Глава 16

Мы выехали ещё в серой предутренней мгле, когда город только начинал шевелиться под снегом: экипажи, собаки, первые прохожие. Воздух был острым, звонким, казалось, что на губах даже снежинки не тают.

Дыхание лошадей клубилось паром, фонари догорали редкими жёлтыми пятнами, и экипаж скользил по насту почти беззвучно, лишь полозья иногда взвизгивали на обледеневших колеях.

Внутри было тоже холодно. Я закуталась в шаль до самого подбородка, спрятала ладони в складках мягкой ткани, чувствуя, как сводит пальцы. Рядом со мной сидел Карпов - широкоплечий, молчаливый, пахнущий снегом и каким-то дешевым одеколоном. Напротив - Матвей.

Он занял место так, чтобы видеть нас обоих, но большую часть пути смотрел в окно.

Я наблюдала за ним украдкой. Лицо его было собранным, строгим, будто высеченным из того же зимнего воздуха, что стлался за стеклом. Скулы резче обычного, губы сжаты, взгляд неподвижен. Только иногда, когда экипаж подпрыгивал на колдобине, тень напряжения подчеркивала его состояние.

Я это чувствовала почти физически: мысли его шли вперёд, туда, где нас ждала какая-то неизвестная нечисть.

За окном медленно светлело. Сначала - размытые тени деревьев, серые поля под ровным снегом, редкие чёрные изгороди. Потом - первая деревня. Низкие крыши под белыми шапками, дым из труб, собака, бросившаяся к дороге и тут же отставшая. И звуки - живые, утренние: где-то протяжно мычала корова, хлопала калитка, хрипло перекликались петухи. Сквозь щели ставен просачивался тёплый жёлтый свет.

Я смотрела, слушала - и невольно улыбалась. Мир звучал правильно. Земля под той деревней дышала ровно, без надлома.

Мы проехали ещё одну - похожую, но уже оживлённую сильнее: люди во дворах, санки, нагруженные дровами, мальчишка, гонящий гусей к проруби. И снова - обычный шум жизни.

Карпов тоже, казалось, слушал: голова его чуть повернулась к окну, и плечи оставались свободными, расслабленными.

Дальше дорога пошла уже совсем меж полей. Снег лежал нетронутый, только наша колея тянулась узкой лентой. Лесок на горизонте темнел полосой. Свет стал холоднее, яснее; солнце поднималось, но тепла не давало - только туманное пятно на сером небе.

Я не сразу заметила перемену. Сначала - просто тишина за окном стала заметнее. Исчезли отдельные звуки, которые прежде долетали даже издалека: лай, скрип, птичий крик. Потом Карпов рядом со мной едва слышно выдохнул сквозь зубы.

- Чуете? - сказал он негромко.

Я повернулась к нему. Лицо его изменилось: складка легла у рта, брови сошлись. Он чуть повёл плечом, будто примеряясь к боли.

Матвей тоже оторвался от окна.

- Уже? - спросил он.

Карпов кивнул, медленно поднимая руку и беря себя за локоть, словно поддерживая его на весу.

- Тянет, - сказал он. - Сначала как ниткой. Теперь… - он поморщился, - покусывает.

Экипаж проехал ещё несколько минут. Впереди показалась чёрно-белая россыпь крыш - наша деревня. Но не доезжая до неё, Карпов вдруг резко стукнул кулаком в стенку.

- Стой! - крикнул он кучеру. - Дальше нельзя!

Экипаж дёрнулся и встал. Лошади всхрапнули, мотнули головами, сбивая удилами иней.

Карпов уже открывал дверцу, выбираясь наружу. Морозный воздух ворвался внутрь.

- Сбережём лошадей, - сказал он через плечо. - Там зараза такая, что скотину кладёт. Чего им под неё лезть.

Матвей кивнул, первым вышел и подал мне руку. Снег под ногами был рыхлый, глубокий; я ступила осторожно, чувствуя, как сапог уходит почти по щиколотку. Ветер здесь был иной - сухой, колючий, и пах… ничем. Пустотой.

Мы пошли, спотыкаясь. Кучер остался с экипажем, увёл лошадей чуть в сторону, к редким кустам, где ветер меньше.

Сначала дорога ещё угадывалась - примятая, сероватая полоса. Потом и она исчезла, и мы шли просто по насту, к тёмной группе домов. Матвей держал меня под локоть - не крепко, но надёжно, помогая на скользких местах.

Я вдруг остро почувствовала, как холод вокруг сгущается, будто чем ближе мы подходили, тем меньше в воздухе оставалось жизни.

Карпов шёл впереди. С каждым десятком шагов его плечо будто каменело. Он всё чаще хватался за него, иногда останавливался на секунду, втягивал воздух сквозь зубы.

- Ох… - вырвалось у него. - Ох, зараза… да какая ж сильная…

Он согнулся чуть, прижимая руку к груди, потом выпрямился, упрямо двинулся дальше.

- Сидит, - сказал он глухо. - Сидит, гадина. Не прячется даже. Давит.

Мы были уже у первых изб. И здесь перемена стала полной.

Деревня стояла - но не жила. Дворы были открыты, но пусты. Ни скрипа, ни голоса, ни лая. Снег лежал нетронутый даже у крылец, только редкие следы - человеческие, беспорядочные - застыли и не продолжались.

У плетня виднелась тёмная туша - корова, окаменевшая, припорошённая инеем. Дальше одна, другая. Какой же кошмар настиг это место.

Карпов остановился, хватаясь за плечо.

- Ох, бестия… - выдохнул он. - Ох, какая ж бестия здесь засела, Ксения Дмитриевна… Не дай Бог каждому.

Я смотрела на двор, на мёртвую тишину, и чувствовала, как под этой землёй что-то лежит - огромное, холодное, чужое. Как если бы само место заболело.

Матвей рядом со мной тоже замедлил шаг. Его пальцы на моём локте чуть сжались - не от волнения, а будто он хотел просто поддержать.

Он огляделся - быстро, цепко, оценивая.

- Мы все устали, - сказал он ровно. - И вы в первую очередь, Ксения Дмитриевна. Путь сюда был тяжёлым.

Он кивнул на ближайшую избу - крайнюю, с потемневшими брёвнами и низкой крышей.

- Давайте зайдём туда. Нас ждут. Здесь предупреждены о нашем приезде.

Он мягко направил меня к крыльцу. Снег под ногами хрустел слишком громко в этой тишине, и каждый шаг отдавался во мне тревожным эхом: мы вошли. Мы дошли. Теперь начиналось.

Матвей вошёл в избу первым, пригнувшись под низкой притолокой, и тотчас же навстречу ему, словно сорвавшись с места, кинулся хозяин - худой, бородатый мужик в распахнутом армяке. Он низко поклонился, потом ещё раз, уже суетливо, почти спотыкаясь, бормоча слова приветствия и благодарности, в которых больше слышалось отчаяние, чем радость.

- Проходите, проходите, барыня… вот сюда, к печке… тепло тут… - говорил он, пятясь и приглашая меня вглубь избы.

Меня почти под руки провели к широкой русской печи. Я опустилась на край лавки, чувствуя, как идёт густое, домашнее тепло - такое сильное, что после ледяного ветра и долгой дороги у меня закружилась голова.

В избе пахло дымом, кислым тестом, шерстью, прелым сеном и ещё чем-то сладковато-молочным - запахом, который бывает только там, где недавно держали скотину. И от этого запаха в груди кольнуло: здесь тоже недавно была жизнь, привычная, тёплая, живая.

Хозяйка - круглолицая, с покрасневшими от слёз глазами - уже ахала и охала возле стола, торопливо стаскивая с полок миски, деревянные ложки, кувшин.

- Сейчас, сейчас, барыня… с дороги-то… щас соберу… - причитала она, метаясь между печью и столом.

- Не надо, - сказала я устало, поднимая ладонь. - Право, не нужно. Мы не голодны…

Слова сорвались почти автоматически - от усталости, от неловкости, от нежелания, чтобы ради нас последние крохи вытаскивали из закромов. И тут же мне стало неловко: почему я решаю за всех? Мужчины, возможно, действительно голодны после дороги.

Я повернула голову к двери, словно ожидая, что они сейчас войдут, и в этот момент заметила движение наверху. С печи, из-за занавешенного старой дерюгой проёма, выглядывали двое ребятишек. Чумазые, они прижимались друг к другу плечами, глядя на меня широко раскрытыми глазами. У одного - вихры цвета выгоревшей соломы, у другой - тёмные косички, торчащие в разные стороны. Их лица были не просто любопытными - в них застыл испуг, такой взрослый, не по возрасту.

Мы смотрели друг на друга несколько мгновений. Я попыталась улыбнуться - мягко, ободряюще. Девочка тут же спрятала лицо в плечо мальчику, но он продолжал смотреть, не отрываясь, словно пытаясь понять, действительно ли я та самая, о которой здесь шепчутся.

В избе стояла странная тишина - не обычная деревенская, с потрескиванием дров, скрипом пола, шорохами. Здесь тишина была натянутая, настороженная, как в доме, где недавно плакали. Даже хозяйка двигалась приглушённо, будто боясь громким звуком спугнуть надежду.

Дверь скрипнула, и в избу вошёл Матвей. Он сразу нашёл меня взглядом - быстро, точно, словно всё время держал в уме, где я. Сняв шапку, стряхнул с неё снег, шагнул ближе.

- Ксения Дмитриевна, вы как? - спросил он негромко.

- Ничего, - ответила я. - Уже лучше. Здесь тепло.

Он кивнул, и я заметила, как его плечи чуть опустились - будто напряжение, которое он нёс с дороги, на миг ослабло. Он оглядел избу, хозяев, детей на печи - и в его лице промелькнуло то самое выражение, которое я уже видела: сдержанная, тяжёлая жалость.

- Вас не утомили? - добавил он, чуть наклоняясь ко мне.

- Дорога была непростая, - призналась я. - Но я в порядке.

Он ещё мгновение смотрел, словно проверяя, не скрываю ли я усталость, потом тихо сказал:

- Если что-нибудь понадобится - скажите.

Я хотела ответить, но сверху раздался тонкий, неуверенный голосок:

- Тётенька…

Мы все подняли головы. Девочка высунулась дальше, держась рукой за край печи.

- Тётенька, - повторила она, и губы её дрогнули, - а вы нашу собачку оживите?

В избе стало совсем тихо. Даже огонь в печи будто притих.

У меня перехватило дыхание. Я медленно поднялась, подошла ближе к печи, чтобы быть с ними на одном уровне. Мальчик уже тоже смотрел на меня - отчаянно, почти требовательно, как смотрят дети, которым сказали, что пришёл тот, кто может всё исправить.

- Она хорошая была, Жучка наша… - прошептал он. - Не кусалась…

За моей спиной всхлипнула хозяйка.

- Барыня… - сказала она глухо. - А коровушку нашу? Кормилку-то… всё ж на ней держались… детки-то…

Я закрыла глаза ладонями - не резко, а медленно, словно пытаясь удержать внутри то, что поднималось волной. В груди стало тесно, больно - от их ожидания, от их веры, от той бездны, которая разверзлась между их надеждой и моими возможностями.

Я знала: я не могу вернуть их собаку. Не могу поднять корову. Не могу оживить ни одну птицу, упавшую в снег у околицы. Всё, что я могла - это попытаться остановить то, что пришло сюда и убивает жизнь. Но я пообещала себе, что после того, как всё закончится - я куплю им корову. И подарю щенка.

Я опустила руки, посмотрела на детей, потом на женщину. Слова дались тяжело.

- Я постараюсь, - сказала я тихо. - Чтобы больше ничего такого здесь не случилось.

Хозяйка заплакала уже открыто, вытирая лицо концом платка. Мужик снова поклонился - низко, до пояса. Дети не отводили глаз.

Я вернулась к лавке у печи, чувствуя на себе их взгляды - полные такой безоглядной надежды, что от неё становилось страшнее, чем от самой неизвестности впереди. Здесь, в этой тёплой, пахнущей дымом и бедой избе, я особенно ясно поняла: мы приехали не просто расследовать странное явление. Мы приехали туда, где люди уже стоят на краю - и держатся только потому, что верят, будто мы можем их спасти.