24 глава

Два месяца — это шестьдесят один день, если считать точно. А я считаю. Каждый проклятый день, каждый час, каждую минуту — потому что в этой тюрьме, которую мама упорно называет «заботой», больше нечем занять голову.

Утро давно превратилось в заезженную пластинку. Будильник вырывает из очередного тусклого сна, душ смывает остатки ночи, а завтрак проходит под маминым пристальным взглядом — внимательным, изучающим, будто я подопытная крыса в лаборатории и каждое мое движение заносится в протокол эксперимента. Потом университет — единственные часы мнимой свободы, которые на самом деле никакая не свобода.

Телефон вибрирует с убийственной пунктуальностью. Каждый божий день в одно и то же время.

Мама: ты на паре?

Да, мам.

Мама: во сколько заканчиваешь?

В 14:30.

Мама: жду дома ровно в 15:00. Не задерживайся.

И я не задерживаюсь — никогда больше не задерживаюсь. От остановки почти бегу, глотая морозный воздух, потому что опоздание даже на пять минут обернется допросом с пристрастием: где была, с кем виделась, почему так долго, покажи переписку.

Да, она проверяет мою переписку. Со всеми…

По воскресеньям, после ужина, как ритуал — мама забирает телефон и молча листает чаты. Сосредоточенно, методично, будто выискивает улики на месте преступления. Я сижу рядом, смотрю, как ее пальцы скользят по экрану, и внутри — абсолютная пустота. Даже стыд куда-то испарился, даже обида выгорела дотла. Осталось только это тягучее, вязкое ничего .

Хорошо, что она не знает про второй инстаграм.

Пустой профиль без единого фото, ник такой, что не догадаешься, ноль подписчиков и три подписки: Арс, Артем и — для прикрытия — официальный аккаунт университета, чтобы не выглядело слишком подозрительно.

Каждый вечер — мой маленький секретный ритуал…

Запираюсь в ванной, врубаю воду на полную мощность, чтобы заглушить любые звуки, опускаюсь на холодный кафельный пол, упираясь спиной в дверь, и открываю инстаграм дрожащими пальцами.

Сначала всегда Арс.

Он выкладывает сейчас что-то редко, но каждое фото врезается в память намертво: закаты над крышами, пустые ночные улицы, граффити на бетонных стенах. Иногда — его руки на руле. Длинные пальцы, знакомые кольца на фалангах. Я помню эти руки. Помню, как они протягивали мне кофту в тот вечер, как невесомо касались моего плеча — мимолетно, будто случайно, будто ничего не значило…

Кофту я так и не вернула — она лежит на самом дне шкафа, погребенная под ворохом старых свитеров. Иногда достаю ее оттуда и просто держу в руках, прижимая к груди. Не нюхаю — это было бы совсем жалко, совсем по-детски глупо.

Хотя кого я обманываю. Конечно, нюхаю. Она давно пахнет только пылью и моим шкафом, но мне отчаянно хочется верить, что там осталось что-то еще — что-то его, неуловимое и настоящее.

Листать его подписчиков — это отдельный вид сумасшествия. Я ищу его в чужих профилях, как параноик ищет подтверждение своим страхам. Вдруг кто-то выложит фото с тусовки, а там на заднем плане — он. Вдруг кто-то отметит его в сторис. Вдруг, вдруг, вдруг…

И я нахожу.

Алина из параллельной группы запостила фото из кофейни, и там, на заднем плане, размыто, но безошибочно узнаваемо — его профиль. Он сидит за столиком у окна, свет падает на скулы, и сердце сжимается до боли. Один? Рядом чья-то рука с чашкой кофе, но лица не разобрать.

Увеличиваю фото, снова и снова, пока пиксели не расползаются цветными квадратами, но все равно вглядываюсь до рези в глазах.

Чья это рука — женская или мужская? Ногти короткие, без лака. Запястье тонкое... или мне только кажется? Может, это просто Артем, и они пьют кофе вдвоем, как обычные друзья. Или не как друзья. Или это один из его друзей?

С чего бы Арсу пить кофе с Артемом?

Вода грохочет в раковине — громко, бессмысленно, заглушая все вокруг. А я сижу на ледяном полу ванной и медленно схожу с ума из-за размытой руки на чужой фотографии.

Потом Артем.

Он ничего не выкладывает — последний пост датирован четырьмя месяцами назад, какой-то дурацкий мем про сессию в подписи. Но иногда он мелькает в чужих сторис, как призрак на периферии зрения: смеется, размахивает руками, что-то увлеченно рассказывает своим собеседникам. Я перематываю эти пятнадцатисекундные отрывки по десять, по двадцать раз, пока не выучиваю наизусть каждый кадр, каждый его жест. Я подписана на его друзей.

Я знаю ники всех их друзей…

Это больно — физически, телесно больно, как незаживающая рана. Смотреть на него, такого живого и настоящего, и знать, что он существует безумно рядом… Что я могла бы быть рядом. Что была рядом — каких-то два месяца назад, целую вечность назад.

И что я сама все разрушила.