так точно, ваше ампираторское величество!

– А что делал в это время майор Руцкий?

– С нехристями бился. Один его даже саблей по спине приложил. Штуцер порубил, но до тела не достал.

– Вот как? Капитан этого не поведал. Скромный. Говорят, ты и сам с французами сражался?

– Точно так, ваше ампираторское величество, – кивнул Пахом. Похоже, освоился. – Они нас к лесу прижали, наседали крепко. Я схватил пику и стал их колоть.

– Много заколол? – поинтересовался Александр.

– Не считал, ваше ампираторское величество, но с пяток наберется, – ловко соврал Пахом. Надо же! Хотя, чему удивляюсь? С кем поведешься… – А пусть не лезут! – добавил лихо.

Царь захохотал. Кутузов и я его поддержали. Один англичанин смотрел недоуменно. Русский надо учить, первый граф Кэткарт! Отсмеявшись, царь подошел к столу, открыл стоявшую на нем шкатулку и достал из нее знак Военного ордена и банкноту.

– Держи! – протянул Пахому, подойдя к нему. – Жалую тебя за храбрость Георгиевским крестом и ста рублями.

– Рад стараться, ваше ампираторское величество! – рявкнул Пахом, приняв награды.

– Иди, солдат! Служи престолу и Отечеству.

Пахом повернулся и, неумело печатая шаг, вышел из кабинета.

– Пойдем и мы, – сказал царь по-французски. – Гости ждут. Объяви, что приема сегодня больше не будет, – приказал адъютанту. – Завтра.

Тот поклонился и скрылся за дверью.

– С вашего разрешения, государь, я пойду вперед, – торопливо сказал Кутузов. – Мне надобно распорядиться. А вы погодите чуток.

Он скорым шагом вышел из кабинета. Понятно. Александра ждет торжественная встреча. К его ногам будут метать взятые у французов знамена и орлы. Навалят огромную кучу.

– Что тут было? – поинтересовался англичанин. – Кто этот солдат?

Я объяснил.

– О! – сказал Кэткарт. – Передайте ему это от меня.

Он протянул мне золотую монету. Я взял: тяжелая. Соверен. Ну, будет сегодня радость у Пахома! Напьется в хлам.

– Идемте, граф! – сказал Александр. – Пора. Майор, сопроводите нас!

Мы вышли из кабинета. Через расступившуюся толпу в приемной проследовали в коридор и направились к лестнице.

– А-а-а! – раздался позади крик.

Я оглянулся. Выставив перед собой ружье со штыком на нас мчался гвардеец с безумными глазами. Твою мать! Уже совсем близко… Мысли вылетели из головы, остались только рефлексы. Шаг в сторону, уклониться… Бок обожгла боль. Попал, сука! Удар сжатыми в кулак костяшками пальцев в горло придурка. Хруст ломаемой трахеи…

С громким стуком на паркет упало ружье. Следом повалился на спину гвардеец. Засучил ногами, схватившись за горло. Лицо его посинело, но я узнал скотину – Болхов! Вот же сука! Не унялся…

Князь еще раз дернул ногами и затих. Готов. Мир вокруг закачался и стал сужаться. Откуда-то со стороны, словно через стену, доносились голоса:

– Что тут происходит?!..

– Майор Руцкий только что спас вам жизнь, ваше императорское величество. Негодяй намеревался вас убить…

– Меня?!..

– Разумеется. Солдат просил у вас милости, но не получил ее. Затаил злобу и решил отомстить.

– Арестовать преступника!..

– Не выйдет, ваше императорское величество – майор сломал ему горло. Замечательный удар! Хотя жаль: негодяя следовало четвертовать…

– Что с Руцким, граф? На нем лица нет…

– Солдат угодил в него штыком, ваше императорское величество. Похоже пропорол бок. У майора мундир в крови…

– Эй, кто-нибудь! Найдите Виллие!..

Это было последним, что я слышал. Мир перестал качаться и исчез.

[1] Минск в ту пору был реальным захолустьем, Могилев, Витебск, Полоцк куда больше.

[2] Именно артиллеристам поручили вывозить из Вильно трупы умерших от чумы. При этом заразился каждый третий из них.

[3] Кордегардия – помещение для караула.

[4] К реальным родам Голициных и Толстых отношения не имеют.

[5] Стихи Марины Цветаевой.

[6] Реальный факт. Цены в Вильно на предметы роскоши были такие, что даже такой состоятельный офицер, как аристократ Чичерин, не мог купить золотые галуны для своего мундира.

[7] Разжалованный в рядовые офицер в то время мог запросто проживать под одной крышей с офицерами и питаться с ними за одним столом. Происхождение рулило.

[8] Посланниками в то время называли послов.

[9] Номинально Великобританией в описываемое время правил король Георг III. Однако вследствие тяжелой болезни он сошел с ума и ослеп, из-за чего было установлено регентство старшего сына короля, будущего Георга IV.

[10] Примерно 27500 рублей.