========== Глава первая: «Немного удачи?» ==========

Перо раздражающе скрипело, выводя острые буквы на сухом желтом пергаменте. Настолько раздражающе, что хотелось швырнуть чернильницу в стену и со всей дури ударить по осточертевшему столу и для пущей важности смахнуть рукой треклятую кипу хрустящих листов, покрытых строками, походящими на иноземную вязь. Но разве он мог? Не мог, разумеется. А потому, обреченно и смиренно выдохнув, молодой маг продолжил записывать нервными и угловатыми символами неутешительные выводы своих утренних наблюдений.

«Болезнь только прогрессирует. Кровопускание местных лекарей не помогает, ровно как и не стало наблюдаемому легче от жаропонижающих сборов. Мои попытки задействовать магию оказались столь же провальными, сколь провален бред здешних корифеев медицины. За последние сутки женщине стало значительно хуже, и никаких признаков поправки не наблюдается. Сказать, что так быстро вытягивает жизнь из больной, не могут ни служители храма, ни столичный врачеватель, ни я. Имею право делать подозрения на…»

Маг было хотел продолжить. Собирался обосновать несколько личных теорий, сделать несмелые предположения на основе того немногого, что ему удалось узнать и зафиксировать, как в дверь постучали. Вернее, начали чисто по-скотски ломиться, едва не снося многострадальную преграду с ржавых петель, да все это с таким грохотом, что Иджис подскочил на стуле, пролив до краев полную чернильницу на рабочий лист, весьма потрепанный стол и серые одежды, напоминающие кроем монашескую рясу. Воспитанность не позволила ему от души выругаться на весь кабинет, но злость, обычно глубоко упрятанная за стенами сдержанности, прорвалась сдавленным шипением и едва слышными проклятиями, процеженными сквозь сжатые до боли зубы. Чернильные капли, и он чувствовал это, легли холодом на кожу. Мало того, что его руки уже изрядное время пугали давно не отмываемой краской, так теперь и ноги в крапинку! Нет, в могиле он видел эту писанину! Пропади пропадом его добропорядочность и исполнительность! Чтобы еще раз он взялся за это бред…

— Господин Ардэшар! — панически голосил некто за дверью, продолжая ломиться, — господин Ардэшар!

— Иду, — поспешно отозвался маг и, вернув лицу былое выражение монашеского спокойствия, живо застучал жесткими подошвами ботинок по лестнице, ведущей со второго этажа на первый.

Каждый его шаг поднимал со скрипящих досок в пропахший старой бумагой воздух пыль. Пятно на одежде ярко темнело, к тому же, он еще и прихрамывал, обнаружив как бы между прочим, что нога успела безбожно онеметь спустя несколько часов не самой удобной позы за столом. Однако не важно, в каком он состоянии. Хоть совсем без ног. Его опять кто-то звал.

Дверь едва не слетела с петель, и что-то хрипло клацнуло.

— Господин Ардэшар!

Иджис, едва не полетев считать ступеньки собственным длинным носом, все же вовремя уцепился за перила и последние пять перескочил, спрыгнув на пол и буквально пронесшись оставшееся расстояние. Он, откинув перекладину, широко распахнул дверь, и в нее без особых приглашений влетела тучная женщина с ребенком на руках, кою он не раз видел из грязного окошка своего скромного дома на улице Купцов. Нет, всякое бывало, но чтобы средь бела дня к нему влетела аристократка… Похоже на из ряда вон выходящую шутку, напоминающую розыгрыш его придурковатых знакомых из чародейской школы для мальчиков. Только вот даже те идиоты не осилили бы что-то столь оригинальное.

— Что случилось? — непонимающе выдавил из себя хозяин дома. — Простите ради Богов, я не знаю Вашего имени, но…

— Господин Ардэшар, Вы же маг!

— Да, только…

— Мой сын! Он горячий, как угли в камине! Я отправила посыльного за лекарем, но, черт подери, Дамиль едва держится! Помогите! Заплачу любые деньги, господин, помогите!

Тучная аристократка плохо стояла на ногах, прижимая к груди мальчика лет пяти — обмякшего, как тряпичная куколка. Ее красное некрасивое лицо блестело от слез, распухшие глаза лоснились отчаянием и каким-то первобытным страхом. Иджис не позволил себе прежде рассказать о том, что вряд ли он, маг, окончивший школу с отличием, может рискнуть жизнью человека. Но разум подсказывал ему: женщину не остановят даже самые убедительные слова. Мать, когда на ее руках умирает ребенок, владеет собой едва ли. На него смотрела воплощенная в женщину паника. Она готова была упасть в ноги господина Ардэшара.

— Прошу Вас…

Маг осторожно принял на руки ребенка, перенес на низенькую кушетку, заваленную пыльными подушками, заботливо уложил и сел перед ним прямо на грязный, несколько месяцев не мытый пол. Аристократка плюхнулась рядом, сжимая пухлой розовой рукой жесткое угловатое плечо молодого мужчины. Тот, взглянув на нее спокойными темными глазами, все же попросил не мешать.

Перепачканные засохшими чернилами пальцы мага накрыли пылающий лобик мальчика и слабо подсветились нежным переливающимся светом. Иджис кое-что, определенно, умел. Уж точно сбивать жар. И постепенно температура снижалась, а тело ребенка отпускал болезненный огонь. От использования чар хозяина дома мутило, однако результат оправдывал испытываемые неудобства. Это и вправду работало.

— Господин Ардэшар! — изумленно шептала аристократка, уже не вытирая слез, омывающих толстые щеки. — Жар пропал! Прошу Вас, возьмите, возьмите деньги! Он бы умер!

Краем глаза маг заметил в проеме распахнутой двери пронесшуюся по улице повозку лекаря, оставившую глубокий след в густой грязи ранней весны. Последующий звук подсказал, что возница резко осадил лошадей ударом плети. Уличная псина захлебнулась лаем.

— Кажется, лекарь все же добрался до Вас. Думаю, Вам лучше поспешить, — уклончиво ответил маг.

— Но деньги!

— Оставьте себе. Я не нуждаюсь.

Женщина, подхватив ребенка на руки, звенящий мешочек все же оставила, проигнорировав слова Иджиса. Лишь расплатившись, она, словно медуза в океане, проколыхалась по комнате, оставляя жирные следы жидкой грязи на многострадальном пыльном полу. Волшебник пошел следом, надеясь как можно скорее закрыть дверь, преграждая путь ненавистному уличному холоду, как замер, прислушиваясь. Несомненно, это драл глотку глашатай. И драл он ее, зачитывая не просто бумажку, а приказ самой королевы Мерраи.

Он вылетел на порог, жмуря слезящиеся от непривычного дневного света глаза. Уже заметил, что его многочисленные соседи и сами вылезли из домов: кто-то стоял в дверях, кто-то замер посреди грязной улицы, а некоторые зеваки перевесились через окна, слушая с открытым ртом. Разряженный франт надрывался, вышагивая по хлюпающей грязи. Иджис не верил тому, что слышал.

— Именем королевы Мерраи! Да будет известно всем и каждому — Аллраэлл познал чуму! Пророчество сбылось! Солнце поглотила тьма, Черная Звезда сорвалась с небес, как и тысячу лет назад! Несметные сокровища подарит Ее Величество Меррая тому, кто готов рискнуть собственной жизнью и повторить подвиг, совершенный пращуром нашим в те далекие времена Великого Горя! Взываю, о, житель Королевства, услышь веление Владычицы! Слава ослепительной Меррае! Слава!

Жители, изменившись в лицах, попятились в дома, закрывая ставни, а глашатай драл глотку, зачитывая снова и снова, чтобы каждая живая душа была осведомлена о том, что сказки глубокой древности вдруг взяли да и сбылись. Откровенно говоря, маг не совсем понимал, зачем пугать горожан тем, чего быть и вовсе не могло. Его скепсис, по-видимому, разделял и стоящий совсем рядом мужчина, преподающий естественные науки в аристократических школах. Этот строго, но добротно одетый человек с нескрываемым равнодушием слушал вопли королевского посланника и периодически поправлял сползающие с крючковатого носа очки.

— А Вы, господин маг, что думаете по поводу сказанного? — спросил он своим спокойным голосом, под который засыпала по своему обыкновению добрая половина класса.

— Думаю, мэтр, что все это — только показуха для отвода глаз. Уверен, королева достаточно мудрая женщина, чтобы не верить в подобную чепуху, которая не удивляет разве что только сельских ребятишек. Явление солнечного затмения объясняют не только в чародейских школах, а феномен Черной Звезды был разнесен в пух и прах лет шестьдесят тому назад. Знаете, я полагаю, что людям будет несколько легче только вследствие осведомленности по части хотя бы названия болезни. Не более того.

— А Вам легко говорить, господин, — нехорошо прищурился корифей наук.

Иджис с удивлением взглянул на него, все еще стоя на пороге и слыша отдаленные зачитывания бумаги.

— Вам легко говорить, потому как, если чума и вправду выкосит город, Вы и ухом не поведете. Вам что чума, что сифилис — все нипочем.

— Это не говорит о том, что мне плевать на судьбу Аллраэлла, — спокойно отозвался Ардэшар, впервые встречаясь с упреком в сторону магов.

— Да и не удивлюсь я, — будто не услышав сказанного, добавил с пренебрежением ученый, — если чума, как и вообще любая страшная зараза, валившая людей, точно скот на бойне, окажется делом рук Альянса.

И на это раз маг был столь поражен словами этого неспешно удаляющегося равнодушного человека, что не смог ничего сказать в его исчезающую за поворотом улицы спину. Все годы в школе в его голову вбивали: деяния чародеев направлены на благо королевства! А сейчас ему в лицо бросают столь серьезные обвинения, приписывая совести Альянса предполагаемые десятки тысяч умерших от страшного мора. О, нет, так его еще никогда не оскорбляли. Никогда еще не слышал он столь неблагодарных и низких слов по отношению к его братии!

Иджис закрыл дверь, грохнув тяжелой перекладиной. Мир тишины, полумрака, коптящих свечей, тонн фолиантов и смешанных запахов старины, пыли и чернил был привычным и уютным, в отличие от враждебных улиц, не затыкающихся ни на секунду. Маг был оскорблен до глубины души, но, смирившись, как и каждый раз, побрел наверх, поскрипывая старыми ступенями, едва прогибающимися под его худым телом, облаченным в скромные ткани, похожие на монашеские одежды. От обиды записи не напишут сами себя, а работа не закончится никогда. И Иджис, забывшись в занятии, до глубокой и безмолвной ночи не вспоминал о том, что горланил на улице глашатай королевского двора.

Не вспомнил он те слова и тогда, когда в очередной раз пытался отмыть измазанные чернилами руки, и тогда, когда, стянув с тела подобие рясы, обнаружил те самые темные пятна на ногах. Но мысли пришли в перегруженный мыслями разум сразу, стоило магу опустить голову на старую подушку.

— Что-то не так… — задумчиво произнес он, почесывая негустую бородку кончиком темного от чернил пальца, — что-то определенно не так…

Разумеется, что-то было нечисто.

Год назад, или около того, средь бела дня и в самом деле вдруг наступила ночь, которую не пророчили оракулы, не прогнозировали придворные астрономы. Жители попроще откровенно читали молитвы, взирая на вдруг почерневшее солнце, ученые скептически хмыкали и делали краткие записи, чтобы использовать их в хрониках, чародеи, не скрывая, подпитывались сильной эмоцией, захлестнувшей королевство — страхом неведения. Да черт возьми, едва ли не каждую ночь можно было увидеть, как по небу мчится, сгорая, комета, как нарождается месяц до полнолуния и как он тощает, превращаясь с угловатый серп, висящий над Аллраэллом. Всему этому находились вполне конкретные объяснения, и никакие байки не должны были уже давно вводить в заблуждение горожан.

— Да он фанатик, — прозвучало в безмолвной тишине пыльного дома. — Просто слепой фанатик, которого четвертуют на площади, узнав, какую околесицу он выкрикивал на улицах города. Разве впервые такая песня?

Не впервые. Глашатаи часто не являлись посланниками королевы Мерраи. Но откуда, черт возьми, у него на груди монарший орден? Не из бумаги же он его вырезал, приклеив к одежде скользкой грязью. И его каменное лицо, и произносимый им текст… Нет, стоило учитывать и тот вариант, что это в самом деле указ прямиком из столицы. Хорошо, пусть. Пусть чума, которую, видимо, удалось теперь опознать наверняка, проникает в города великого королевства подобно неуловимому восточному ветру, но зачем, зачем, черт возьми, так свято верить в старую байку? Кто вообще позволил себе ссылаться на предание о том, как тысячу лет назад солнце поглотила Тьма, как упала с небес Черная Звезда, принесшая с собой выкосивший едва ли не весь род людской мор, прежде чем герой, имени которого уже не помнит ни один свиток, ценой собственной жизни поймал Звезду и заключил ее в ларец, положив конец болезням и безумию, ужасу, схватившему королевство за горло костлявой лапой? Околесица! Околесица, в которую едва ли поверит и самый наивный кмет из непроглядной глуши в районе Топей.

Иджис лег на спину, принялся почесывать жидкую бородку, как он делал всегда, напряженно думая. А ведь в оглашенной чуме есть смысл. Ведь жар мальчика, сбитый с помощью незамысловатых чар, был лишь ненадолго приглушен. Определенно, ребенок болел тем же, чем и все заразившиеся в этом городе. Ардэшар уже видел, как пластом лежат люди, раскаленные, словно головни из костра. Уже видел, как магия унимала их муки, а после симптомы повторялись, лихо вытягивая жизнь из слабеющих тел. А что, если он и вправду увидит, как на его глазах вымрет весь город? Как он вообще будет с этим жить, будучи магом, способным на большее, чем жители королевства, обделенные волшебным даром?

«Жизнь и благо беззащитного человека — в руках чародейской братии», — всегда говорил Верховный Колдун Альянса, и тогда еще пятнадцатилетний мальчик с замиранием сердца слушал эти слова, раз за разом клянясь себе в том, что он никогда не отступит от этого принципа. К слову, идеалист жил в нем до сих пор.

— Наверняка королева получила уже тысячи писем, а сотни храбрецов мчатся в монарший двор, чтобы побороться за право поймать Черную Звезду, если она и вправду существует, — прошептал маг, рассматривая севшим от нескончаемой работы с книгами зрением темный потолок. — Может, рискнуть… Не я ли лезу на стены, сходя с ума от однообразной и бесполезной работы? Почему я должен царапать бумагу пером, когда вокруг уже начали умирать ни в чем не повинные люди?

Время близилось к утру, но Иджис, пусть и уставший, никак не мог уснуть, переворачиваясь то на один бок, то на другой. Перед глазами все еще лежал маленький мальчик, который, вне всяких сомнений, может умереть. Сколько их, таких маленьких мальчиков и девочек? Сколько сейчас мучается в страшных болях женщин и стариков?

За какие-то несколько часов байка о Черной Звезде стала казаться молодому магу не такой уж бредовой сказкой. В любом случае, все происходящее сейчас полностью совпадало с тем, что происходило тысячу лет назад. Черная Смерть и вправду стучала в дома, а лекарства от нее, как и раньше, не было.

Иджис отбросил одеяло и, шлепая босыми ногами по холодному и грязному полу, прошагал к заваленному бумагами столу, мягким жестом поджигая конус оплавившейся свечи. Противный скрип пера о хрустящий пергамент вновь наполнил беззвучную комнату, а аккуратные угловатые строчки покрывали желтизну листа. У него не было времени отправляться в столицу, в прекрасный город Арул-Тэшар, где прошли его лучшие годы обучения чародейскому искусству, но несколько минут на письмо, определенно, найти было можно, тем более тогда, когда сон окончательно его оставил. Наскоро свернув пергамент в свиток и скрепив его печатью, маг распахнул окно и наколдовал серую птаху, мгновенно схватившую письмо, адресованное самой королеве Меррае.

Нет, он не помнил, когда в последний раз так загорался какой-либо идеей. Безусловно, он был тихим и скучным, жил в своем безопасном мирке книг и знаний и точно не являлся авантюристом, как большинство тех, кого он знал. Но мимолетное желание подхватило его словно быстротечная река Лакрима, берущая начало в высоких и остроконечных горах, не дав опомниться. Сейчас его отчего-то не заботило, как на подобную выходку отреагирует отец. Он вдруг сделал для себя вывод, что ему просто не позволят взяться за это дело многочисленные храбрецы, прибывшие к королеве. Вдруг понял, что таким образом он лишь подтвердил собственную честь и благородство, жертвенность. Не более.

К слову, после того, как птица унесла письмо, его огонь быстро погас в навалившейся работе. Люди болели все чаще, все страшнее, писанины было столько, что не разгребешь и до утра, так что Иджис и не заметил того факта, что о поисках героя вдруг как-то разом замолчали. Из столицы не было слышно никаких вестей, чума продолжала набирать обороты фантастически быстро, а ответ на его свиток так и не был получен. «Такова судьба», — пожал плечами маг и успокоился. Нет, значит, нет. Что же поделать?

И по сути, младший из рода Ардэшаров так бы и выполнял занудную работенку со смирением храмового служителя, если бы к вечеру, спустя двенадцать дней после оглашения слов королевы, не задрожала от стука ветхая дверь. И он, так привыкший к тишине, вновь подскочил, как ужаленный ядовитым змеем, пролив, конечно же, чернила на коричневую безразмерную рубаху, перехваченную тонким ремешком.

— Именем королевы Мерраи, Иджис Ардэшар, открой двери!

Сердце мага тяжело забилось. Это очень походило на королевскую стражу, которая, как известно, ломилась в дома только чтобы повязать и забросить в сырую башню за несколько дней до казни. Однако бежать, в принципе, было некуда, и молодой чародей полетел по лестнице вниз, спеша открыть и надеясь на то, что его желают допросить как свидетеля или что-то в этом роде. Нужно было видеть лицо хозяина пыльного дома, когда он, повинуясь, распахнул двери, впуская осанистого мужчину, чародея и тройку сопровождающих солдат. Нужно было слышать, как грохотало в груди его сердце.

— Мои поздравления, парень, — протянул ему письмо с королевской печатью градоначальник Анвар Заакир.

Иджис не верил. Он получил добро Мерраи? Он, этот тихушник и, пожалуй, самый неприметный волшебник шестьдесят третьего выпуска столичной школы? Если только королева узнала о его окончании с отличием, о его познаниях…

Чародей, стоящий с градоначальником, когда-то обучал тогда еще ребенка азам белой магии, несущей свет и исцеление. Теперь он был одним из членов Альянса и говорил от имени монархини, наделенный фантастической властью и влиянием.

Старый колдун сделал шаг вперед, опуская сухую руку на жесткое плечо ученика — самого старательного, усидчивого и способного в его дисциплине за последние годы работы. В извечно светлых и мудрых глазах члена Альянса стояла неподдельная тревога, смешанная с искренним непониманием.

— Иджис… Ответь мне, ты безумец?

— Учитель, я…

— Никаких оправданий. Просто скажи, зачем?

Молодой маг выпрямился, взглянул в глаза наставника — дерзко и живо, смело, будто бы снова был готов сделать нечто невозможное: с отличием сдать экзамен по магическим боевым искусствам, будучи одним из самых слабых в классе по части ведения боя.

— Затем же, зачем и сотни подобных мне безумцев, откликнувшихся на зов королевы Мерраи, учитель!

Старый колдун и градоначальник переглянулись между собой. Сопровождавшие их солдаты прыснули смехом, однако взяли себя в руки и тут же затихли.

— Во имя Светозарной, что здесь происходит? Что не так? — окончательно встал в тупик Ардэшар.

— Например, то, — косо усмехнулся Заакир, — что насчет сотен ты малость перестарался.

— А что еще веселее, — добавил старик, поглаживая белую, как молоко, бороду, лежащую на мантии цвета терракоты, — таких самоубийц аж целая пара на все королевство.

========== Глава вторая: «Принятое решение» ==========

— Мальчик мой, давай пройдем и присядем, — спокойно произнес старик чародей, касаясь ученического плеча. — Нам нужно очень серьезно поговорить. Боюсь…

— Ты по уши вляпался! — не церемонясь, сообщил градоначальник, следуя за хозяином пыльного домика к свободной от книг и подушек софе.

По жесту Заакира солдаты, верный эскорт, оставили их, выйдя на улицу и закрыв за собой скрипучую дверь. Анвиндр, мудрый учитель молодого мага, видел, как у того дрогнули руки, а бледное лицо с болезненным серым оттенком и вовсе сделалось неотличимо от физиономии покойника. Казалось, даже извечные круги под глазами стали чернее, чем приближающаяся ночь, жадно поглощающая хмурое вечернее марево.

— Клянусь Владыками, Иджис, ты безумец! Ты был самым здравомыслящим из моих учеников! Копил идиотизм, чтобы выплеснуть его разом? Ты идешь на смерть, на верную смерть! Знаешь, что тебя ждет?

— Вероятно, Черная Звезда? — фыркнул Ардэшар, сидя между градоначальником и колдуном.

— А с ней мор, безумие, бесчеловечные страдания и кошмары! Неужели тебя не удивляет то, что ты — один из двух, кто решился сходить за смертью? Неужели непонятно тебе, что происходит?

Маг нахмурил брови, собрался с мыслями и вернул взгляду привычное спокойствие и рассудительность. Что же, он был готов и к такому повороту. Готов плохо, не верил до конца, что такое случится, но все же держал теперь себя в руках. Нет, он ни за какие сокровища мира не отступит от того, что послала ему судьба. Что бы ни случилось — не прогнется под убеждения и отправится в путь. Черт возьми, он ведь даже не один!

— Королева шутки ради сообщила придворной солдатне, что казнит каждого, кто откажется идти за Звездой. Знаешь, парень, как отреагировали ребята? — усмехнулся Анвар Заакир. — Они пожелали смерти от руки палача. Ни один не сделал шага вперед, ни один не решился пойти. Что тобой руководит?

— Может, желание спасти тех, кого косит чума? — спокойно произнес Иджис. — Может, я хочу хотя бы попытаться найти эту проклятую Звезду и избавить королевство от черной смерти? Мне не нужны деньги и почести, слава и место в королевском дворце. Моя магия не спасла больных, но если предания не лгут, если все это уже происходило раньше, у меня есть призрачный шанс…

Колдун Альянса вскочил с софы, потеряв самообладание, и младший Ардэшар лишился дара речи. Он, конечно, знал вспыльчивых учителей, но чтобы Анвиндр сорвался, вспылил… Этот преспокойный мудрый старец даже голос никогда не повышал.

— Ты и вправду сошел с ума! — рявкнул старик. — Ты писарь! Книжный червь, который и дня не продержится за пределами пыльной комнатушки, заваленной ветхими фолиантами! Забыл, как сдавал экзамен по искусствам боевой магии? Забыл, что тогда было? Да если бы не твое… Светозарная Дева, ты и верхом не ездишь! Иджис Ардэшар, я не знаю никого, кто был бы обречен на провал изначально!

— Но кто, если не я? — тихо произнес его ученик. — Жить все хотят, да только жертвовать не желают. Люди будут умирать, пока кто-то колеблется, решая, рискнуть или же нет. Мне не жаль своей жизни, учитель. Если я умру, значит, такова судьба.

— А об отце подумал?

Звуки в доме схватила за горло тишина. Были слышны только отдаленные звуки успокаивающегося города, в каждом окне которого зажигались тревожные коптящие свечи. За дверью едва различимо переговаривался эскорт. В остальном — ни звука. Конечно же маг подумал.

— Если я вернусь живым и заполучу Звезду, уверен, ему будет чем гордиться, — поставил точку Иджис, уверенно поднимая темный рассудительный взгляд на Анвиндера. — Прошу вас, учитель, господин Заакир, не отговаривайте меня. Я, может, и писарь, может, и не езжу верхом, да и оружия в руках не держал, но я не один. Ведь вы же сами сказали, что был еще один доброволец.

Старый чародей потер переносицу, вспомнив о еще одном безумце, письмо которого королева получила за день до того, как они отправились за Ардэшаром. Скрепленный печатью свиток, пропахший духами и вином, был написан, казалось, в последний момент. Гонец среди ночи кинулся во дворец, и не спавшая в тот поздний час Меррая отпустила посыльного только с готовым ответом, принимающим жертвенность некоего совсем еще зеленого волшебника, который, судя по его возрасту, мог разве что прошлой весной выйти из учебных стен.

— Ты и вправду не отступишься, а, Иджис? — в последний раз спросил Анвиндр. — Я мог бы поговорить с Альянсом, продвинуть тебя, скажем, в школу для мальчиков. У нас никогда не было таких молодых учителей, но учитывая твои блестящие знания…

— Нет, — твердо произнес хозяин. — Я сделал свой выбор и осознаю его.

Облака, едва-едва подкрашенные солнцем, что почти утонуло за хмурым горизонтом, совсем потеряли цвет. Их чуть теплая серость растаяла, и на вечернюю хмарь ложилась черным бархатом пасмурная ночь, предвещающая легкие заморозки и промозглый ветер, воющий между ветвями деревьев. В доме становилось прохладно, огонь в камине почти погас, но его погибающий свет слабо озарял пыльный пол с отпечатками сапог визитеров.

— Рано утром ко мне придет посыльный мальчишка. Я передам ему свои работы и уйду еще до того, как развеются сумерки, но… — маг поднял взгляд на градоначальника и учителя, — но я даже не знаю, куда мне идти и где искать того человека…

Видимо, старый Анвиндр все же знал, что его ученик может и не отказаться от этой безумной затеи, а потому, нашарив рукой в сумке свиток, развернул его на коленях, осветив комнатный мрак яркими огнями над головой. Потрепанная карта королевства была исписана чернилами, кое-где ими же перепачкана. Стрелки вели на юго-запад. На естественные границы, прочерченные горами Ледяных Королей.

— Звезда упала в районе гор, — произнес колдун, ведя пальцем по шершавой бумаге. — Даже если вы попробуете найти самый легкий и безопасный путь, то леса Семи Владык и Ведьмовых Топей вам не миновать… Это не считая того, сколь опасен сегодня большак. И потом… Чем ближе к горам, тем меньше деревень. Есть вероятность, что вы, если и доберетесь до места, ослабнете от элементарного голода. О безумии и болезнях, лютующих в тех землях, мне и говорить не хочется.

— Я понял, — кивнул молодой маг, холодея внутри, но не показывая того внешне.— По крайней мере я наверняка не собьюсь с пути. Но где мне искать моего… напарника?

Палец старика прочертил путь обратно: от гор к великолепному городу с названием Арул-Тэшар. Заветная столица, блещущая роскошью изысканных поместий, величественных храмов и богатейшего королевского двора, где на золоченом троне восседала сама монархиня Меррая — сорокалетняя правительница бескрайних земель. В сердце королевства прошли лучшие годы Иджиса, и он неплохо его знал, учитывая то, что лишь изредка выбирался по разрешению учителей из стен школы. Он не особо любил это кричащее богатство и излишний лоск, куда он, тогда еще мальчик в скромной мантии, не вписывался.

— Ищи чародея по имени Крайт Файрхаль в центре города. В письме он сообщил, что будет ждать тебя где-то недалеко от Винной площади. Там не особо много мест, насколько ты помнишь, чисто пара лавочек, таверна, игорные дома, бордель да купальни. Впрочем, вот тебе его «многословная» записка. Может, напоследок и сам хочешь что-то передать?

Иджис отрицательно качнул головой, поднимаясь.

— Письмо отцу я отправлю перед уходом, попробую объяснить все.

— Тогда собирайся, — дал добро Анвиндр, пожимая его худую руку с длинными, перепачканными чернилами пальцами. Затем он, вновь порывшись в сумке, вложил в его ладонь свиток с запечатанным в нем магией ларцом для Черной Звезды. — Надеюсь, что с тобой не случится ничего дурного, мой мальчик. Будь осторожен, сделай то, что считаешь нужным, и да хранят вас Владыки. Пусть Светозарная освещает ваш путь во тьме.

Заакир и Анвиндр ушли, словно их и не было. Только следы на пыльных досках остались, и прогремели нагрудными защитными пластинами солдаты, сопровождавшие градоначальника и колдуна во враждебных сумерках. А Иджис остался в доме один — со свитком и разложенной на софе картой. На удивление, с уходом гостей его руки не стали дрожать, не случилась истерика, не сжал горло страх. Словно так и должно все быть: вот молодой маг отбрасывает с пола козью шкуру и открывает люк, вот спрыгивает в подвал, используемый как вполне себе респектабельная ванна, вот стягивает одежду и опускается в теплую воду, моясь, кажется, только первый раз за бессонную и забитую работой неделю. Хилое тело и невысокий рост. Писарь. Ох, вояка! Да Звезда сама прыгнет в его руки — нет сомнений.

— Может быть, тот Крайт — искусный чародей, владеющий боевой магией даже лучше, чем я орудую чарами исцеления и силой знания… — глубоко сомневаясь, прошептал он, рассматривая тонкое запястье с выступающими синими венами. — За всю жизнь у меня не было ни одного друга. Он наверняка умрет со мной от скуки.

Хотя, в общем-то, по большому счету ему было безразлично, кто отправится с ним в дорогу за смертью. Он знал, что история повторится снова: его как всегда посчитают занудой и пошлют куда подальше — к книгам и писанине. Кому была интересна эта библиотечная крыса, ни разу не пробовавшая вина, ни разу не показавшая характер? Тише воды, ниже травы. Будто никогда не жил. А Крайт, как думалось Иджису, скорее всего был каким-нибудь подобным ему неудачником, раз решил отдать свою жизнь за ненадобностью. Отчаявшийся мальчишка с горьким прошлым, наверное. Что-то в этом роде. Ибо кому еще придет в голову кинуться за Звездой? Он не знал…

А потом до утра собирал вещи, запечатывая их несложной магией в небольшие свитки, кои уместились в прикрепленную к поясу сумку. Не забыл маг написать письмо, адресованное отцу, в котором подробно были изложены причины безрассудного поступка. То письмо ушло с посыльной серой птицей еще тогда, когда беззвездное небо и не собиралось светлеть, окрашиваясь в привычную утреннюю хмарь и тоску. Почему-то Ардэшару не жаль было оставлять дом, в котором он провел все годы после окончания обучения. Видимо, только в двадцать шесть лет он понял, что жизнь, проведенная над бумажками, жизнь, пропахшая чернилами, пылью и покорностью храмового слуги — каторга и безграничное мучение, кое испытывать больше не хотелось. Впереди лежал неимоверно тяжелый путь, поделенный на двоих безумцев. А как они пройдут его — покажет судьба, решат Боги, в коих, если быть честным, он никогда не верил.

Иджис с холодным спокойствием допивал чашку крепкого травяного чая, когда ближе к рассвету, в час светлеющего горизонта и сереющих окон, его слух различил привычный стук посыльного мальчишки, на рассвете забиравшего работу, чтобы передать ее в храм. То здание уже несколько недель трещало по швам от больных и умирающих, сестры милосердия забыли о сне и отдыхе, сутками боролись за чужие жизни, и маг помогал им в этом, принимая на себя всю письменную работу. Он пытался помочь чарами, искренне надеялся, что волшебство одолеет болезнь, но быстро понял, что тратит силы абсолютно бессмысленно. Впустую. А делать что-то просто так он не любил.

Собственно, мальчишка убежал так же быстро, как и прибежал, получив кипу готовых бумаг и пару монет за исполнительность. Теперь все было готово.

Он, натянув кожаные сапоги и укутавшись в новый тяжелый плащ, скрывающий его угловатое юношеское тело, в последний раз взглянул на место, по праву считавшееся домом. Лишь немногие вещи с полок исчезли… Камин больше не горел, и остывший пепел лежал на обугленных головешках. Не трещал огонь, не скрипело по желтой бумаге перо — дом умер, сохранив былой беспорядок. Книги и сейчас лежали везде: на столе и полках, на подоконниках, софе. Они стопками покоились даже на грязном полу, который мыли, пожалуй, раз в сотню лет. И тем не менее Иджису всегда было хорошо в этом немом доме на сравнительно тихой улице.

— Что же, — нарушил безмолвие спокойный голос, — пора.

И дверь проскрипела, закрываясь, в последний раз, чтобы больше не издать звука.

Серый свет, поглотивший Аллраэлл, не причинял боли его карим глазам, тяжело переносящим яркое солнце. Воздух был холодным, промозглым, пах тающим снегом и сырой землей, подсохшей настолько, что по ней можно было ходить, не утопая в жидкой грязи по щиколотку. Ни в одном окошке не горел еще свет, из печных труб в утреннем безветрии лениво тянулся к серому небу сизый дымок. Где-то упорно орали коты. В остальном улицы были мертвыми. Мертвыми настолько, что Иджис все более явно ощущал приход чумы, косящей людей, словно хрупкие золотые колоски.

На опустевших улочках он уже не видел бродяг и попрошаек, тянущих руки, едва развеивалась глухая ночь. Закрыты были лавки, куда-то вдруг подевалась и без того немногочисленная стража. Все стихло. Маг чувствовал, будто остался во всем белом свете один — вышагивающий по безлюдной дороге к прекрасной столице. И, что было удивительно, его нисколько не пугала собственная решительность, все еще не приструненная здравым смыслом и рассудительностью. Он не сомневался в своих намерениях, и это происходило с ним впервые. Писарь или нет, а Ардэшар блестяще закончил школу, где его научили всему, что может пригодиться на пути чародея, и неважно теперь, что встанет на дороге: он будет учиться мгновенно. Если это спасет тысячи жизней, приложит все усилия. Будет недостаточно — отдаст душу и сердце.

К улице, ведущей на столичную дорогу, было два пути: напрямую и блуждающими переулками. Город пустовал, город безмятежно спал, и что-то повело Иджиса той запутанной и захламленной траекторией, делающей небольшой крюк, выводящий к перекрестку с указателем на Арул-Тэшар. В столь ранний час, когда порядочный горожанин по обыкновению своему лежит в постели или только-только принимается за предрассветный завтрак, ворам и убийцам нечего ловить в подворотнях, так что жизни мага явно ничего не угрожало.

Он беззаботно вышагивал по узким тоннелям со стенами-домами, обходил груды старых досок и прочего хлама, как нечто инородное зацепилось за взгляд. Что-то не так было с неприметной с виду кучой мусора, и вновь какая-то странная и необъяснимая сила толкнула путника удовлетворить любопытство. Конечно, лезть в тряпье и обломки мебели, сгнивший лук и замерзшую морковь было не самым благородным делом. Конечно. Но стоило ему оттащить ободранную половинку кресла и брезгливо отскочить от вылетевшей из-под ног крысы, его болезненно-сероватое лицо побелело так, что круги под глазами казались углем.

Под грудой мусора лежали трупы, порядком истерзанные крысами. Трупы тех, кого безжалостно свалила чума.

И Иджис проклинал бы тех, кто столь безбожно создавал очаги смертельной заразы, но его, согнувшегося в три погибели, выворачивало наизнанку минут двадцать, прежде чем он смог убраться из провонявших переулков и прийти в себя. Молодой чародей все отчетливее понимал, что конец города уже не за горами. Понимал, что нужно спешить, иначе не сизый печной дым потянется к пасмурному небу, а едкие черные клубы, поднимающиеся от ям, забитых подожженными покойниками.

Дорога на столицу была широкой и безлюдной. Снег растаял, обнажив темную сырую землю, и лишь по окраинам белели его крупные зерна, сквозь которые пробивались нежные первоцветы, радующие сочной молодой зеленью. Солнце показало свой край, придавая жизни бледному лицу Ардэшара, разбавляло серость и безнадегу, подкрашивая пасмурное небо теплым и ненавязчивым золотом рассеивающихся лучей. От столицы его отделял путь в полные сутки, если идти без остановок. Повезет с ночлегом — прибудет в Арул-Тэшар к вечеру следующего дня, но родной тихий город остался за спиной, а впереди ждало нечто новое. Этот путь пешком, в одиночку, десятки всадников, телег и обозов, что встретятся за день, в конце концов, тот Крайт, о котором Иджис ничего не знал, да и знать особо не хотел.

Что-то начиналось.

И это что-то было тем, чего за двадцать шесть лет так и не испытал неприметный писарь и прилежный ученик.

========== Глава третья: «Удар по чести» ==========

И только глубокой ночью, столь темной и беззвездной, что Иджису пришлось освещать путь магией, он увидел вдалеке тусклые огни, дающие надежду на ночлег.

Это была страшная ночь. Стихия лютовала, словно возвращая к реальности после спокойного пасмурного дня, и теперь порывы бешеного ветра сбивали с ног, а потоки ледяного дождя хлестали прямо в лицо, пропитывая насквозь одежду и хлюпая в сапогах. Он и без того не любил холод. Сейчас же и вовсе зуб на зуб не попадал, и чары, греющие его изнутри, обнадеживали до смешного мало.

— Сидел бы над бумагами, — шипел он, кутаясь в плащ и спасая свитки, — в тепле, в тишине и спокойствии, как столетний старик-хандрозник. Ведь это только начало…

Это и вправду было только начало, и ему страшно предположить, что ждет его дальше, но маг упрямо шел, оскальзываясь на размытой дороге и приближаясь к постоялому двору, будто бы по случайности брошенному средь бескрайних пустырей, разделяющих столицу и Аллраэлл.

За весь день он повстречал лишь несколько обозов и пару телег, которые отказались его подбросить. Конные, несущиеся по тракту, и вовсе его не заметили, прогнав мимо и скрывшись за горизонтом. И, в принципе, Иджис понимал такую отчужденность. Понимал, что честный человек не подберет с дороги путника только потому, что боится схватить чумного под бок. Разумеется, никто не хотел так глупо рисковать. Тот страх и вынудил мага топать весь день: с раннего утра до глубокой ночи, кою поглотила жуткая непогода и пронизывающий ледяной ветер.

Единственное, о чем он жалел сильнее, чем об оторванности от дома, так это об отсутствии лошади. Верхом путь в столицу занял бы от силы полдня. Галопом — часов пять-шесть. Ведь можно было однажды преодолеть ужас и взобраться на скакуна, ведь можно было прислушаться к здравому рассудку, но, думалось магу, вскоре ему придется взглянуть страху в лицо и сесть в седло. Пока он доберется до Звезды пешим, чума уничтожит все население королевства, как казнила разом десятки дезертиров венценосная Меррая.

Когда он постучал в двери безымянной хибары, числившейся такой роскошью, как постоялый двор, то уже не чувствовал ни пальцев, ни собственного тела. Маленькое окошко открылось почти сразу. На него смотрели красноватые поросячьи глазки хозяина. И те глазки жадно блеснули, едва увидев монеты на мокрой руке мага, а дверь широко открылась, впуская внутрь. На пороге тут же образовалась лужа воды, что стекла с насквозь промокшей одежды Ардэшара. Сапоги были полностью перепачканы глиной, его трясло, как щенка на морозе, однако за дополнительную плату трактирщик провел постояльца в комнатку, где можно было привести себя в порядок.

И лишь оставшись в одиночестве, молодой чародей позволил себе раздеться, как следует отмыться в холодной воде и вернуть к жизни одежду, не отказавшись от дешевых магических фокусов. На самом деле он старался пользоваться магией как можно реже, но, не умея делать практически ничего, парой-тройкой заклинаний отстирал одежду и просушил ее, чтобы одеться в приятное тепло и сухость тяжелых тканей. И тогда, когда он вернулся в основное помещение, чтобы как следует отдохнуть и набраться сил, согреться, его короткие каштановые волосы были все еще мокрыми и влажно блестели в неприятном желтом свете таверны. На него, неплохо одетого, чистого и привлекающего рассудительными умными глазами, сразу обратили внимание. Казалось очевидным, что это не аристократ, не купец, но и не крестьянин, пусть даже зажиточный. Для ученого, как думалось темным постояльцам, он выглядел слишком молодым, ибо внешностью едва ли тянул на свои двадцать шесть. Иджис был неплох собой. Иджис никогда не признавал этого, считая себя серой мышью, которая не заинтересует и самую отчаявшуюся девушку.

Возле камина бродяга-бард перебирал струны повидавшего жизнь инструмента и пел затертую до дыр балладу, показывая весьма посредственные способности к игре и пению. Трактирщик лениво зачищал поверхность стола тяжелым кованым ножом, пара солдат рубилась в карты, перемежая занятие неплохой для такой дыры выпивкой. Женщина в старом платке, кухарка, перебирала залежавшиеся кислые яблоки. Постояльцы же большей частью своей давно спали наверху, в крохотных комнатках, черных от сажи. Остальные либо слушали треньканье артиста, либо от делать нечего потягивали медовуху, изредка переговариваясь на отвлеченные и мало значащие темы. Маг устроился ближе к огню, потягивая горячий травяной отвар и скучая по старым увесистым книгам, не зная, куда деть себя от безделья и скуки. Откровенно говоря, ему уже хотелось разыскать пока еще безликого Крайта и отправиться в путь. Там, и он знал это, времени на тоску не будет, это уж точно.

Тем временем музыкант закончил петь и вежливо попросил у мага глоток отвара, чтобы промочить горло и немного передохнуть. Иджис, не колеблясь, протянул кружку артисту и почти сразу получил ее обратно, поймав вместе с тем и взгляд, которого он не хотел бы на себе чувствовать. Слушатели не расходились, все еще сидели полукругом у камина, ожидая следующей баллады о любви и героях. Бард лучисто улыбнулся, выпрашивая еще несколько минут отдыха.

— Откуда ты? — спросил мастер у незнакомца, вновь задумавшегося над чем-то и почесывающего бородку. — Не похож на крестьянина, но и до аристократа не дотягиваешь. Странный ты парень.

Ардэшар, вернувшись к реальности, поднял темный взгляд на музыканта, очевидно, напрочь прослушав вопрос. Похлопав недоуменно ресницами и вызвав сдавленный смешок мужчины с лютней, он все же дождался повтора.

— Я из Аллраэлла, — тихо ответил он, сдержанно отпивая из кружки. — Двигаюсь в столицу по одному делу.

— Сколько секретов, — вновь улыбнулся бард. — Так кто же ты, удовлетвори наше любопытство. Может, монах? Или ученый? Или, может, ты просто путешественник? Ну, расскажи! А то посмею предположить, что ты шпион.

Допрашиваемый кисло усмехнулся. Как же, шпион. Да если он попытается незаметно пробраться в комнату, об этом тут же узнает весь дом, услышав дикий грохот и сдавленную ругань такого вот воришки или следока.

— Я маг, — наконец признался Иджис, и таверна вдруг лишилась голоса.

Палец музыканта сорвался, и лютня противно звякнула неудачным аккордом. Трактирщик вогнал нож в стол, уронила яблоко кухарка. Зашептались постояльцы и скосили хищные взгляды солдаты, до этого увлеченным картами так, что не слышали и не видели ничего вокруг себя.

— Колдун, значится, — скривился мужчина-слушатель средних лет, мысленно помолившись Светозарной, дабы та отвратила беду. — Затеряться бы вам в толпе да не показывать носа. А то, боюсь, и ребра ножичком пощекотать могут. Верно говорю, ведьмов выродок?

— Неверно, господин, — прищурился оскорбленный. — Я, может, и недолго прожил на свете, но ни разу не видел, чтобы хоть один волшебник обидел честного человека.

— Да из-за вас люди от чумы мрут, как мухи! — взвизгнула кухарка, вскакивая с низенькой лавки. — Я собственными руками схоронила сына, потому что вы, королевские шавки, не снизошли до такого отребья, как мы! Знаешь, ведьм, что мне сказали? Сказали, что чары ваши тут ничегошеньки не сделают! Что я могу забрать собственного ребенка и уже начать копать ему могилку!

Иджис, пока еще владея собой, поднялся и попытался доходчиво объяснить. Он никогда не был конфликтным человеком и всегда стремился к миру и компромиссу, если спор касался его. Однако в то же время отдавал себе отчет в том, что никогда не совал свой длинный нос в чужие дела, предпочитая безопасный нейтралитет.

— Магия не спасает от мора, — прозвучал его спокойный голос, внушающий доверие. — Бессчетное количество раз я пытался спасти больных, но мои чары лишь на несколько часов помогали, а потом зараженный погибал ровно так же, как и те, кого магия не касалась. Поймите же, чародеи не всесильны! Зачастую мы не можем помочь самим себе, что и говорить о людях?

— Тогда зачем вы нам вообще сдались, черти? — рявкнул трактирщик, краснея от ярости. — Моя жена… как она страдала! Как мучилась, как тянулась рукой к жизни! Вы, ведьминская шантрапа, и помочь, оказывается, не могли! Куда идут подати? Куда идут наши деньги? На вашу выпивку и пляски в королевском дворе?! Отвечай!

Солдаты опустили руки на оружие, готовые, в случае чего, изрубить паршивца в капусту. Да так быстро, так ловко, что кровь до потолка брызгать будет. Музыкант откровенно воротил нос, постояльцы попятились.

— Да он сейчас нашлет на нас свое проклятие! — ахнула девушка, слушающая до прихода мага песни барда. — Он наколдует черную смерть!

— Я иду на край света для того, чтобы спасти вас! — пытался объяснить Иджис. — Я готов отдать жизнь для того, чтобы вы жили! Неужели вы не понимаете…

— О, отдать жизнь ты можешь прямо сейчас, проклятый сукин сын! — рявкнул солдат, кидаясь на Ардэшара и заламывая ему руки за спину — так, чтобы тот не мог создать заклинание. Второй вояка приставил к вздымающейся груди чародея клинок, надавливая. — Либо ты закроешь пасть и укатишься отсюда ко всем чертям, либо мы прирежем тебя, как молочного поросенка! Не смей дурить, колдун! Только попробуй косо посмотреть — лишишься хищных глазок!

Однако его глаза были все так же рассудительны и мудры, хоть в них и мелькали блики страха и злости, глубокой обиды. Опустив голову, он позволил сжать собственные руки крепче. И хотя желание вспомнить пару болезненных заклинаний было ощутимым, он не мог причинять людям боль. И люди этим пользовались.

И люди, в которых он верил, ради которых отправился за Черной Звездой, с презрением вышвырнули его из трактира в грязь и холод, брезгливо морщась и плюясь в его сторону. Дверь ненадолго закрылась, а когда открылась вновь, полетели его вещи: сумка и дорожный плащ из грубой ткани. Сжав зубы, Иджис встал с вымощенного досками порога и зло нахмурился, потирая расплывающийся на острой скуле синяк не без доли целительных чар. Ему явно не хотелось прийти в столицу, словно битая собака.

Закрепив на плече сумку и набросив плащ на худые плечи, чародей резко развернулся на пятках, тихонько ругаясь себе под нос.

Сколько раз его унижали? Сколько раз избивали и мучили, да так, чтобы учителя не заметили ни одного синячка на тощем теле умника? Сколько слез, сколько боли и отчаяния… А он прощал. Прощал раз за разом, загоняя обиды глубоко в сердце, чтобы больше не вспоминать, не позволять горьким воспоминаниям ранить. И сейчас старые шрамы будто вновь стали свежими ранами. Унижения и насмешки, спрятанные в ларце за семью печатями, рвались наружу, но так и остались внутри.

Теперь он не мальчик. Он — молодой мужчина, который не станет мстить, но сделает нечто большее — ответит на зло величайшей жертвенностью и милосердием, отдав жизнь за пойманную Звезду. И он ни о чем не жалел. Так было нужно. Да и кто еще пойдет на такое, кроме пары сумасшедших?..

Дорога была ему известна. Иджис блестяще знал географию их мира, а местные карты и вовсе помнил досконально, не выбравшись при этом, однако, дальше Аллраэлла, столицы и того промежутка, что их разделял. За несколько часов, проведенных в трактире, ветер унялся, а ливень превратился в чуть ощутимую морось, не имеющую возможности промочить даже плащ. На черном небе рассеивались грозные, нелюдимые, страшные тучи, и мокрый тракт, теперь вполне пригодный для ходьбы, был освещен нарождающейся луной, окруженной несколькими сияющими чистыми звездами. Что-то хорошее шевельнулось в воспоминаниях чародея, когда он поднял голову к ночной громаде и всмотрелся в толстый месяц спокойными карими глазами. Что-то хорошее и непостижимо далекое. Он и не помнил, когда в последний раз любовался красотами мира, а не желтизной пергамента, и от этого хотелось ронять слезы. Впереди у него еще много лунных ночей… Впереди у него путь — путь более яркий, чем вся его жизнь, полная боли, унижений и бессмысленной работы.

— Разве я не достоин чего-то большего, чем существование покорного слуги? — прошептал он в небо. — Разве я не могу найти друга, а не очередного ворона, готового выклевать мои глаза? О, Светозарная, дай мне сил!

И Иджис прошагал по тракту в безмолвном одиночестве до самого рассвета — ярких лучей восходящего солнца, разогнавшего серость и безнадегу после беснующейся ночи. Дорога снова оживилась, всадники безжалостно калечили влажную землю копытами резвых коней, и оставляли глубокие колеи проезжающие телеги, погоняемые хмурыми возницами. Стало гораздо теплее, поднявшееся солнце согревало намерзнувшееся за ночь тело чародея, и даже несколько первоцветов распустило нежность белых лепестков, открывшихся живительному свету. Это был прекрасный день, и он казался бы еще краше, если б в желудке путника завалялось хоть что-то, а ноги не вопили от усталости. К тому же, его ощутимо клонило в сон, и извечные круги под глазами стали только темнее.

Он уже рассчитывал дойти до Арул-Тэшар`а пешком. Оставалось около пяти часов ходьбы, как рядом с ним поравнялась запряженная парой тяжеловозов телега, управляемая краснощекой женщиной уважаемого возраста.

— Эй, сынок? Ты не в столицу ли путь держишь? — бодро спросила путница, везущая в город шерсть. — Садись, подброшу. Видок у тебя тот еще!

Обычно скупой на эмоции Иджис искренне улыбнулся и с охотой влез рядом с возницей, осадившей огромных лошадей. Лошади, выждав, потащили груз вновь, изредка пофыркивая и взмахивая пышными рыжими хвостами.

— Что же ждет тебя в столице, милый мальчик? — добродушно улыбнулась зрелая мисдарыня.

— Один хороший друг, — солгал во благо маг, удобнее устраивая бесценную сумку на коленях. — Я знахарь, и мы собираемся помогать лекарям в борьбе с черной смертью.

— Ох, такой молодой, а такой добрый! Не то что столичные колдуны! Светозарная дева, ты бы видел этих франтов, которые разок повозились с больными и сложили лапки, смывшись в королевские покои. Им бы только пить, веселиться и людей на улицах сшибать!

Иджис поднял бровь, повернулся к собеседнице.

— Я много слышал об этих лоботрясах, но чтобы людей сбивать? Вы уверены?

— Еще бы, — фыркнула женщина, дав кнута коням. — Был там один сопляк на пепельном жеребчике… Напился, как свинья, скотине по бокам шарахнул и кинулся по улице! Видать, удирал от кого-то, патлатая кодла.

— Так откуда Вы узнали, что он колдун? — все еще сомневался «знахарь», предчувствуя что-то нехорошее. Градоначальник и учитель говорили, что тот самый Крайт — совсем еще зеленый чародей, который, исходя из возраста, едва закончил школу.

— А у него на морде написано! — поставила точку торговка, и маг облегченно вздохнул.

Они еще долго говорили о чуме и взбесившейся ночью погоде, о том, установит ли Меррая карантин и закроет ли границы. В дороге дотошная спутница успела до отвала накормить «тощего мальчонку», и плевать ей было, что «мальчонке» осенью стукнет двадцать семь. Они проговорили бы до конца пути, но сонливость здорово досаждала Иджису, и он протяжно зевнул, потирая глаза.

— Ты бы поспал, воробушек ты мой измученный. Доброе дело вершишь, но и отдыхом не разбрасывайся, когда часок выпадает. Ложись на моих тряпках, вздремни. Прибудем в Арул-Тэшар — толкну.

Чародей благоразумно использовал шанс. От души поблагодарив женщину, растянулся на вьюках и с головой залез под плотный плащ, тут же вырубившись. Он спал крепко, без сновидений, греясь под настоящим весенним солнцем.

А когда Иджис распахнул глаза от того, что его плеча касается мягкая и теплая рука, утро было в самом разгаре, и до полудня оставалось не более полутора часов. Да, он узнавал прекрасный город, представший перед его взором.

Телега остановилась как раз в паре минут от центра столицы. Рынок был в левой части, здесь пути торговки и знахаря-самозванца расходились.

— Спасибо Вам, — вежливо склонил голову Ардэшар, и в каштановых волосах ржавчиной заиграли отблески солнца. — Спасибо за Вашу доброту.

— Тебе спасибо, сынок, — улыбнулась возница, вновь трогая коней. — Пусть Светозарная направляет тебя, а Владыки даруют защиту!

Маг, улыбаясь, как следует отряхнул плащ от пыли и зашагал в сторону Винной площади, что славилась своими тавернами, купальнями, игорными домами и борделями, кои покорный писарь обходил за версту, считая плотские утехи за звонкую монету оскорблением чести. Сейчас ему предстояло найти Крайта, чтобы сразу отправиться в путь. Признаться, он понятия не имел, как будет искать напарника во всем многообразии заведений, да только дело это было куда более простым, чем ему казалось.

С площади вдруг стали доноситься крики и ругань. Слишком громкие крики и слишком черная ругань, чтобы не заинтересоваться.

Иджис сорвался на бег, а когда достиг столпотворения близ здания с говорящим названием «Королевские ночи», стал, извиняясь, таранить зевак, пытаясь пролезть поближе.

Крики доносились из заведения с широко распахнутыми дверьми, кои придерживали нахмуренные жрицы любви, шикующие роскошными платьями с кричащими декольте и вырезами на упругих бедрах. Ругань стала еще громче, послышался грохот, и здоровенный вышибала вышвырнул на порог раздетого по пояс парня, кроющего хозяина борделя такой черной бранью, что особо заботливые мамаши зажимали уши зазевавшимся деткам.

Вслед за парнем полетела его рубашка и малиновый кафтан, украшенный бурым мехом. Последними полетели ножны и скьявона*, вонзившаяся как раз меж раздвинутых ног бедолаги, который смертельно побледнел, едва не лишившись немаловажной части тела. Униженный и оскорбленный вскочил, схватившись за клинок, и часто задышал. Он был в бешенстве и явно не держал эмоции в себе.

— Ах ты сука сифилисная! — рявкнул он, взмахивая оружием. — Старый ублюдок! Следи за своими чертовыми руками, или порублю, псина!

— Ты кого псиной назвал, шобла недобитая?!

— Я — благородный Крайт Файрх…

— А ну взять этого придурка! — гаркнул владелец борделя, и амбал сорвался с места, готовый свернуть шею мальчишке.

Однако тот был ловким, как черт, и, видимо, уже не раз сбегал, раз молниеносно схватил и оружие, и ножны, и одежду, чтобы нырнуть в толпу, проскальзывая между людьми, как мокрая рыбина. Иджис кинулся следом, едва поспевая. И если бы не замешкавшийся вышибала, если бы не горожане, толкущиеся, словно овцы в тесном загоне, он бы никогда в жизни не смог схватить беглеца за обнаженное плечо.

Крайт обернулся, замахиваясь скьявоной, как его рука замерла вместе с клинком, готовым разрубить незнакомца, смотрящего на него спокойными карими глазами.

— Тебе чего надо, упырь? Отпусти, иначе снесу голову!

— Я Иджис, — тяжело дыша, произнес маг. — Иджис Ардэшар.

Парень, бросив короткий взгляд на приближающегося верзилу, схватил мага за руку и кинулся прочь, тараня толпу, чтобы пробежать к пепельному жеребцу и влететь в седло.

— Прыгай сзади, — крикнул беглец. — Быстрее, он же совсем близко!

— Я не…

— Ну и тормоз, а!

И Иджис слова вымолвить не успел, как его втащили на коня, впихивая в руки клинок и вещи. Чародей успел лишь схватиться за всадника, и животное пустилось в галоп по тесной улице, заставляя горожан прижиматься к стенкам домов.

— Крайт Файрхаль, — полуобернулся парень, улыбаясь. — Рад познакомиться, Иджис, а теперь держись крепче, чую, этот утырок еще долго будет за нами носиться!

========== Глава четвертая: «Последние приготовления» ==========

Они еще долго неслись по улицам, безбожно петляя и разгоняя ругающихся людей. У Иджиса сердце готово было остановиться от страха, ведь конь под ним так быстро летел, а уцепиться за голый торс парня было той еще задачкой, однако, о чудо, он все же не свалился вниз, до боли сжимая ногами бока животного. Всадник откровенно смеялся и подгонял пепельного, выжимая из него все соки, прохожие кричали им вослед черные проклятия, но Крайт будто не слышал и не видел ничего вокруг себя. Единственное, что мешало ему в полной мере радоваться жизни — холод, от которого кожа покрывалась мурашками, и на руках поднимались светлые волоски.

Когда же они достигли пустынных подворотен, где гнать даже крупной рысью было нельзя, парень осадил коня и с кошачьей грацией спрыгнул вниз.

— Наездник из тебя ни к черту, — на лице заиграла лукавая улыбка. — Держу пари, на моих боках останутся синяки от твоих пальцев! Ногу в стремя и спускайся, я держу Пепла.

Иджис, нервно сглотнув, перебарывая мандраж, кое-как сполз с прижавшего ушки коня, практически падая в руки ухмыляющегося мальчишки. Тот, забрав вещи, теперь уже одевался, подпоясывая малиновый кафтан с соболиной опушкой ярким поясом. На левом бедре висели вычурные ножны с оружием, коим он чуть не зарубил напарника, боязливо отошедшего подальше от пепельной и тяжело дышащей бестии.

— Судя по тому, как ты шарахаешься от Пепла, лошади у тебя нет, — заключил Крайт, приводя в порядок длинные волосы цвета льна. — Да и оружия я при тебе не вижу. Маг — не маг, а ничего не придает уверенности так, как кинжал под боком. Слушай, ты вообще знаешь, куда мы идем?

— Это я должен спросить у Вас, — потер переносицу Ардэшар.

— Мне не сотня лет, чтобы «Выкать».

— Куда ты ввязался?

Авантюрист вновь обезоруживающе улыбнулся, сложив на груди руки в тонких кожаных перчатках. Он был похож на избалованного выходца столичной аристократии, был вызывающе красив и столь же вызывающе прямолинеен. Совсем не походил на настоящего чародея… Даже колдуны в Арул-Тэшар одевались скромнее, чем этот совсем еще юный франт, которому и двадцать было тяжело дать.

— Мне показалось, что дорога до Звезды будет длиться целую вечность, так что решил отдохнуть в респектабельном бордельчике. Услуги там что надо, столичный лоск чувствуется, но кто ж знал, что у меня закончатся деньги, — развел руками Крайт. — Вот и пришлось дать деру, так что извини за такое… необычное знакомство. Мда-а… Да ты бледен, как покойник. Тебя же не начнет выворачивать наизнанку прямо тут?

Иджис отрицательно покачал головой, хотя, признаться, не был уверен в своем заявлении. У него дрожали руки, кружилась голова, а сердце отчаянно билось от пережитого урагана, хотя парень, рисковавший головой, выглядел спокойнее болотной трясины. Этот лихач, кажется, не отличался манерами и пожирал золотисто-ореховыми глазами неприметную личность бледного напарника.

— Ты, конечно, извини, но сдается мне, что ты и сам не особо готовился к дороге. Со мной куча свитков с запечатанными вещами, а при тебе — конь и сомнительное оружие.

— Сомнительное?

— Сомнительное. Ты ведь чародей.

Крайт звучно рассмеялся, оценивая шутку компаньона. Он вообще любил посмеяться, а теперь и вовсе оторвался, утирая проступившие в уголках глаз слезы. Ардэшара это лишь раздражало, и ему пришлось еще дождаться, когда весельчак угомонится и скажет что-то вразумительное, аргументируя свой выбор. Истина, однако, оказалась более чем логичной. Мальчишка был умен и многое предусмотрел, выигрывая в расчетливости Иджиса, успевшего отхватить в трактире по первое число за глупость и незнание.

— Клинок, дорогие шмотки — все это лишь прикрытие, мой несмышленый друг. Капризному аристократишке выжить в этом мире сегодня легче, чем рассудительному и могущественному чародею. На нас травля, и судя по тому, что побои с твоего лица были сведены совсем недавно, ты уже в курсе. И, да, я планировал приобрести необходимое вместе с тобой до заката. Тебе нужна лошадь, мне — одежка попроще и поудобнее. Потом переночуем на окраине и дадим отсюда деру, иначе, боюсь, меня прирежут средь бела дня за то, что я успел наворотить здесь за пару дней. Деньги есть?

Маг кивнул и почувствовал, что ему вдруг стало только хуже. Ноги плохо держали его, а образ мальчишки плыл перед глазами.

— Тогда отлично, потому что я на мели. Эй? Иджис?

И будучи ловким, Крайт успел в мгновение ока подхватить падающего напарника. Он тряхнул его за жесткие плечи, не заметив эффекта, ощутимо ударил ладонью по бледной щеке.

— Иджис! Не дури, приходи в себя! Ну же!

На то, чтобы оправиться, ушло около часа. Ему было невыразимо стыдно за проявленную слабость, за то, что парень опекал его, обтирая бледное лицо мокрой тканью и не давая потерять сознание. Ардэшар почти не помнил тех времен, когда так остро реагировал на происходящее. И уж точно не мог он вспомнить, когда в последний раз ему кто-то помогал, а не заставлял чувствовать себя отбросом общества. Этот красавец-шалопай все еще улыбался и даже пытался пошутить, чтобы на мертвое лицо напарника вернулся живой румянец. Напарник же отводил взгляд и покорно принимал помощь, понимая, что сейчас он беспомощнее слепого котенка.

Потом же юный Файрхаль помог ему подняться и зашагал в сторону огромного рынка, ведя пепельного под уздцы. Им нужно было успеть покончить с горой дел до вечера! Приобрести спокойную лошадку, присмотреть одежду поскромнее, а потом еще найти ночлег, чтобы на рассвете отправиться в тяжелую дорогу. Несмотря на то, что полдень миновал, торгаши кричали еще громче, чем утром, нахваливая свои товары. Чего тут только не было! И ткани, и одежды, и горы фантастических украшений — всевозможных камней и кружев драгоценных металлов. Здесь предлагали породистых коней и мечи, привезенные из других королевств. Боевые луки, кинжалы, даже доспехи — тут можно было найти все, что придет в голову. У Иджиса глаза разбегались, он побаивался громкоголосой и разношерстной толпы, готовой, кажется, подхватить его и утащить, но его спутник был спокоен и непринужденно шел мимо рядов, лениво присматривая необходимое. Пропустив торговцев элитными лошадьми чистых кровей, он направился к товару попроще: местным скакунам, танцующим на стройных сильных ногах в тесных стойлах.

— О, Иджис, взгляни — это то, что нужно, — улыбнулся Крайт, толкая притихшего колдуна в плечо. — Даже для тебя здесь найдется симпатичная спокойная лошадка. Давай быстрее, вдруг кто-нибудь успеет купить вон ту прелесть?

Парень и вправду делал то, что ему приходило в блондинистую голову. Бесцеремонно распихав зевак, он протаранил путь прямо к хозяину скакунов, протащив за собой и будущего хозяина. Перед ними было около двух десятков неплохих лошадей всевозможной масти. Одни были выше, другие норовистее, третьи любопытно хватали прохожих за рукава и меховые шапки, вызывая смех старого торгаша.

— Эй, господин, сколько просишь за эту кобылку? — указал на игреневую красавицу якобы аристократ. — Смотри, шарлатан, не надури. Я смыслю в выборе лошадей.

Ардэшар смотрел на этого безумца ошеломленными глазами. Он врал, врал без зазрения совести, бил себя в грудь и это, черт возьми, работало, а продавец искренне верил в слова юного обманщика. Да и как было не поверить, когда перед ним так мастерски распинался мальчишка, выряженный, словно наследник княжеского престола? Не было сомнений: своим лепетом Файрхаль пудрил мозги налево и направо.

— Дороговато, — цокнул языком Крайт, услышав цену. — Дороговато, господин. Я брал точно такую же в Ириине на две сотни дешевле. Шкура лоснилась, как шелк, а грива была заплетена в косы. За что я отдам деньги? За редкую масть?

— Да я разорюсь с такими покупателями! — ахнул владелец. — Скидываю сотню и даю амуницию даром, только ради Владык, не морочь меня и забирай лошадь!

— Седло выглядит потертым… — начал снова этот несносный парень.

— Сто пятьдесят и катись к черту!

Они ударили по рукам.

Торгаш лично запряг невысокую кобылку и всунул поводья в руки ухмыляющегося приобретателя. Иджис молча отсчитал деньги и честно заплатил, хотя был уверен: даже с оплатой его сомнительный напарник обязательно бы смухлевал. Довольный, как кот, налакавшийся свежей сметаны, Крайт вручил скакуна хмурому чародею и нагло взъерошил его волосы, чем вызвал еще более нелюдимое выражение лица.

— Да не дуйся ты, — хихикнул парень, — я взял ее за бесценок, ты же видел! За эту лошадь следовало бы отдать на три сотни больше, чем уплачено! Не бойся. Она такая же тихая и скучная, как ты.

— Отвяжись, — проворчал Ардэшар, не без страха ведя животное.

— Не переживай — со мной быстро почувствуешь вкус разгульной жизни. Я не отстану, пока не научу тебя шабашничать, будь уверен! Оценишь прелести борделей, напьешься как следует, в конце-концов. А теперь шевелись, иначе мы и за неделю не отоваримся.

«Через мой труп», — решил маг и понял, что дорога с этим искателем приключений станет тяжелейшим испытанием в его жизни, задачей, пожалуй, даже более трудной, чем поимка Черной Звезды. Однако он, будучи человеком вежливым и сдержанным, лишь трагично вздохнул и поплелся за напевающим что-то под нос юнцом, чувствуя себя отвратительно. Интересно, сколько лет блондинистому сорванцу и в самом ли деле он тот улыбчивый красавец, каким кажется? И, что заботило больше, почему он решил отправиться за смертью, будучи молодым и куда более успешным, чем Иджис, коему, собственно, особо терять нечего? Черт его знает…

Однако нужно было отдать должное этому сорванцу, который буквально грабил торговцев, покупая необходимое за бесценок. То ли работала его харизма, то ли острый ум и способность к общению, то ли сверхъестественные качества, позволявшие ему за несколько минут втираться в доверие совершенно незнакомым людям. Не столь важно. Главное, что немногочисленные деньги тратились крайне осторожно и целесообразно, в то время как честный до безумия маг отдал бы назначенную цену, не смея торговаться.

Пепел Крайта тащил на себе вьюки с приобретенным. Помимо лошади и добротной одежды, юный чародей успел набрать еще кучу мелочей, кои счел необходимыми. На вопросы о том, зачем им столько хлама, он лишь уклончиво отвечал: пригодится. И если подумать, им и вправду могли прийти на помощь веревки, странные куски проволоки, шлифовальные камни и даже женская шаль в придачу с хорошим табаком. Ардэшар не сильно сопротивлялся и покорно платил, не чувствуя урона по карману. Он бился об заклад, что, если бы покупал все это странное снаряжение, то лишился кошелька уже после лошади.

А тем временем торгаши сворачивались, и солнце, несомненно украсившее этот день, полный перемен, спешки и событий, поползло к горизонту, стремясь утонуть за крышами многочисленных домов. Его темнеющие лучи отражались в необычных глазах самозванца-аристократа, блестели в медно-каштановых волосах Иджиса, придавая ему пару интересных черт. Лошади спокойно плелись следом, даже не пытаясь показать характер, денег оставалось более чем достаточно, и единственное, что доставляло неудобства — усталость. Усталость, которая валила писаря с ног. Он всю жизнь просидел за столом, сначала отдаваясь обучению, а до недавнего времени занимаясь однообразной и скучной работой. Напарник же не смел показывать своих недовольств, если те и были. Он только шел по узким улицам, тихонько напевая что-то красивым голосом, и восторженно смотрел на закат, наслаждаясь видом настоящей магии, окрасившей город кровью и золотом.

Когда они все-таки дошли до трактира, солнце окончательно село, хотя небо оставалось серым и не спешило пестреть многочисленными звездами. В тусклом свете зажигались фонари, выходили дозорные, перебросив через плечо алебарды, и истошно орали коты, занятые важными любовными разборками. Заведение было одним из самых скромных в столице, и маг понимал, почему его улыбающийся спутник сделал такой выбор: наверняка во всех богатых местах его успели запомнить, как плута, гуляку и далеко не самого честного клиента.

Внутри было довольно тихо.

От постояльцев здание тоже по швам не трещало, и на вошедших никто не обратил особого внимания. Выбивать копейку Файрхаль не стал. Попросив мага расплатиться за двухместную комнатку и корм лошадям, сказал, что ему нужно отлучиться на пару часов, чтобы разобраться со своими делами, пока он в столице, и, разумеется, никакая сила не могла удержать этого щеголя, распустившего перед уходом волосы и нацепившего на пальцы золотые кольца.

Иждис понятия не имел, что значат те приготовления, и куда вообще смылся парень, однако отдавал себе отчет: сейчас его интересовало это. Крайт казался и в самом деле довольно нетипичным. В нем было что-то таинственное и необъяснимое, и хотя он выглядел открытым, старательно косил под разгильдяя, гуляку, шабашника и развращенного избалованного мальчишку, наверняка хранил под не внушающим доверия образом нечто серьезное. Нечто такое, о чем он явно никому и никогда не расскажет, даже если его жизни будут угрожать.

Ардэшар был умным. Ему не составляло особого труда сделать точные выводы о человеке, но теперь он опускал руки. Сидя за столом перед раскрытым окном, из которого тянуло ночной свежестью, без интереса смотрел на серебристый месяц, коротая время в комнатке. Книг не было, работы и занятий — тоже. Не нужно куда-то спешить и чем-то заниматься, а ложиться спать до прихода напарника он не хотел, пока еще не зная, что этот плут мог где-то пропадать целыми сутками.

В целом он был доволен ситуацией. Многое в парне ему не нравилось, но так или иначе ничего плохого юный чародей ему не сделал. Напротив: приводил в чувство и относился с пониманием и снисхождением, не смея издеваться и унижать, хотя, по сути, повод у него был. Может, он сдержался только потому, что не успел узнать его за проведенный вместе день, может, просто не хотел поджигать костер конфликта, кто их, шабашников, знает. В любом случае, у них впереди еще очень много времени, чтобы успеть как следует разругаться и возненавидеть друг друга.

Иджис надеялся, что его мысли станут ошибкой.

И он столь сильно задумался над этим, столь глубоко ушел в себя, что и не заметил, как дверь без скрипа открылась, как бесшумно прошагал по деревянному полу некто и как приставил к его горлу острое, словно бритва, лезвие тяжелого кинжала. Металл касался кожи, ощутимо надавливал. По его виску скатилась капелька холодного пота, а сердце отчаянно забилось, готовое пробить грудную клетку и выскочить.

— Я же говорил, что ничего так не придает уверенности, как старое доброе оружие, — прозвучал прямо на ухо знакомый голос, и ощутимо потянуло выпивкой. — Будь осторожен, Иджис, я мог зарезать тебя.

Крайт усмехнулся, отвел лезвие от горла и остался стоять за спиной, в то время как маг не знал, что и сказать, подрагивая от бешенства. Он вскочил со стула, как ужаленный, схватил шутника за край рубашки, даже не заметив на обнаженном участке груди и шеи пару ярких свежих засосов. В карих глазах плясала ярость. Ярость такая, что он не узнавал самого себя — некогда тихого и спокойного, рассудительного и сдержанного.

— Да ты рехнулся! — взорвался Ардэшар. — Чем только забита твоя блондинистая голова, Крайт?! О, Светозарная, ты еще и пил! Мы ведь уходим еще перед рассветом!

— Крайне благодарен за заботу, спасибо, — едва подавил смешок парень, выдохнув прямо в лицо напарника и вызвав еще более бурную реакцию. — Успокойся, я не стал бы калечить тебя, ты мне почти понравился. А утром непременно встану, как только это потребуется, не переживай. Я немного более ответственен, чем тебе могло показаться. Не смотри, что младше и глупеньким кажусь. Больше тебя не пугаю — договорились?

Маг разжал руку, нервно выдохнув, и постарался вернуться к прежнему себе — к тому, кто не позволял эмоциям брать верх над рассудком. Он, опустив взгляд, машинально оправив смятую рубашку, сел на свою узкую и жесткую кровать, ощущая потребность во сне и должном отдыхе. А что касается произошедшего… В конце концов, эта «шутка» не принесла ему вреда, не покалечила, а лишь пощекотала нервы. Юноша свой просчет понял, и в его глазах, как показалось, даже на мгновение блеснула тень раскаяния.

Наверное, в голову Крайта стукнуло что-то еще, и он бесцеремонно устроился рядом, пригладив распущенные, пропахшие духами и вином волосы. Ловко крутнув в руке кинжал с богатой рукоятью, он столь же ловко рассек ладонь. Не давая опомниться напарнику, схватил и его кисть, оставив неглубокую рану, из которой мгновенно потекла кровь, а потом крепко сжал ее, и пара капель упала на покрывало из грубой ткани.

— Я прекрасно понимаю, что мы идем на смерть, — вдруг стал серьезным парень. — Понимаю, что впереди будет столько трудностей, столько риска и боли, что одному просто не выстоять. Я слишком импульсивен, ты — слишком честен и крайне не приспособлен выживать. Но вместе наверняка справимся. Так давай же заберем эту чертову Звезду и постараемся не сойти с ума еще в дороге. Клянусь собственной кровью, что не желаю тебе зла.

— Крайт… — маг и не знал, что сказать.

— А это, — прервал его Файрхаль, — в знак моих добрых намерений.

С тихим лязгом кинжал влетел в ножны из черной кожи, украшенной несколькими драгоценными камнями. Все это так ошарашило Ардэшара, что он дара речи лишился, и поэтому клинок, окропленный живой кровью, был вложен в его руку.

— Думаю, тебя просто недооценили, Иджис, — в прежней манере улыбнулся напарник, — так что не расставайся с клинком и будь готов ко всему. Не теряй бдительности, мой друг, и не позволь себя так просто убить. А теперь давай-ка разойдемся по кроватям. Что-то мне подсказывает, что поблажек ты мне не дашь и в самом деле заставишь подняться ни свет ни заря.

========== Глава пятая: «Вперед!» ==========

Крайт вырубился мгновенно, стоило только ему коснуться головой подушки, а вот Иджис все никак не мог уцепиться за сон, рассматривая в полумраке порез на руке, тянущийся диагональной линией через небольшую ладонь. Он пощипывал, не давал о себе забыть и был странным. Но странным не в физическом плане, а необычным по факту вообще своего существования. Что нашло на парня, если он начал резать руки и давать столь серьезную клятву? Да, дорога впереди и вправду та еще, да, их ждут невероятные испытания и тяжелейшие решения, но Файрхаль не был похож на серьезного человека, готового поклясться в верности на крови, тем самым обрекая себя на бесчестье в случае предательства.

Он был уверен, что его напарник — тот, кто без зазрений совести обманет и бросит в беде, беспокоясь лишь о собственном благе. Был уверен, что этот красавец, этот франт и щеголь не умеет ничего, кроме распутства, проматывания денег, распития вина и безумных, опасных для жизни поступков. Отчасти, такое утверждение очень походило на правду, если только посмотреть на спящего мальчишку: он, растрепанный, взлохмаченный, с порозовевшими от хмеля щеками, ухмылялся даже во сне, видимо, и в мире ночных иллюзий проворачивая очередное дельце. И чем больше Иджис находился с ним рядом, тем интереснее ему становилось, кто же его спутник на самом деле. С каждой минутой открывалось что-то новое, заставляющее всерьез задуматься над первоначальными выводами о Крайте. И уверен был маг: авантюрист еще не раз удивит его, да так, что дара речи лишиться можно — не то что мозгами пораскинуть.

Однако из раздумий Иджиса вывел тяжелый стон.

Его напарник, поджимая губы, болезненно хмурясь, стискивал покрывало так, что пальцы белели, и мотал по подушке головой, рассыпая льняные длинные волосы. Ухмылка бесследно исчезла с лица, оно было напряжено, перекошено то ли злостью, то ли страданиями, и одно было ясно — парня мучил кошмар. Кошмар, наверняка заставляющий его остерегаться ночи и всей душой любить солнечные дни, в которых нет места сонливости.

Ардэшар и без того еще не спал, а теперь и вовсе понимал, что урвет в эту ночь не более трех часов. Ужас, изматывающий Крайта, все не хотел развеиваться, издевался так, будто пытали пленника, вот-вот, и парень начнет кричать, поднимая всю таверну на уши. Маг сдался.

Поднявшись с кровати и прошагав босыми ногами по полу, он присел на край соседней постели и мягко сжал руку, тихо шепча заклинания, вливающиеся в сознание мучимого кошмарами. Голубоватая дымка струилась от пальцев Иджиса, проникая внутрь и изгоняя мрак, враждебную тьму. Видения, несущиеся перед глазами блондина, были очень сильны. Они не являлись чьим-либо проклятием или магическим воздействием, но несли глубокий отпечаток чего-то личного и пережитого годы назад. И не только вежливость не позволила писарю копнуть глубже, чтобы своими глазами увидеть страхи юноши. Он попросту боялся того, что может увидеть. Не знал, как смотреть потом на того, в чьих воспоминаниях грубо покопались.

Когда Ардэшар разжал руку, все закончилось, и Крайт глубоко выдохнул, разомкнув сжатые до этого момента губы. Его лоб был покрыт испариной, тонкие прядки прилипали к мокрому лицу, а грудь часто вздымалась под покрывалом, будто он только что пережил сумасшедший галоп, уносящий его от погони.

И не успел Иджис встать, как его за руку взял напарник, находясь в крепком сне. Сердце пропустило удар от неожиданности, маг хотел было грубо стряхнуть ее, но вспомнив то, как Файрхаль возился с ним весь день, нашел в себе силы осторожно освободиться и перебраться к себе, чтобы закрыть глаза и попытаться уснуть.

Впрочем, ему не стоило это особых усилий.

Ночное происшествие и использование магии наконец измотали его, и он провалился во тьму без звуков и ощущений, чтобы проспать несколько часов, пронесшихся, словно ураган — слишком быстро.

Иджис распахнул карие глаза в тот момент, когда горизонт только-только начал светлеть, и пустота, вдруг нахлынувшая на него, была одним из самых прекрасных чувств на земле. Было настолько безмолвно, что казалось, будто маг остался один во всем мире: только он, тишина, мрачное марево за мутным окном и отдаленные крики птиц, парящих высоко в светлеющем небе. Его лицо в этом странном освещении казалось мертвым: лишь спокойный взор живо поблескивал. И это было волшебно.

Крайт спал, как убитый. Закутавшись в покрывало с головой, чуть слышно дышал, едва шевелясь под грубой тканью. И хотя спящим Иджису он нравился гораздо больше, пришла пора подниматься, завтракать, седлать коней и отправляться в путь.

В дорогу за смертью с неистощимым энтузиазмом.

— Поднимайся, Крайт, — лениво позвал маг, потягиваясь в постели и звучно зевая.

Ответа он, конечно же, не услышал. Парень даже не шелохнулся, продолжая лежать гусеницей и игнорировать раздражители из загадочного мира вне теплого покрывала. Писарь трагично вздохнул и, неохотно выбравшись из кровати, прошагал к кровати рядом.

— Вставай, пропойца! Утро проспишь!

«Да он издевается надо мной!» — подумал Ардэшар, когда паршивец и ухом не повел на уговоры подняться с постели.

Портить отношения бурными пробуждениями вроде ведра холодной воды он не стал. Но как следует тряхнуть парня вполне себе позволил, тут же встретившись с непонимающим взглядом цвета светлого прозрачного меда. Файрхаль удивлено похлопал ресницами, оглянулся вокруг.

— Ты чего разбесился? — сонно пробормотал он, прижимая к себе покрывало. Ну чисто очарование во плоти! Разгильдяй и гуляка, обнимающийся со старой тряпкой! Еще и детское невинное личико состроил, этакий плут! А ведь обещал же!

— Вставай давай, принцесса! — фыркнул обиженный маг.

— Куда?

— Ты же божился, что проснешься! Давай, приходи в себя, и не ной, что голова раскалывается, меньше пить надо было. Собирайся. Я спущусь вниз и возьму еды.

Иджис, одевшись за пару мгновений, вихрем сбежал вниз, тихо топая по ступенькам, а Крайт, обнимая покрывало, смотрел на раскрытую дверь, медленно просыпаясь и вспоминая, как ночью его снова настигли кошмары. От воспоминаний по коже пробежали мурашки. Нет, лучше бы ему забыть былое и не поддаваться тяге вспомнить что-то особо ранящее.

— Единственное, от чего у меня раскалывается голова, — вдохнул парень, поднимаясь и натягивая на голое тело рубашку, — так это от твоих воплей, дружище.

Он шатался по комнате сомнамбулой, чувствуя сильную головную боль, тошноту и головокружение — словом, то, что испытывал каждое утро после крепкой выпивки, перед коей он как всегда не устоял. Порывшись в сумках, парень надел узкие штаны из грубой темной ткани, широкую льняную рубаху, повторяющую цвет его волос, а сверху — скромный кафтан, доходящий до середины бедра. Волосы были ловко заплетены в толстую светлую косу, а дело закончили короткие сапоги, украшеный разве что шнуровкой и окованным железом каблуком.

Весь этот крайне сдержанный, но весьма опрятный образ портило разве только лицо: припухшее, заспанное, со странными покрасневшими глазами, мутно поблескивающими в полумраке небольшой комнатки, пропахшей винным перегаром, от которого у Иджиса, схватившего свежего воздуха внизу, перехватило дыхание. Он, поморщившись и оставив еду на столике, распахнул окно, выветривая тяжесть алкогольного месива. На нем была та одежда, в которой он спал, и что-то по-своему очаровательное таилось в образе мага. Эти взлохмаченные каштановые волосы с ржавой рыжиной, спокойные карие глаза, в коих стояла усталость и желание поспать, длинный тонкий нос, так и просящий, чтобы на него нацепили очки. Он был совсем невысоким, таким же, как и Крайт, одежда болталась на нем, как на вешалке, а на руках все еще виднелись несмытые пятна чернил, выдающие сущность писаря.

— Что-то не лучшим образом ты выглядишь, — заметил маг, скашивая взгляд на сонного напарника. — Если болит голова, то могу помочь. У меня всегда было неплохо с целительством.

— Спасибо, но бывало и хуже, — кисло усмехнулся собеседник. — По крайней мере, сейчас я смогу поесть, а мои бока не покрыты синяками от дубинок стражников. Спать только хочется, почти всю ночь какая-то околесица плелась, не помню толком. Ты и сам-то не горишь бодростью и счастьем. Я беспокоил тебя ночью?

Щека Иджиса дернулась, но парень не заметил этого. Ардэшар быстро взял самообладание в руки и повернулся, старательно изображая равнодушие и безучастность.

— Я не знаю, — пожал он плечами, — спал, как убитый после твоих скачек по городу. Я почти всегда такой. Смирись с моей занудностью и скучностью.

— Все это стереотипы, мой дорогой друг, — усмехнулся Крайт. — Просто ты еще не раскрыл свой потенциал. Ешь и одевайся, опаздываем.

— Это мне говоришь ты? К тому же, у нас в запасе еще почти час!

— Тем более поторопись! — смешок резанул слух. — Ты ведь еще понятия не имеешь, как ездить верхом!

Однако, вопреки самым страшным опасениям мага, верховая езда далась ему очень просто. Он был маленьким, легким и внимательным, лошадь оказалась резвой в галопе, но покладистой и услужливой, и, видимо, Крайт знал, что делает, выбирая игреневую красотку с именем Княжна. Это было первое, что пришло в голову Иджису, когда он только прикоснулся к бархатному храпу лошади, хватавшей мягкими губами его холодную руку.

Маг боялся не столько езды, сколько белого, словно снег, жеребца, который едва не убил его в годы ранней юности. Их, чародеев, учили не только магии. Этикет, грамотное сочетание одежды, осанка, манеры, обращение с оружием, верховая езда — одни из тех многочисленных умений, которые должны иметься у каждого выпускника школы. Белый конь был норовистым и задиристым, лягался и фырчал, гарцуя на месте, однако так или иначе кое-как с ним справлялись. Забитый мальчик, с легкостью и старанием постигающий науки, испытывал страх перед прекрасным зверем со страшным характером, за что и поплатился. Белый не признавал тех, кто был слабее, и чуял страх за сотни верст. Ужас, которым разило, не обошел его чуткие ноздри, и он рывком выбросил из седла ребенка, едва не убив его подкованными копытами.

Крайт был неплохим учителем, да и нравилось ему обучать двадцатишестилетнего ездить верхом — он не скрывал. К тому моменту, как окончательно рассвело, Ардэшар уже уверенно держался на кобылке, покачиваясь в седле в такт движениям. Княжна слушалась рук и была прекрасным животным для столь неопытного ездока.

И как только стало ясно, что приготовления к путешествию окончены, они спешно водрузили небогатое имущество на лошадей, чтобы бесследно исчезнуть со двора. Только отпечатки ног остались на влажной почве да уплаченные за ночлег монеты.

Парень меж тем развеялся и повеселел, вновь принявшись хихикать, улыбаться и пошучивать. Он забавно щурился на солнце, становясь похожим на хитрющего кота.

А еще они разговаривали. Разговаривали на отвлеченные и наиболее общие темы, не касаясь чего-то и относительно близкого, личного, сокровенного, мысленно клянясь никогда не прикасаться к ним. Иджис вскользь рассказывал о том, что учился с восьми до двадцати одного года, напарник очень пространно упомянул об обучении на дому, тут же перескочив на другую тему с милой улыбкой.

Он улыбался неестественно много. Так много, что от этого порой становилось жутковато.

— Так значит, ты не хочешь славы и денег? В самом деле хочется отдать жизнь за тех скотов, что избили тебя и вышвырнули в первый же день за стенами Аллраэлла?

— Не все такие, — вздохнул маг, рассматривая потертую луку седла. — В королевстве много хороших людей, которые не заслуживают смерти. На улице, где я жил, ко мне относились с уважением. К тому же, в чем виноваты старики и дети? Перед уездом я собственными руками пытался спасти малыша, но толку-то? К тому же, кто еще, если не мы?

— А вот тут ты чертовски прав! — кивнул Крайт, всматриваясь в безжизненный горизонт. — Я, конечно, хотел отправиться за Звездой, но узнав, что со всего королевства я лишь второй доброволец, едва не поперхнулся вином!

Иджис, немного отстав, подогнал Княжну пятками, равняясь с напарником, восседающим на высоком в ногах Пепле.

— Но зачем?

— Зачем едва не поперхнулся? Странный вопрос, дружище.

— Нет, — фыркнул маг, раздраженно прикрывая глаза, — почему ты решил пойти за Черной Звездой? Просто… ты не похож на того, кто хочет жертвовать, но и не думаю, что ты хотел бы жить в единообразном спокойствии и богатстве в случае возвращения живым. Что тогда?

— Просто мне было нечем заняться, — максимально естественно улыбнулся Крайт, поворачиваясь к спутнику лицом. — Вот и весь секрет.

Ардэшар, однако, понял, что о причине его напарник распространяться не хочет. Понял: за шутками и улыбками прячется что-то такое, о чем говорить не стоит. По крайней мере пока. И он не мог сказать, нравится ему эта таинственность или нет. В любом случае Иджис принимал факт чужого молчания.

— А я бы и не подумал, что ты, тихушник, не умеющий даже верхом ездить, отправишься мир спасать, — хмыкнул с кривой улыбкой парень. — Ломаешь мои стандарты. Сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— А мне двадцать. И даже будучи столетним колдуном, я бы не решился отдать жизнь за кучку лицемеров, снобов и мелочных паскуд. Что-то в тебе есть. Определенно, что-то в тебе есть.

А потом они дали по конским бокам и рванули вперед, оставляя круглые следы копыт на влажной дороге и вдыхая свежий аромат сырой земли и холодного ветра ранней весны, радующей глаз пробивающейся сочной травкой.

Дорога была на удивление пуста. За весь день они встретили только два тяжело груженых обоза и одного гонца, пронесшегося мимо неуловимой птицей. В остальном было тихо и пустынно. Лишь изредка они начинали разговоры, которые внезапно обрывались, будучи незаконченными. Иджис говорил мало, но честно. Крайт не замолкал, тараторя сорокой, но и чего-то конкретного не рассказывал, болтая о чем угодно, лишь бы то не касалось его личных переживаний и проблем. Это были какие-то мелкие передряги, забавные случаи в тавернах и игорных домах. Были и какие-то странные любовные истории. Истории, в которых не было произнесено ни одного имени.

Иджис и не интересовался. Он ведь даже ни разу не целовался, считая, что ни одна девушка не посмотрит не него. В крайних случаях он и самоудовлетвориться мог. Ардэшар не знал, что такое любовь, и потому слушал байки напарника вполуха, не особо заостряя внимание на сменяющих друг друга историях.

Вот так однообразно и скучно прошел этот день. От езды верхом маг не чувствовал всего, что находилось ниже пояса, у него дико болело от напряжения все тело, и даже Файрхаль перестал трещать сорокой, замолчав и опустив голову.

— Давай свернем к лесу, — предложил маг, потягиваясь в седле. — Шастать по ночной дороге небезопасно, даже владея магией, а лошади устали и хотят пить. Я слышал, тут не совсем безлюдно.

Крайт, не имея ничего против, поспешно кивнул, откровенно желая уснуть под крышей, а не на земле, пристраивая голову к пропахшей конским потом попоне.

Они повернули лошадей и свернули с дороги, спускаясь в небольшую низменность, поросшую густым лесом, изрезанным узкими и многочисленными тропками. Еще издалека маг заметил, как на окраине горит свет одинокой халупы, зазывая путников. Оттуда же поднимался в потемневшее небо сизым столбиком дымок. Было тихо и совершенно безветренно. На ясном небе рождались первые звезды, слабо освещающие путь.

Впрочем, что им звездный свет, когда есть магия?

Иджис впервые видел, как его спутник применяет чары.

Парень, сложив ладони лодочкой, мягко подул на них, и в лесной мрак, слабо мерцая, поднялась дюжина светлячков, сияя приглушенным голубым светом. Это было похоже на настоящее чудо — словно хрупкие бабочки порхали над благоухающими цветами, и Ардэшар невольно залюбовался этим претворенным в жизнь заклинанием, которого он никогда не знал. Крайт почувствовал, что на него смотрят, нашел взгляд напарника, все так же открыто улыбнулся. Голубой свет играл в его светлых волосах мерцающими переливами и всполохами.

— Идем, — буркнул молодой чародей, опуская спокойные карие глаза, в которых на мгновение плеснулось то ли раздражение, то ли смущение, — нужно поторопиться.

Парень лишь ухмыльнулся, когда дал по бокам Пепла, чтобы догнать удаляющегося всадника.

Они пошли крупной рысью по узкой тропе, где могла разойтись лишь пара конных. Светлячки освещали путь, мерцая волшебными огнями, стало холодно, и лошади, похрапывая на бегу, выпускали пар. Тихо лязгала амуниция, глухо били копыта о влажную землю.

Дом, стоящий на безлесной полянке, оказался старым, но крепким. Бревенчатые стены были серо-зелеными от мха, а на крыше шелестели сухие травы, летом радующие взоры сочной зеленью. В загоне, пристроенном прямо к одной из стен, дремали на сене большерогие козы. В окнах горел свет.

— Я пойду к хозяевам, — спрыгнул с Пепла парень, — а ты стой здесь.

— А почему не вместе, Крайт? — поднял бровь напарник.

— Потому что, мой дорогой друг, — улыбнулся он, — если сейчас мне приставят нож к горлу, ты меня благородно спасешь. А вообще, не забивай голову. Лучше придержи моего красавчика.

Иджис лишь нервно сглотнул и сжал поводья, глядя на удаляющийся силуэт. Однако через несколько минут после того, как он зашел, из дома вышли уже двое: с Файрхалем шел среднего роста коренастый мужичок, несколько прихрамывающий на левую ногу.

Да, здесь, кажется, были рады помочь путникам.

Лошади жадно пили воду, не отрываясь, Крайт чертил носком сапога полосы на влажной земле. Стояла неприятная тишина, в которой слышны были только шумные глотки животных.

— Что Вас тревожит, хозяин? — спросил Иджис, глядя ему прямо в глаза.

И хозяин, выдохнув, рассказал.

========== Глава шестая: «Призвание и признание» ==========

— Что Вас тревожит, хозяин? — спросил Иджис, глядя прямо в глаза мужчины, что нервно сжимал кулаки и шумно вздыхал.

— Чума.

Крайт перестал чертить полосу на земле, обернулся на разговаривающих и почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок отвращения и страха за собственную жизнь. Казалось, что напряглись даже лошади, жадно пьющие ледяную воду, но маг был спокоен так же, как и травы под палящим солнцем в безветренный и жаркий день.

— Вы не больны, — заверил Ардэшар, ощущая болезни за версту, — но тот человек, который с Вами живет… очень тяжело. Он страдает.

— Откуда?..

— Я чародей, — тихо произнес молодой мужчина, не разрывая зрительного контакта, — и поэтому чувствую черную смерть. Вы можете гнать меня до потери пульса, можете бросаться, словно бешеная собака, но знайте, я могу облегчить страдания. Магия не лечит, не гонит чуму, чудес не творит, однако если Вы позволите, если подпустите к человеку, который Вам дорог, клянусь честью, он умрет тихой и спокойной смертью во сне, не чувствуя страданий. Если же нет… просто позвольте нам уйти с миром.

Было так безветренно, так тихо и безмолвно, что едва различимый нервный вздох мужчины услышали путники. Света, мутно струящегося из окон, было достаточно, чтобы заметить влажный блеск на некогда суровых глазах. Крайт делал вид, что любовался звездами. На деле же не находил слов, передающих свое ошеломление. Где его былой напарник? Где этот зануда, писарь, книжная крыса, пугающаяся всего, что не похоже на работу с бумажками? Откуда в нем, человеке, бледнеющем при виде лошади, такая сила духа?

Ардэшар спокойно ждал ответа, глядя в глаза хозяину дома. Кони жадно пили, звучно глотая воду, а на небе вовсю уже искрились живые звезды, отражающиеся в светлых глазах Файрхаля.

— Моя мать в доме, — наконец произнес коренастый мужчина, отводя взгляд. — Пойдем. Иначе я сойду с ума…

И стоило им только зайти внутрь, как Крайт зажал нос, побледнев. В комнате стояла такая вонь, что слезились глаза — разило мочой, немытым телом и гниющими нарывами. Иджису, казалось, было все равно. Не изменившись в лице, он с привычным спокойствием в карем рассудительном взгляде тихо прошел к кровати и отбросил одеяло, скрывающее изуродованную морщинистую кожу. Стоило парню увидеть страшные язвы, готовые вот-вот прорваться, его тут же согнуло в предательском рвотном позыве, который он, как бы ни пытался, сдержать не смог. Только хлопнула дверь, скрипнув петлями, и его еще долго выворачивало наизнанку прямо на пороге, в то время как напарник равнодушно колдовал, обманывая чуму.

Его магия была мягкой и теплой, как дыхание весны. Язвы не исчезали, черная смерть прочно сидела в немощном теле измученной старухи, но боль и эти нечеловеческие страдания уходили, и туманил сознание крепкий сон. Вместе с болью, терзающей женщину более дюжины дней, уходил и тошнотворный смрад. Хозяин, не сдерживаясь, не стыдясь, бессильно вытирал мозолистыми руками слезы с покрасневших глаз, пока этот маленький, слабый телом чародей творил настоящее чудо, даруя спасение из чувства великого милосердия и сострадания.

А через полчаса, что тянулись, как годы, мужчина бессильно упал на колени перед кроватью, сжимая морщинистую теплую руку мирно спящей матери, готовящейся уйти из этого мира туда, где нет места черной смерти и боли. Сил проливать слезы у него уже не оставалось.

Иджис был феноменально спокоен.

— Эту ночь она не переживет, — тихо произнес он, опуская ладонь на плечо хозяина, — я сделал все, что в моих силах. Поверьте, сейчас ей хорошо. Ни один кошмар не приснится этой ночью.

— Как мне благодарить… — послышался дрожащий мужской голос, — как… как мне тебя благодарить?

— Не стоит, — отмахнулся старший маг. — Только позвольте переночевать на чердаке. Мой друг немного не привык спать на улице.

За окнами было невозможно тихо.

Этой ночью стоило любоваться с замиранием сердца. Безветрие, немая глушь, сияние звезд на черном бархате неба, высокие сосны, тянущиеся угольными шпилями к непостижимой обсидиановой тверди. Дремали уставшие лошади, поднимался тонкой струйкой сизый дым. Не рушил тишину даже незамолкающий Крайт, сидящий теперь на пороге и буравящий взглядом кроны старых деревьев. Он вздрогнул, когда почувствовал на плече маленькую руку напарника. Не повернулся.

— Замерз ведь, — выдохнул Ардэшар, и с губ сорвалось облачко белого пара, растворившееся в морозном воздухе. — Пойдем, теперь тебе плохо не станет. Не сиди на холоде.

Парень, не ответив, все же поднялся. Не встречаясь взглядом с соратником, прошел в дом и не удивился, когда и вправду не почуял ничего, кроме запаха древесины и волшебного травяного отвара, закипающего в тяжелом котелке над живым и развеселившимся огнем. Все так просто! Все так естественно и непринужденно! Молчаливый хозяин, спящая старушка-мать и мурчащий кошачьи песни усатый-полосатый зверь, растянувшийся у огня — что за идиллия?

Все было так, словно ничего не произошло.

Словно не было выворачивающей наизнанку вони, страшных ран, ауры дикого страха и смерти. Ничего этого нет в карих глазах, отражающих каминные искры. Ни-че-го. И это пугало Крайта, взглянувшего на своего невзрачного напарника совсем иначе.

Они в молчании закончили с ужином, лишь озвучив благодарность. Взяв по глубокой кружке травяного отвара, состоящего из ромашки, чабреца, шалфея, алого боярышника и столь же алой клюквы, взобрались по лесенке на теплый чердак, где на сене лежали расстеленные покрывала. Свет играл причудливым образом, пробираясь сквозь щели между бревнами. Волшебно пахло сухими луговыми травами.

Иджис медленно пил, прикрыв глаза. Парень сгорал.

Сгорал от пожирающего его стыда.

Как он мог? Как он мог так струсить, когда всегда пер на рожон и выбирался из самых страшных переделок? Он слепо бросился за Черной Звездой, надеясь, что его напарник будет сильным взрослым мужчиной, могущественными чародеем или искусным воином, а с ним был он — невысокий молодой маг. Худой, не блещущий феноменальными способностями, еще более уязвимый, но в тот же момент в разы превосходящий по силе и отваге. Не испугавшийся чумы и смерти. Холодно сделавший свое дело.

Старший маг, к слову, неладное почуял, и, ощущая что-то неприятное, все же повернулся к лежащему на боку напарнику, отрываясь от душистого напитка.

— Крайт?

— Мм?

— Что-то не так?

Он не счел нужным ответить, продолжал неподвижно лежать, разминая в пальцах хрупкую соломинку.

— Ты, наверное, не знал, что такое чума на живом теле. Извини, я должен был предупредить тебя о том, что ждет в доме.

— В этом-то и проблема, Иджис. Не знал. Не знал, — повторил он сухим голосом, совсем не свойственным его былому оптимизму и живости, — а думал, что не испугаюсь. Испугался. Как слабовольный мальчишка.

— Слушай.

— Испугался, — перебил Крайт, — когда был таким самоуверенным. Так смешно… Никогда бы не подумал, что есть вещи пострашнее, чем быть застуканным в борделе с пустым карманом. Мои интрижки и рядом не стояли с тем, что ты воспринял, как должное. Как само собой разумеющееся. Кто ты такой?

Ардэшар выдохнул, сделал сдержанный глоток, чувствуя, как горячий отвар согревает тело, разливаясь внутри. У него, в отличие от напарника, особых тайн не было, о чем он и сказал, с уважением относясь к искренности.

Файрхаль горько усмехнулся, лег на спину, поворачивая лицо к спокойному напарнику, который, как оказалось, был в душе гораздо старше своих двадцати шести. Он молод, так молод для чародея, но сколько силы таилось в сердце былого объекта насмешек и постоянных издевательств!

— Такой вот я слабак, дружище, — прошептал парень, мягко улыбаясь. — Сдается мне, в середине пути ты останешься один. Если так пойдет и дальше, меня, скорее всего, убьют в силу трусости и мелочности, а, может, и просто из-за моего кретинизма.

— Не глупи.

Крайт вопросительно посмотрел в карие глаза, мучая в пальцах несчастную соломинку.

— Тебе сдается одно, а мне малость иное. И думаю я, человек-загадка, что ни я, ни ты живыми уже не вернемся. Так давай не будем раньше времени опускать руки и отдадим жизни не просто так. Умереть по дурости всегда успеем. А вот с честью и достоинством… тут еще потрудиться придется.

И Иджис, кривовато, нелепо, но от души и мягко улыбнувшись, протянул руку напарнику, чтобы пожать, вновь скрепляя негласный договор обоюдной поддержки и помощи, даже если те будут стоить жизни. Неважно, какое прошлое крылось за спиной этого красивого юноши, неважно, чем он занимался в борделе, с кем спал и кому проигрывал деньги, сколько пил. У них была одна судьба на двоих, обязанная оборваться после прикосновения к легендарной Черной Звезде.

Однако Крайт вместо рукопожатия поднялся и обнял мага за хрупкие плечи. И показалось на долю мгновения Иджису, что удар сердца в его груди был каким-то странным.

Неловкое молчание, повисшее после, так и не развеялось, превратившись в гробовую глушь. Ардэшар, больше не притронувшись к питью, улегся, чувствуя наливающий веки свинец. После дня в седле его тело без устали ныло, одержимо донимая, а применение магии и вовсе подкосило. Что и говорить о странной мысли, вдруг втиснувшейся в его сознание так не вовремя и так некстати, так навязчиво. В его воспоминаниях лишь спустя столько лет начали расцветать кровавые бутоны событий, о которых он предпочел бы забыть. О да, у них с Крайтом были тайны. Тайны, не предназначенные для кого-либо из живущих на этом проклятом свете.

Файрхаль же не придал значения той мимолетной неловкости, проскользнувшей между ними. Может, он и был младше, но опытом хвастал колоссальным, достаточно значимым, чтобы не обращать внимания на мелочи. Он и сам намотался за день. И если до неловкости ему не было никакого дела, то факт собственной слабины его не на шутку обеспокоил. Трусость, паника, отвращение — всего этого не избежать на пути и при всем желании. Не останется ничего, кроме как сжать волю в кулак и побороть в себе инстинкты самосохранения, человеческие чувства. Коль пошел за Смертью, откажись от всего людского. От всего приземленного и обыденного, иначе Судьба втопчет в грязь и сравняет с землей, перемалывая кости в порошок. Даже Иджис нашел в себе силы!

Даже чертов Иджис, который по всем канонам и законам должен был сдать назад, отыскал внутри себя нечто такое, что заставило его взглянуть в глаза Черной Смерти, взглянуть с достоинством и честью. А что, если его ничего и не заставляло? Если он сделал это просто потому, что он такой — слабый и хилый лишь внешне?

Кто знает, чего ждать от писаря с блестящим умом.

Он спит, видит, наверное, уже десятый сон. Кажется, будто Ардэшар мертв — не слышно даже дыхания.

— Кто же ты такой, черт возьми? — беззвучно прошептал парень, прикасаясь к пряди каштановых волос. — Слишком много молчишь. И наверняка прочитаешь меня, как одну из своих книг. Поверь, стоит только присмотреться как следует. Ужаснешься… Если ты мне поверишь, наверняка прикоснешься к моей тайне.

Но усталость свалила и его. Тишина, тепло и чувство безопасности его свалили вслед за Иджисом, заставив лишь удобнее улечься и провалиться в пустоту.

В пустоту, где его всегда ждали.

Он вдруг снова оказался в том месте, которое помнил до малейшей детали. Эта залитая утренним золотистым светом комната, нежный и легкий ветерок из окна, качающий шифон занавесок, ощущение человеческого тепла рядом. Запретного тепла.

Он ведь часто так просыпался, а потом делал вид, что все в порядке. Что он, юный Крайт Файрхаль, идеальный сын своих благородных родителей. Молодой человек с блестящими способностями, который вскоре прославится и, возможно, станет знаменит, уважаем. В него вложено столько сил и денег, столько времени!

— Крайт!

Так хорошо и так тепло, так приятно. Сладкая тянущая боль во всем теле, синяки на коже. Никто не увидит. Никто и не посмотрит.

Разметавшиеся по белым подушкам короткие волосы цвета льна, сонный взгляд золотисто-ореховых глаз. Взгляд, в котором рождается дикий страх. И пылают от стыда и гнева впавшие щеки.

— Нет, Риг, прошу!

— Я знал! Я знал об этом с самого начала!

— Риг!

А в теле ноет усталость, и ветерок ласкает кожу. Так приятно, почти приторно. Еще бы родителей из комнаты выгнать и избавить свое нутро от странного чувства. От чувства, когда в одночасье рушится все вокруг, и хочется спрыгнуть со скалы в бездонное море. А лучше броситься на острые камни, чтобы переломать себе все кости до единой, чтобы больше не тревожить сознание воспоминаниями, от коих хотелось бы избавиться.

И потом… потом все словно в тумане. Крики, удары, страшная брань. За ними — холодные улицы и унизительная жизнь в тех местах, о которых он, сын местной аристократии, даже не предполагал. Но он быстро учился. Феноменально быстро, что позволило стать тем, кем он был сегодня — плутом, повесой, развратником. Изумительным шулером, лжецом и вором.

Учился так быстро, что и не заметил, как лишился всего. Семьи, дома и чести.

Когда он распахнул глаза, над ним сидел Иджис, и в его глазах черным по белому читался страх. Его пальцы чуть подсвечивались, пахло мягкой магией, пропитавшей воздух. Стояла тишина и густой мрак. Была глубокая безмолвная ночь.

— Крайт? Ты в порядке?

Парень отчетливо ощущал, что его лицо стало мокрым от слез. Было так тяжело, так невыносимо после сна, что казалось, будто бы на грудь уронили неподъемную каменную глыбу, не дающую вздохнуть.

— Крайт!

Парень, наконец, схватил ртом воздух, подскочил на месте так, что, сев, едва не впечатался в лицо напарника, которое от него отделяли жалкие сантиметры. Файрхаль смотрел безумными глазами в напуганные карие озера, лишившиеся равнодушного и холодного спокойствия. Хватался за теплую руку, что-то неразборчиво нашептывая.

— Успокойся, все хорошо, — тихо произнес Иджис, не отдергивая руку. — Это просто был кошмар, не более. Я с тобой.

— Я сам виноват, — отвернувшись, выдавил из себя севшим голосом парень. — Нужно было думать, нужно было остановиться…

Теплая рука соратника лежала на его плече. И никакого смущения, никакой неловкости. Только желание разобраться, в чем дело, желание помочь практически незнакомому, но в то же время довольно близкому человеку.

— Значит… ты все видел, все слышал, да?

Иджис не счел нужным отвечать. Это было более чем очевидно.

— Страшно подумать, что я успел наговорить, — жутко улыбнулся Крайт, запуская пальцы в спутанные пряди. — Извини, дружище. Это уже давно от меня не зависит. Ничего не могу поделать. Ночь — мое проклятие.

Ардэшар успокоился, пришел в себя. Карие глаза вновь были невозмутимы и спокойны — как море в штиль, как золотые поля в безветренный полдень.

— Знаешь, я бы мог попробовать…

Файрхаль обернулся, поймал рассудительный взгляд. Прислушался.

— Попробовать что?

— Я могу тебе помочь. Я умею чуть больше, чем тебе могло показаться.

========== Глава седьмая: «О разговорах у костра и том, как беда пришла, откуда не ждали» ==========

— Я и вправду мог бы помочь тебе, — тихо произнес Иджис, почесывая негустую бородку и рассматривая что-то во тьме. — Целительство — то, что удается мне достаточно неплохо. Я многое читал, над многим задумывался в свое время и даже практиковался. Не хочешь попробовать?

Крайт с недоверием взглянул на напарника, от волнения растирая в пальцах колосок пшеницы, в котором по случайности осталось несколько зернышек. Он, без сомнений, выглядел очень образованным и наверняка в меру способным, но доверить кому-то такие вещи… Они ведь едва знакомы. Их не связывает ничего, кроме общей цели: достать чертову Звезду и спасти живые души. Причем тут такая жертвенность и взаимовыручка?

— Если ты думаешь, что, пытаясь тебе помочь, я увижу что-то из твоего прошлого, то можешь не переживать: не увижу. Воспоминания касаются только тебя. Мое дело — загнать их в твое подсознание, немного приструнить, чтобы ты не мучился. Вот и весь секрет.

— А сработает ли? — с сомнением спросил парень.

— Еще бы! Ко мне как-то раз приводили мальчишку. Ему лет семнадцать было наверное, не больше, — начал вспоминать Иджис. — На его глазах какой-то больной садист перебил родителей, как скот на бойне, изуродовав тела до неузнаваемости. Тот малый едва ли умом не тронулся, спать не мог, дико крича по ночам. Мои чары помогли.

— Но я чародей! — попытался выкрутиться напарник. — Мальчишка был человеком, с этим работать гораздо проще!

В нем, личности без особых принципов и убеждений, проснулось что-то, что отдаленно напоминало неудобство и некое смущение. Ему уже давно не предлагали безвозмездной помощи по доброте душевной, от чистого сердца и без подвоха, без поиска выгоды, без требования оплаты.

— Будь ты хоть архимагистром — сработает.

— Но зачем? — не выдержал Крайт.

— Если честно, — выдохнул маг, — потому, что не выношу людских страданий. Но если и это для тебя не весомая причина, то ко всему прочему я не хочу узнать о причине твоих кошмаров по случайности, не хочу ворошить твое прошлое таким образом. Во сне ты говоришь. И говоришь то, о чем мне, уверен, знать не стоит. Поэтому позволь. Я непременно помогу тебе, как только видения начнутся снова. Это в буквальном смысле исчезнет, как дурной сон.

Крайт, укрывшись плащом и улегшись на мягком сене, ненадолго замолчал, думая. Ардэшар в свою очередь не торопил, рассматривая причудливые тени, крадущиеся во тьме чердака. Было очень тихо и тепло. Сложилось бы и ощущение спокойствия, но тревожные мысли, забивающие сознание молодого чародея, аура пережитого кошмарного сна, растворившаяся в воздухе, напрягали и оставляли неприятное послевкусие, скрипящее на зубах песком.

— А если я соглашусь, то что ты попросишь взамен, Иджис?

Старший маг удивленно взглянул на напарника, поднял бровь. На долю мгновения они встретились взглядами.

— Я не предлагаю помощь ради выгоды, — сухо произнес он. — И потом… вряд ли ты мне сможешь дать хоть что-то, ибо у меня есть все необходимое. Не пойми меня неправильно. Такое уж воспитание.

Последующие же фразы были абстрактными и бессмысленными. Крайт, не желая быть кому-то обязанным, в то же время испытывал двойственное чувство: злился из-за собственной беспомощности и надеялся на то, что чары непременно сработают, а пережитый ужас, являющийся к нему во снах, превратится из обжигающего пламени страха в холодный пепел стертых воспоминаний. Иджис был готов бросить вызов кошмарам, занявшим сознание его напарника. Может быть, внешне он аляпист и худоват, даже жалок: невысокий рост, ломаное тело, глупая бородка, — то внутри хранил большое сердце, благородную душу и феноменальные познания в десятках областей.

Они быстро уснули, окончив напрягающий разговор и прекратив мерить друг друга подозревающими взглядами. Провалились в сон без видений, прекрасно понимая, что впереди их ждет тяжелая дорога в седле от рассвета до заката, холод ранней весны и тянущее нытье пустого желудка. К тому же, скорее всего им предстоит пережить еще долгое отсутствие крыши над головой, ведь до очередного города даже при хорошем темпе добираться не менее недели, ошиваясь по опасным большакам и лесам, которые берут начало здесь, в паре сотен верст от Арул-Тэшар`а.

А утром все шло так, будто ночного разговора не было, и Крайт мысленно благодарил Иджиса за это, будучи тем еще «любителем» чувствовать себя слабым и зависимым от кого-то. Тем более — от напарника, который, если уж по виду судить, скорее сам нуждался в помощи, поддержке и защите.

Они, молча позавтракав за хозяйским столом еще до рассвета и сделав вид, будто труп в помещении их ни капельки не смущает, спешно вышли из поросшего обильной растительностью домика и наскоро запрягли лошадей, водрузив на их бока и спины вьюки и дорожные сумки. И хотя сам хозяин ничего не говорил, потрясенный смертью собственной матери, с коей прожил всю жизнь, в его глазах читалась искренняя благодарность за то, что мучивший и его, и мать кошмар закончился. Теперь женщина не страдает. Теперь она, вероятно, видит вечные светлые сны, и не вспоминая о том, как молила все и вся о смерти, сходя с ума от нечеловеческих мук.

Домик, поросший мхом, остался за напряженными спинами, потом исчез за деревьями, а после вылетел из головы. Так просто и быстро. Лишь осадок на душе остался, не особо беспокоя мысли тем, что произошло ночью: чарами, смертью, кошмарами и тяжелым разговором. Стоило просто сделать вид, что все в порядке. Немного усилий — и все будет прекрасно.

Немного усилий — и вот два молодых человека, не торопя коней, едут по полупустому тракту, периодически перекидываясь парой-тройкой фраз. Иджис, соответствуя образу, был зануден и скучен, отвечая на подколки напарника скепсисом и чтением морали. Крайт, вернувшись к себе прежнему и забыв случившееся, вновь много смеялся, заменяя широкой улыбкой отсутствие солнца на небе, а порой пел провокационные куплетики, заставляющие мага сгорать со стыда, слушая строки о развратных девах и ласках телесных.

Быть может, Файрхаль был тем еще негодником. Он ведь прекрасно понимал, что есть такое его спутник — невинное создание, явно не знавшее чужого тела и прикосновений. Это забавляло его, подстегивало на новые шуточки, а старший маг, сжимая волю в кулак, терпел, понимая, что никакие уговоры не заставят парня сжалиться и остановиться. Молодой бесеныш доставлял много неудобств, но и дорогу оживлял, лишая ее рутинности и скуки.

— Эй, Иджис, — прыснул смехом Крайт, — что заставляет тебя краснеть? Будто невинная девица! Как только доберемся до города, сразу же завалимся в бордель, клянусь Светозарной!

— Через мой труп, — буркнул угрюмый напарник.

— Чудак человек. У тебя иммунитет к болезням и деньги, а там — горячие куртизаночки и льющееся реками вино! Ты даже не представляешь, от чего отказываешься! Упругие бедра, шелковистые волосы, а ножки, ножки!

— И представлять не хочу, — прошипел Ардэшар, встречаясь с золотистым коварным взглядом. — Отвяжись от меня со своими влажными мечтами, малолетний извращенец. Как-нибудь без меня.

— Не нравятся женщины, можем и мальчика снять, — заиграл бровью напарник, похабно скалясь.

— Еще одно слово — и ты труп. Придушу тебя ночью подушкой, паршивец.

Крайт лишь сильнее рассмеялся, утирая кончиком пальца проступившие слезы. Погонщик обоза, ползущий мимо, даже обернулся, во все глаза пялясь на умирающего со смеху юного красавца, подтрунивающего над хмурым и мрачным, как грозовая туча, молодым мужчиной, что буравил тяжелым карим взглядом луку седла.

Однако думалось Иджису, что любые подколы юноши в разы безобиднее, чем то, через что он прошел за годы обучения в школе. Так или иначе, рано или поздно этот черт перестанет шутить и, быть может, даже проникнется уважением к его специфичному характеру. У них впереди еще много времени и шансов для того, чтобы стать друг к другу малость ближе. Взаимопонимание — лишь вопрос времени.

Времени, кое бежало так быстро, что они и не заметили, как день, проведенный в седле, на широком тракте, подошел к концу.

На этот раз им не повезло с ночлегом: на многие версты едва ли можно было найти даже самый старенький и захудалый домишко, что мог бы уберечь от ночного холода и жестоких рук рыщущих по лесам и дорогам грабителей. Напряженность во взгляде напарника, его обеспокоенность и плохо скрытую тревогу Крайт заметил сразу, но высказаться по этому поводу не посмел: у Иджиса были все основания опасаться.

В этих краях они явно были не одни.

Уставшие лошади лениво жевали былинки, стоя на месте и не желая шевелиться. Они, понурив умные головы, прикрыв глаза, бессмысленно шлепали бархатными губами по холодной почве, поросшей скудной растительностью. Огонь начинал легонько трещать.

Они обосновались в низменности, там, где поднявшийся холодный ветер не пробирал до костей, витая над головой и зловеще посвистывая меж качающимися ветками высоких деревьев. Ардэшар, плотно укутавшись в теплый плащ, спрятав длинный нос в мехе, отчаянно пытался не думать о холоде, принимая невнушительное тепло разгорающегося стараниями Крайта огня. Он остро ощущал холод, будучи человеком домашним, привыкшим к теплу и какой-никакой кровати, но и жаловаться не смел, прекрасно понимая, что эти пострадывания — лишь начало пути. Светловолосый парень же, видимо, плевать хотел на местный климат и довольствовался вполне себе скромной одеждой, не пытаясь спрятаться в мехах и дубленой коже.

Он был очень красив. Это признавал даже равнодушный практически ко всему Иджис Ильмар эст Силверлив Ардэшар. Было что-то необыкновенное в редком цвете глаз: тягучий мед, сияющий на белом лице. Светлые волосы, накрывающие плечи льняным полотном, длинные ресницы, точеные черты, изящный стан. Шельмоватая улыбка — неотъемлемое и извечное, ровно как и коварный саркастичный взгляд, блещущий еще и острым умом. Крайт чувствовал, когда на него смотрят. Молодой мужчина поспешно переключился на созерцание мрака, делая вид, что занимался этим с тех самых пор, как первая искра была выбита из кремня, чтобы возгореться живым пламенем ночного костра.

— Тебя ждет возлюбленная? — вдруг ни с того ни с сего абсолютно безразлично спросил парень, вороша красные угли длинным прутом.

Иджис вырвался из пут отвлеченных дум, встретился с компаньоном взглядом, не услышав странного вопроса.

— Прости, что?..

— Ты влюблен?

— Я не знаю такого чувства, — равнодушно и сухо ответил маг, плотнее кутаясь в плащ и вновь пряча нос. Одни лишь коньячные глаза поблескивали, отражая танцующее пламя.

— Извини, — обезоруживающе улыбнулся Файрхаль, — я не хотел тебя обидеть.

— Пустяки.

Парень ухмыльнулся, даже не пытаясь как-то подколоть на этот счет напарника.

Стояла глухая тишь. Только заунывно подвывал высоко под куполом сплетенных ветвей ветер да лошади изредка недовольно фырчали, сетуя на скудный, никуда не годящийся корм.

Огонь наблюдал, слушал, потрескивал. Разделял.

Они были совершенно разными, такими непохожими друг на друга. Ничего общего, лишь единая цель — смерть за священное благо королевства. Повеса и тихушник. Плут, вор, лжец и прилежный ученик. Земля и небо.

— Просто я подумал, что далеко не холод тебя заставляет злиться, дружище. Будь у тебя женщина сердца, было бы проще и понятнее. Ты не похож на того, кто бесится только из-за ситуативных неудобств или что-то вроде этого.

— Мне почти нечего терять, — без особой радости вздохнул Иджис, всматриваясь в разыгравшееся пламя. — Отец, наверное, рвет и мечет после того, как я молча ушел за Звездой, но в остальном меня ничего не держало. Думаю, ровно как и тебя. Не вижу я обручальных колец на пальцах и тоски по любимой в твоих глазах.

— Что верно, то верно, — тихонько усмехнулся Крайт, — чертовски верно. Волен, как птица. Хочу — парю над миром, хочу — прячусь в гнезде от очередной облавы. Такая жизнь мне по душе. Не особо горюю по поводу того, что поимка Звезды дорогого мне будет стоить.

«Но ты не всегда был один, — подумал Ардэшар, посматривая на человека, который откровенно, но довольно-таки складно лгал. — Кольца у тебя, может, и нет. Может, и спишь ты со всеми подряд, шляясь по борделям, а не волен. Наверняка тебя ждут. Ждут, даже невзирая на то, что случилось. Эгоистичный ублюдок».

Он ведь прекрасно помнил о том, что говорил во сне молодой напарник. Прекрасно понимал, что значат те слова, даже не зная о полной истории. Ему хватало и осторожных догадок… Лишь вежливость и нежелание копаться в чужом прошлом не позволяли ему напрямую спросить о том, что произошло в былое время. Теперь бы только избавить его от изматывающих кошмаров.

— Ты всегда такой? — усмехнулся Крайт.

— Какой? Занудный и скучный?

— А помимо этого еще и задумчивый. Страшно подумать, что творится в твоей голове…

Иджис выбрался из кокона плаща, хрустнул позвонками, выпрямляясь, и вытащил из спутавшихся темных волос душистую хвоинку, разминая ее в пальцах. Лошади лениво скосили взгляд на поднявшегося и вернулись к прерванному архиважному занятию.

— В моем сознании вертятся вещи не страшнее твоих, — пожал плечами Ардэшар и, развернувшись, побрел вглубь рощи. — Кому какая разница.

— Куда собрался? — встревоженно поднял взгляд напарник.

— Уже и отойти нельзя?

Парень не сказал и слова против. Только бровь удивленно поднял, не совсем понимая странную переменчивость характера компаньона, но выпрашивать причины этих перемен не стал. Лениво вороша пылающие угли в сердце костра, он смотрел, как в тенях деревьев исчезал невысокий силуэт, сливаясь с мраком. Ветер гудел высоко в кронах, трещал неуемный огонь, и вскоре даже шаги, раздающиеся хрустом тонких веточек под подошвой, смешались с ночной симфонией и стали неразличимы.

— Какое странное чувство, — прошептал юноша, удивляясь собственным ощущениям. — Вот уж действительно странное.

Ветер гудел. Скрипели вековые кроны. Время шло, но Иджис не возвращался, где-то пропадая.

«Может, заблудился? — подумалось ему с тревогой. — Нет, не в этой смешной рощице. Ее можно пересечь за полчаса. Куда он подевался?»

Крайт, сложив ладони лодочкой, поднес их к лицу, чтобы прошептать пару неслышных слов и увидеть привычное мерцающее сияние. Увидеть, как в его руках из перламутрового облачка вырастает сливающаяся с ночью черная птаха с пышным хохолком на умной головке с поблескивающими зоркими глазками.

— Просмотри все как следует, — спешно произнес парень, выпуская крылатого посланника во мрак полуночной рощи. — Не подведи.

И птаха, без сомнений осознав сказанное и приняв это не иначе как приказ, вспорхнула, скрывшись в загадочных тенях старых деревьев. Что-то определенно было не так, и это «что-то» не нравилось Крайту, коему интуиция нашептывала не самые приятные предположения. Молодой мужчина явно не мог заплутать. Он не мог пойти за хворостом — того у костра лежала добрая охапка. С ним что-то успело приключиться. Может, охотничьи силки?..

Но отнюдь не в силки попал Иджис, чувствуя тупую боль в затылке. Отнюдь не на зайцев охотились те люди, что прочно связали его, прежде приложив по голове тяжелой дубинкой. Полдюжины вооруженных мужчин явно знали свое дело, когда выследили его, бесшумно подкрались и вырубили, приложив разок-другой для верности и результативности.

— Чудеса, — нехорошо ухмыльнулся один из вояк. — Кто б подумал, что он попадет к нам в руки так скоро!

Ветер завывал. Сердце часто билось в темпе страха и паники, и ползла по виску противная капля холодного пота. Так за ним еще и охотились?..

— О, смотри-ка, очухался, — проворчал один из мужчин, лениво подтачивая тяжелый кинжал. — Быстро же ты в себя пришел, дохляк.

— Что вам нужно? — морщась от боли в затылке, произнес Ардэшар, практически не видя лиц похитителей.

— А вот вопросы тут задаем только мы, — отозвался тот, что сидел к нему спиной. — И сейчас ты, красавица, хочешь того или нет, поведаешь сказ о том, где же прячется твой дружок.

— Я понятия не имею, о чем вы.

— Ах, косишь под дурачка. Ну-ну. Что же, посмотрим, насколько тебя хватит, — тепло улыбнулся тот, что точил кинжал. — А теперь давай разговоры разговаривать, парень. Так где, говоришь, ошивается Крайт?

========== Глава восьмая: «Совесть Крайта просыпается» ==========

— Где Крайт, дохляк? — повторил мужчина, поднимаясь с места и опасно приближаясь к связанному магу.

— Я не…

— Вот не надо! — рявкнул похититель. — Не надо загонять, что ты не сечёшь, о ком я, а! У тебя на морде написано, что ты знаешь этого выродка! Давай, говори живо! Где он? Где?

Ардэшар поморщился от головной боли. Крики вооруженного били по вискам, вынуждая в сердцах проклинать жизнь. От неприятных ощущений отрезвляло подсознательное чувство страха и холодный ветерок, овевающий лицо и шевелящий растрепавшиеся прядки волос. Мужчина приближался, прокручивая в руке кинжал, отражающий блики горящих факелов.

— Уверен, что я скажу?

— Более чем, — жутко ухмыльнулся чужак. — Что-то мне подсказывает, что такое убожество, как ты, долго не протянет.

Крайт спешил. Крайт безумно спешил, продираясь сквозь чащу к голосам, которые отчетливо различал в паре сотен метров от себя. Его взгляд уже улавливал мерцание тревожных огней меж стволами деревьев, преграждающих путь своими старыми и темными шпилями. Из головы напрочь вынесло магические формулы, он понятия не имел, что будет делать, и только одна мысль гнала вперед — спасти Иджиса, покуда есть, что спасать. Файрхаль догадывался, что темные делишки в столице рано или поздно всплывут на поверхность и припрут к стенке. Он не подозревал, что это случится так скоро и под раздачу попадет ни в чем не повинный человек.

Парень был легким, быстрым и таким же опасным, как пустельга, сияющая хищными золотистыми глазками. Он стал еще быстрее и легче, когда услышал полный боли крик, принадлежащий Иджису, которого, вероятно, уже вовсю допрашивали, выбивая информацию.

«Виноват, виноват, виноват!» — одержимо билось в сознании, а Крайт все петлял между деревьев, уже думая, как незаметно подобраться к вооруженной шестерке взрослых и сильных мужчин, против которых, не орудуя магией, он не имел ни единого шанса даже вместе с напарником. Ветки царапали его лицо, хватали за длинные пряди, стараясь не пропускать, а теперь приходилось едва ли не красться, чтобы не потревожить случайный сухой сучок неосторожной ногой! И при всем желании предательское сердце не билось ровнее, не переставали подрагивать руки. Он был лишь мальчишкой. В свои двадцать лет Файрхаль оставался прежде всего совсем еще зеленым чародеишкой.

— Так что скажешь?! — рявкнул мужчина, — где Крайт?!

От очередного удара, прилетевшего по лицу, из глаз мага посыпались звезды. Он был связан, не мог пошевелиться. Что и говорить о том, чтобы увернуться или сотворить заклинание?

— Ничего не скажу, — ответил Иджис, гордо поднимая голову. За такую наглость его челюсть поймала еще один кулак. Страдальческие ребра приняли жесткий носок сапога.

— Дело твое, — прошипел вояка. — Поверь, мне еще нескоро надоест выбивать из тебя правду.

Свет тревожно дрожащих факелов слабо разгонял ночной мрак. Тьма проникала непроглядным угольным туманом в густоту чащи и расплывалась в ней. Она позволяла Крайту бесшумно приближаться и оставаться незамеченным, словно часть этого загадочного черного марева, в коем растворялась брань мужчин и редкие болезненные вскрики мага. У парня не было ничего, кроме чар и утяжеленного ножа, которым вряд ли удастся переложить шесть взрослых воинов. Нужно мудрить. Мудрить так, как никогда не мудрилось раньше.

Бесшумно пролетел над крохотной полянкой глазастый филин. Юноша молил всех существующих богов дать ему возможность сбежать с живым напарником.

«Говори!» — услышал он снова, уже с расстояния в пару дюжин шагов. «Отвечай же!»

А Иджис почему-то молчал, принимая один удар за другим. Он был так хрупок, так беззащитен и слаб, а ведь держался, не ломался под градом побоев, не опускал глаз и не молил о пощаде. Не сдавался.

«Ну же! Где он прячется?!»

«Не твое дело».

И глухой звук удара вслед…

Дрожащий огонь факелов превращал окружающий мрак в чудовище, тянущее туманные щупальца во тьму густой чащи. Угольное марево объяло юношу, надежно укрывая от глаз пришедших по его душу воинов, однако он не хотел скрываться. Крайт искренне желал помочь напарнику и сбежать как можно дальше от этого места и наемников, которым, вероятно, уже совсем скоро надоест заниматься бесполезными расспросами. Сейчас жизнь Иджиса танцевала на краю пропасти, готовая в любое мгновение сорваться в бездну и разбиться о ее остроконечное дно. И что самое отвратительное, вся ответственность лежала на нерадивом шабашнике.

Однако чудесам было свойственно случаться, а озарению приходить в самый неожиданный момент. И так случилось в эту самую минуту, когда парень готов был тараном пойти на вооруженных, так глупо и бесславно прощаясь с жизнью.

Его странные золотистые глаза видели больше, чем, возможно, следовало бы. В безбожную голову вдруг пришла мысль, что густая тьма на его стороне и она из кожи вон лезет, истошно крича и намекая на такую простую истину.

«Конечно же! — просиял юноша, — они не видят меня в темноте! Так почему бы не пустить туман?»

И он, сосредоточившись на пределе возможностей, шепнул пару сложных и труднопроизносимых слов, создавая плавный жест рукой.

Черное чудовище тьмы, окрасившись в густой пепел, поползло тысячами толстых змей на поляну, создавая такие плотные стены белесого марева, что даже руку, вытянутую перед лицом, невозможно было различить. И если воины, вдруг разразившиеся бранью не хуже портовых грузчиков, моментально потерялись в пространстве, не видя перед собой ничего, то Крайт с кошачьей ловкостью пробрался сквозь созданное собственными руками облако и в пару неслышных шагов настиг пытавшего напарника мужчину.

При всей своей скромной телокомплекции парень отнюдь не являлся слабаком. В любом случае, сил на то, чтобы оттолкнуть противника в сторону, у него было предостаточно.

Иджис не видел ничего вокруг. Магия Файрхаля действовала против него, вырастая молочной стеной перед глазами, однако то, что помощь пришла, он прекрасно понимал. Понимал и чувствовал, что веревки слабеют, а к телу возвращается способность двигаться.

— Ты!

— Тихо, — едва слышно шепнул парень, подавшись ближе. — Хватай за руку и уходим. Эта штука не протянет долго. Ну, готов? Вперед же!

Ноги несли их так, будто бы Крайт не потерял добрую долю сил, сотворив заклятие, а Иджис не отхватил по первое число, пересчитав ребрами чужие сапоги. Почва не чувствовалась под ногами, ветер свистел в ушах, по лицу беспощадно хлестали ветки, но это было мелочью в сравнении с тем, что с ними сделает та полудюжина, если сможет догнать.

— Прости, Иджис! — с дрожью в голосе воскликнул Файрхаль, не замедляясь ни на секунду. — Я виноват!

— Шевелись! Потом объясняться будешь!

— На коне удержишься?

— А у меня есть выбор?

И через несколько минут они, схватив самое необходимое и водрузив все на готовых к галопу лошадей, влетели в седла, чтобы сорваться в бегство. Звуки погони были отчетливо слышны, вступать в бой — решение абсолютно бессмысленное, чистое самоубийство. И единственное, что манило спасением — безлюдный тракт, оканчивающийся Лесом Семи Владык, где обитали существа гораздо более опасные, чем вооруженные мужчины.

От сумасшедшего галопа, от бешеного ветра, врывающегося в легкие, слезы градом текли из глаз. Иджис, неведомым образом не слетающий с игреневой Княжны, несся впереди. Следом птицей летел на Пепле Крайт, то и дело оглядывающийся назад. Преследователи чернели на хвосте жирными точками, гонясь на приличном расстоянии, и сердца путников стучали чаще, чем копыта ошалевших коней по пыльной дороге.

Смерть дышала им в затылок.

Пережитые побои словно рукой сняло, когда Ардэшар сорвался с поляны под черным ночным небом. Что ему ушибленные ребра и фиолетовые синяки на теле, что ему разбитый нос и рассеченная губа, когда ошибка стоит жизни? Им был дан такой восхитительный шанс!

И они от него не отказались.

Старший маг ведь понимал, что сейчас, в эту ночь, в этот миг две судьбы находились в его руках — собственная и крайтова. Разрушающие чары были тем, что он не любил более всего на свете. Разрушающие чары были тем, что могло обеспечить им дальнейшее путешествие, а не разложение в дорожной колее.

— Крайт! Вырывайся вперед!

— С ума сошел! — опешил напарник, мчащийся на быстроногом Пепле.

— Сказал же, ну!

Юноша огрел бока коня крепким ударом пяток. Животное, захрипев, понеслось быстрее, хотя, казалось, это невозможно. С морды Пепла слетали белые хлопья пены. Копыта стучали чечетку.

«Ну же, чуть ближе!» — в мыслях взмолился Иджис, предельно сосредотачиваясь. Он чувствовал в собственном теле столько сил, что, пожалуй, можно было и горы свернуть, не то что сотворить заклятие. Бешеный ветер свистел в ушах, глаза не видели практически ничего, и напряжение скотски давило на виски, сжимая их, точно тяжелыми гранитными плитами. Их кони вот-вот готовы были сдаться, не выдержать, преследователи сокращали расстояние, и их крики отчетливо слышались во мраке тревожной ночи.

Но именно этого старший маг и ждал.

И хотя Крайт считал его настоящим идиотом и самоубийцей, подпустившим врага так близко, подвергшим свою жизнь опасности, Иджис полностью владел ситуацией, контролируя предсказуемый ход событий.

Волосы на затылке юноши зашевелились. Он почувствовал, как напряжение повисло терзающей пеленой в воздухе. Ровно через мгновение его слух различил сквозь свист ветра и гомон преследователей голос напарника, а секундой позже землю тряхнуло так, что Пепел едва ли не рухнул, перевернувшись через голову.

Юноша рывком поводьев осадил коня, поставив его в свечку посреди дороги и с трудом удержавшись в седле. А когда он обернулся, то не поверил собственным глазам, кои, как ему казалось, в эту минуту запросто могли ошибаться, ведь там, в паре десятков метров от него, стояло густое облако пыли. Облако кричало. Облако визжало конским визгом и стонало перебитыми людьми.

— Иджис?

В ответ — лишь порыв ветра, принесший с собой неприятный запах сырой земли и металлический душок крови.

— Иджис!

Крайт пустил пепла крупной рысью, не боясь уже того, что может выскочить на него из облака темной пыли, растворяющегося во мраке. «Это все из-за Леса Семи Владык… — билась птицей в сознании страшная мысль. — Это наверняка чертов Лес наказал нас еще на подступах!» И он не успел проехать даже половины краткого пути, как из грязной стонущей завесы точно призрак вылетел маленький всадник на игреневой кобыле. Слившийся с лошадью маг был настолько перепачкан кровью и землей, что походил на настоящего демона, сверкая в ночи коньячными глазами.

— Шевелись! — рявкнул он, подгоняя Княжну и заставляя ее делать невозможное — нестись галопом и дальше. — Держись меня и не останавливайся!

И Файрхаль послушался. Моментально развернув хрипящего коня, он рванул следом, поднимая в воздух пыль, а стоны преследователей и их крики еще долго звучали в сознании, хотя уже давно остались позади и слились с монотонными завываниями вольного ветра. Через несколько минут бешеного темпа, выжавшего последние силы из лошадей, они перешли на крупную рысь, приближаясь к возвышающемуся до самого неба Лесу Семи Владык. Было видно, что старший маг уже едва держится верхом, что каждое движение заставляет его слабое тело кричать от боли, однако он не проронил ни единого звука, а только двигался вперед. За пару мгновений вся рассудительность, весь холод и безразличие, занудство покинули писаря, уступив место кому-то, кто на тихушника совсем не походил. Все отчетливее верилось Крайту, что его напарник, этот маленький, хрупкий и скучный молодой мужчина со смешной бородкой, гораздо сильнее и опаснее, чем казалось. Верилось ему также, что после пережитого Ардэшар еще долго будет приходить в себя. Однако, и он в этом не сомневался, прежде всего им предстоит не самый приятный разговор. Ноющее ощущение вины перед соратником начинало закрадываться в сердце провинившегося шабашника и повесы.

Лошади перешли на спокойный шаг.

Иджис чувствовал, что вот-вот свалится с седла, но поблажек себе не давал, лишь крепче сжимая поводья и припадая на мокрую шею покладистой Княжны. На удивление молчал и Файрхаль, обычно не затыкающийся ни на минуту. Теперь он в напряжении плелся сзади, постоянно оборачиваясь по сторонам на малейший шорох, нарастающий по мере приближения к заколдованному древнему Лесу.

Наконец они вошли в густоту вековых деревьев. Им приходилось ехать друг за другом по узкой дорожке, протискиваясь между громадными стенами, царапающими верхушкой ночной небосвод. Кони боялись, прижимали в страхе уши и зачастую начинали топтаться на месте, прежде чем продолжить путь во мраке, едва разбавляемом мягкой магией юноши. Вековые кроны тревожно поскрипывали, изредка охал меж стволами чужой ветер, а в остальном — мертвая тишина. Лишь редкие звуки леса и тихие всхрапы лошадей. За все то время, что молодые странники ушли от преследователей, не было сказано ни единого слова. Неприятное молчание стеной разделяло их, усиливая былое недоверие и всяческие подозрения. У них были причины осторожничать по отношению друг к другу.

— Может, скажешь, что происходит? — осмелился произнести Крайт, всматриваясь в ссутуленную спину напарника.

— Мы почти добрались, — спокойным, но крайне уставшим голосом отозвался маг. — Поверь, это я должен задать тебе этот любопытный вопрос.

Желание говорить отпало моментально. Не появилось оно, к слову, и тогда, когда Иджис, так и не нащупав ногой опоры, бессильно скатился с кобылы в выцветшую хвою. Тихо простонав, маг кое-как поднялся и принялся распрягать Княжну, позвякивая бляшками. Не без усилий. Юноша молчал, стараясь не смотреть на напарника. Огоньки, порхающие голубыми бабочками во мраке, детища его красивой магии, якобы привлекали взор больше, нежели невысокий маг.

Не зная, что сказать, Файрхаль последовал примеру молодого мужчины. Не отважившись на слова (он и сам не понимал, почему совесть столь отчаянно давила на него), принялся освобождать верного Пепла от тяжести амуниции, однако и это не позволило надолго отсрочить не самую душевную беседу. А Иджис и не торопился. Он, явно никуда не спеша, медленно прошелся между деревьями, чтобы вскоре набросать целую кучку веток и опавших шишек, что занялись живым пламенем. Потом же, сохраняя молчание, старший маг растянулся у разгоревшегося костра, и рыжие блики огня заиграли в его невозмутимых карих глазах, похожих в этом горячем свете на два горящих камня гиацинта.

Юноша нашел в себе силы сесть рядом. Огонь, танцующий внутри гигантской клетки могучего Леса Семи Владык, не мог скрыть чернильных припухших синяков на лице молодого мужчины. Не скрывал он кровоподтеков под длинным носом и рассеченной губы. Лошади устало стояли на месте, как вкопанные. Они тяжело понурили косматые головы.

— И много их? — тихо спросил Иджис бесцветным голосом.

— Много «кого»? — не совсем понял парень, полуобернувшись. В его растрепанных льняных волосах путалась хвоя. От перенапряжения и использования магии странные, золотистые, словно у кошки, глаза покраснели.

— Тех, кто придет по твою душу, Крайт, — выдохнул напарник. — Во что ты ввязался, во что такое ты вляпался, что нас чуть не пришили вооруженные до зубов наемники, гнавшие за нами аж от Арул-Тэшар`а?

— Это долгая история.

— Так просвети меня. Благо, у нас в запасе есть время.

— Я должен извиниться, Иджис, — не выдержал парень. — Тебя едва не убили, пока допрашивали, ты так пострадал и…

— Почему они шли за тобой все это время? — перебил его старший маг.

Крайт поджал от досады губы. Мысленно выругался. Сел удобнее, ближе к напарнику, и рассказал. Рассказал так, как оно было.

— Всем нужно на что-то жить, — кисло улыбнулся он. — Что поделать, дружище, я очень не люблю отказывать себе в удовольствиях.

========== Глава девятая: «Крайт приоткрывает завесу тайны и делает необдуманный шаг» ==========

— Всем нужно на что-то жить, — кисло улыбнулся юноша. — Что поделать, дружище, я очень не люблю отказывать себе в удовольствиях.

Огонь трещал под небом, окрашенным в траурные цвета глубокой ночи. Трещал так, словно не было той погони и допроса, расчудесной магии и сумасшедшего галопа по безлюдному тракту. Пламени было все равно. Абсолютно безразлично на людские переживания. И ровно таким же образом безучастным оставался Лес, нудно поскрипывающий бессмертными кронами.

— Понимаешь ли, Иджис, по прибытии в Арул-Тэшар первое время я действительно был осторожен. Я следил за своим языком и обходил стороной игорные дома и бордели, таверны и все то, где обычно чистят карманы и бьют благочестивым господам их благочестивые физиономии. Но разве ж надолго кого-то хватит…

Старший маг предпочел едким замечаниям внимательное молчание и холодный взгляд темных глаз. Он, внимая исповеди под ночным небом, мягко колдовал, пытаясь унять горящую во всем теле боль. Боль, отчаянно сопротивляясь, распускалась на коже фиолетовыми пятнами, как распускались по весне в болотах ирисы. И в этом таилась какая-то извращенная красота.

— А там партия за партией, монетка за монеткой — все в карман. Везло мне прямо-таки дьявольски! — ухмыльнулся парень, блаженно прикрывая глаза, похожие на драконьи — золотые в свете костра. — Я ведь никогда в жизни столько денег в руках не держал. Фантастика! Иджис, это было целое состояние, которое я каким-то чудом отмыл у напыщенных богатеев, заплывшим жиром и высокомерием иже с ним! Думал, еще разок! Еще один разок — и я непременно получу еще больше! Да черта с два!

Крайт неожиданно хлопнул в ладоши — звучно и резко, отчего старший маг едва ли не подскочил на месте. Хлопок эхом прозвенел в воздухе и растворился во тьме. Юноша глупо захихикал, бросил взгляд на напарника, насупившего брови.

— Не нужно быть таким начитанным, как ты, чтобы понять — я продул все и сразу. И вот тогда и начались мои приключения. Понимаешь, дорогой друг, я не ушел в минус. Я вернулся к прежнему, но никак не желал мириться с такой сучьей участью, а потому, устроив сцену, под шумок сгреб добрую суммишку. Это был вечер перед твоим прибытием. Ох и играли тогда мои нервы!

Иджис деликатно молчал, понимая, что его нравоучения нужны сейчас Файрхалю, как коту пятая лапа. Его дело — выслушать и понять, за что пострадали его бока и лицо, раскрашенное в бордово-сиреневый. Его дело — понять, за что он, ненавидя насилие, перекалечил преследователей. О, Светозарная, да хоть бы они вообще остались живы!

— Тогда я был уверен, что мой фортель прошляпили. Что ничегошеньки не заметили и не заметят — ужрались вином, как свиньи! Я был уверен, мать его! И проиграл раньше, чем сам то смог предположить. Разочарованным в жизни игроком я поплелся пить дальше. Разумеется, в компании парочки-тройки обнаженных тел. Не пропадать же мастерски украденным деньгам?

Крайт выдержал паузу, нагло рассматривая ничего не подозревающего соратника. Тот слушал со всем вниманием, умел слушать, даже если не хотел этого, но был крайне сосредоточен на исцелении многострадальных боков. И юноша пользовался этим, рассматривая напряженное побитое лицо того, кто спас его шкуру за просто так.

— Вся шутка в том, что я к тому времени и сам порядком напился. Словом, посеял я по пути деньги. Представляю морду того урода-калеки, что утром нашел мой мешочек! Мой славный мешочек… И тут я, понимая, что черта с два поверну назад, решил мухлевать дальше. До тех пор, пока вообще мухлюется. Угадай, что я сделал?

Ардэшар не отреагировал. Ухом не повел, взгляда не поднял, но мысленно послал юношу подальше со своими риторическими вопросами и вообще со всей этой историей, пропахшей вином и чужими нагими телами. Все это — приправленное крепкой смесью вони противозаконности.

— Я наколдовал из осколка стекла фальшивый бриллиант. Здоровый такой, с орех. Красивый — ну заглядишься! Вот и в борделе засмотрелись. И очень кстати, потому что алкоголь вместе с дичайшим разочарованием выдавали такие комбинации, что я готов был отыметь любое нечто, кое было относительно живым и теплым. А что потом? А потом, мой дорогой Иджис, еще веселее!

Казалось, даже равнодушным ко всему лошадям вдруг стала интересна эта история, и они, замерев сильными корпусами, повернули головы в сторону дрожащего костра. Маг разминал ушибленное колено, ритмично массируя его подсвеченными целительной магией руками. И откуда только у него столько сил? У него, этого слабого и хрупкого на вид человечишки?

— Только я успел войти во вкус, только мне, почти протрезвевшему, принесли вино, как какая-то криворукая бестолочь, оказывается, разбила мой бриллиантище! Подумать только! Стоило мне оплатить услуги этого славного заведеньица, как нерадивая девка своими ручонками уничтожила плод моего чародейского искусства! Одним лишь ударом о мраморный пол! Ну и тут я отхватил…

Крайт усмехнулся и отбросил на спину распущенные льняные волосы, в коих запутались матово-зеленые душистые хвоинки. Несмотря на то, что юноша пожирал глазами мага уже некоторое время, тот так и не наградил его взглядом, чрезмерно занятый слушанием и исцелением собственных побоев, щедро украшающих слабое тело. Файрхаль фыркнул и соизволил окончить рассказ. Ловить взгляд этого зануды — бесцельно тратить собственное время и силы.

— Когда в комнату вломились, мне едва хватило мрачноватого умишки, чтобы тут же вскочить и нацепить первое, что попалось под руку. Я еле успел прихватить оружие и кафтан! Знать бы тебе, сколько нынче стоят богатые ткани и первоклассный мех! А потом я все же оступился. Не знаю… может, в силу одурманенного ласками тела или же потому, что не протрезвел окончательно, но меня схватили, как паршивую псину, и вышвырнули на улицу — растрепанного и полураздетого. Еще и железкой чуть святое не оттяпали. Дальше ты все знаешь. Наверное, хозяин «Королевских ночей» не забыл обиду и послал за мной своих быков. С ними — тех, кто просек трюк в игорном доме. Такова моя занимательная история, дружище.

Юноша вдруг притих и пристыженно опустил взгляд. Нет, совесть у него, определенно, все же имелась, и он поджал от досады губы, осознав в полной мере, что из-за него и только него ни в чем не повинный писарь зализывал горящие огнем раны. У него был разбит нос и рассечена губа, синяки цвели фиолетовым по всему телу, вдобавок от магического перенапряжения болела голова и тряслись руки. А парень отделался легким испугом. А парень не знал, как искупить свою вину.

— Ты… убил их? — едва слышно спросил Крайт, сидя совсем близко к нелюдимому напарнику, черты лица которого вдруг стали жестче и строже.

— Не смог бы, — отстраненно произнес старший маг. — Я отправился в путь не для того, чтобы кого-то убивать. Я лишь хочу спасти жизни.

— Не думал, что ты способен на такое.

— Я тоже.

И поляну накрыла глухая тишина. Лошади чутко дремали, понурив умные головы к земле, огонь чуть слышно гудел и потрескивал, и даже Лес, этот неспящий Лес Семи Владык смолк. Вдруг перестал скрипеть вековыми кронами и, кажется, ненадолго ушел в себя, закрыв глаза на присутствие в своих чертогах незваных гостей.

Между ними не было ничего общего, кроме единой цели. Они были непохожи, непохожи, как день и ночь — светлый юноша и угрюмый мужчина, борющийся с самим собой в этом невыносимо трудном для него пути. Однако светлый юноша, чувствуя вину, жажду хотя бы мизерного искупления, не узнавая самого себя, сделал шаг вперед. Ему никогда не претило бросить нуждающихся в беде и сбежать, сделав вид, что все замечательно. О, сколько раз он так поступал! Ему не трудно было улизнуть из постели до того, как объект мимолетной ночной интрижки проснется. И он делал это даже чаще. И уж тем более неизменно Крайт уходил от ответственности с совершенно чистой душой и спокойными мыслями. А сейчас не смог. Не смог — и все тут, ведь эти самые мысли копошились в черепной коробке, словно выводок крысят возился у брюха потрепанной в боях за выживание матери.

Файрхаль, ничего не сказав, дохнул на сложенные лодочкой ладони, и те вдруг засветились мягким, бархатным голубоватым цветом, словно распустились под солнцем нежные гиацинты. Он умел исцелять. Не с тем мастерством, что его напарник, но умел. И потому рука, прикоснувшаяся к замершему, словно статуя, Иджису, источала приятное тепло, унимающее боль в ребрах.

— Я вполне справляюсь, — прозвучал в тишине бесцветный голос старшего мага, пальцы которого уже дрожали от усталости и перенапряжения. Юноша сделал вид, что не замечает этого. Понимал, что в таком случае его напарник доведет себя до полного изнеможения, доказывая свое якобы стабильное состояние.

— Ты бы прилег. Час не ранний. Не беспокойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Прими в знак моей признательности и, если сможешь, извини за то, что тебе пришлось из-за меня пережить.

И на удивление Иджис послушался. Маг был и вправду страшно измотан, и в голове отбойным молотком стучали десятки пугающих мыслей. Он едва не убил живых людей, у которых, возможно, есть дети и жены, матери и друзья. Он едва не погиб сам, сохраняя молчание относительно всего связанного с этим несносным мальчишкой, ум которого так же скуден, как и шансы на то, что Черная Звезда попадет в их руки. Лежать на мягком плаще у жаркого костра было приятнее, нежели сидеть на жестком бревне, напрягая каждую мышцу слабого тела. Оказалось, и магия Крайта была на редкость притягательна и нежна: тепло чародейских рук исцеляло болезненные ушибы и ссадины. Фиолетовые облака синяков млели и таяли, как лед под весенним солнцем. Эти нужные, спокойные и непринужденные касания не вызывали смущения. Это было данностью. Тихой реальностью под роскошным черным бархатом ночного неба.

— Можно тебя спросить? — прозвучал тихий голос юноши, занятого боком мага.

— Ты ведь все равно спросишь, даже если я запрещу, — устало выдохнул Иджис, отдавая должное расчудесным чарам, унимающим боль.

— Почему ты не сказал им, что знаешь меня? Почему молчал?

Ардэшар кисло улыбнулся одним лишь уголком губ. Ему было смешно. Другой бы не смеялся, однако ему хотелось. Он отличался от многих. Он жил по другим правилам. Иная у него почиталась истина.

— Вряд ли ты оценишь мои моральные установки, Крайт, — медленно проговорил он, — но я не посмел бы проронить хоть слово о том, что ты, кто ты и где ты. Помимо нравственности и ответственности я обладаю еще одной немаловажной вещью. Памятью называют. И я отчетливо помню, как мы кровью скрепили наше товарищество. Если же такой расклад кажется тебе недостаточно убедительным, то выдам еще одну причину. Причину, в которую ты, человек, живущий выгодой, поверишь. Я прекрасно понимаю, что в одиночку не пройду и пары миль. И уж тем более для меня непрозрачно то, что один я никогда в жизни не дойду до Звезды. Вот тебе мои простые истины. Какой из них верить — твой выбор. Хотя мне, если честно, уже без разницы.

Тишина надолго поглотила ночную поляну. Иджис не хотел говорить и сейчас наслаждался полуночной глушью и жаром костра, переплетающимся с теплом рук молодого чародея. Приятное покалывание бежало по телу от действия чар, ушибы и ссадины горели, а рассеченная губа пощипывала, стягиваясь в розовую полосу. На этот раз услужливый писарь поддался внутреннему эгоизму и стал брать то, что взять возможно. Дни, проведенные в большом мире, где жил плут Крайт и бездомные, борющиеся за кусок хлеба, даже час существования на бренной земле, где убивали и насиловали, где охотились за головами, издевались и бросали трупы сородичей в горы мусора, показали, что он был слишком идеальным. Идеальным настолько, что просто не вписывался в понятия этого прогнившего мира, от которого успел безбожно отстать, ютясь в изолированной от внешних бесчинств комнатке. В месте, где гнались за наживой и счастьем личным, он был белой вороной. А как известно, все то, что к жизни не приспособлено, в скором времени погибает за ненадобностью. Вот и решил маг приспособиться, пока не поздно. В любом случае, пытался сделать это, в тайне от всех ушей и глаз человеческих тоскуя по дому, заваленному книжками и пропахшему старой бумагой.

И где его перепачканные чернилами руки? Где тот раздражающий скрип пера по сухому пергаменту?

Бесследно исчез и сменился скрипом тысячелетних крон. Да и руки подозрительно отдавали металлическим запахом собственной крови… Хотелось есть, лежать в горячей воде и думать о том, как много письменной работы принесет следующий день и как много чернил прольется на мешковатую рубаху.

Иджис даже не заметил того, как, расслабившись и отдавшись приятным ощущениям, прикрыл глаза, чувствуя веками огненные пляски под куполом глухой ночи. Ощущать магическое тепло было несравнимо чудесно, учитывая пережитый кошмар. Ему явно не хотелось думать о том, что случилось с преследователями, и живы ли они вообще после разрушительной магии того, кто, вопреки расхожему мнению наставников, на сражение был способен. При определенных обстоятельствах…

Маг едва ли не провалился в сон, как немую идиллию, не нарушаемую даже храпом уставших коней, разорвал мягкий голос Крайта.

— Твоя жертвенность прекрасна и все такое прочее, — произнес он без намека на сарказм, — но скажи мне, дружище, чем я могу отблагодарить тебя?

— Я буду счастлив, если замолчишь и позволишь мне поспать несколько часов, — беззлобно ответил Ардэшар, вновь закрывая глаза и пытаясь абстрагироваться. Тепло так приятно согревало ноющее от боли тело!

Рука юноши, и маг не ожидал этого, накрыла его шею. Накрыла легко и непринужденно, будто бы это было частью исцеления. Однако Иджис был не настолько глуп. Мурашки, пробежавшие по спине, подсказывали, что что-то идет несколько иначе. Он не подскочил на месте, не смахнул кисть, не повысил голоса. Уповая на то, что его странная мысль — ошибка, осмелился подать голос.

— С моей шеей все в порядке, Крайт, — произнес он так спокойно и серо, будто и вправду хотел это сказать. — Не трать магию почем зря. До магистра, разбрасывающегося силой без последствий, тебе, как вижу, далеко.

— А кто сказал, что это чары? — улыбнувшись, спросил юноша, наклоняясь к лицу напарника.

Это было первой и последней каплей. Каплей, достаточной для того, чтобы озерцо терпения наивного Ардэшара переполнилось. Он, вспыхнув не хуже костра, рывком поднялся, с отвращением сбрасывая ладонь парня. Какие-то сверхсилы подняли его на ноги в считанные мгновения. В его сердце бушевало пламя стыда, смущения и злости. Дикой злости на Крайта и самого себя. За слабину. За неопытность. За глупость, безбожную глупость нелепого подростка в двадцать шесть лет.

— Не прикасайся ко мне! — прошипел Иджис, подрагивая от ярости. — Если ты считаешь, что такими отвратительными способами добьешься моей благодарности, то глубоко заблуждаешься!

— Просто мне показалось…

— Свои догадки оставь при себе.

Файрхаль смолк с чувством, будто его окатили ледяной водой. Он и не помнил, чтобы хоть одна живая душа отказывалась от его тела. Неужели он столь омерзителен собственному напарнику, к которому относился лучше, чем ко многим из бесчисленных знакомых? Вот где таилась истинная магия. Магия, которую не могла объяснить ни наука, ни воображение.

«Только не это, — подумалось парню. — Только не говорите мне, что он невинен, как монах!».

Однако возможности спросить, так ли это, у Крайта не было еще долгое время. Ведь за полторы недели последующего общения они не обменялись ни единой фразой, что была бы сложнее, чем «вставай», «шевелись» и «твоя очередь идти за хворостом». В остальном — лишь напряженное молчание и невыносимо скучная дорога к городу Ириин.

К городу, в котором случилось больше, чем должно было произойти…

Комментарий к Глава девятая: «Крайт приоткрывает завесу тайны и делает необдуманный шаг»

Бета все еще занят, так что главу сливаю без его редакции. Все тумаки за ошибки/очепятки принимаются на мой счет)

Процесс идет хорошо, с главами тянуть не буду.

========== Глава десятая: «Рождение» ==========

Он не разговаривал с ним. Не смотрел в его сторону и так по-детски избегал контакта, словно пятнадцатилетка из храмовой школы шарахалась от прыщавого мальчишки, с которым еще вчера украдкой целовалась за оградой. Иджис не реагировал на обращения, мелкие просьбы, осторожные шутки касательно тех, кто лениво проползал по тракту. Он (Боги милостивые!) даже не ворчал себе под нос с прежним недовольством. Старший маг отчаянно делал вид, что до глубины души оскорблен ночным казусом, а на деле сгорал от стыда, от чудовищного, всепоглощающего, дикого стыда, жрущего благородное собственное «Я». И рвался на части он оттого, что, несмотря на блестяще разыгранную комедию, достойную лучших актеров, никакого омерзения по отношению к Крайту не испытывал. И еще бы! Ведь руки Крайта были ему приятны. Приятны настолько, что аморальность этого наслаждения заставляла Иджиса сходить с ума.

Вот он — двадцатилетний мальчишка на статном жеребце, насвистывающий веселую мелодию и покачивающийся в седле в такт спокойного шага Пепла. Изумительный хвост льняных волос, чистая белая кожа, аккуратное телосложение и блестящие золотисто-медовые глаза. Приятный голос и неистощимая харизма, саркастический, меткий юмор и полная бесшабашность. Бесшабашность, из-за которой ребра Ардэшара болели до сих пор, а синяки на теле оканчивали период цветения, тускнея от чернильно-фиолетового к тошнотворному желто-зеленому. И ведь какие жертвы, о, Светозарная! Какие страдания! И ради кого? Ради сопляка-авантюриста, у которого, по-видимому, уж слишком глубоко лежит душа к борделям, вину и карточным играм.

Тяжелые удары, такая невыносимая боль, унижения и оскорбления — страшно вспомнить! А в ответ — «благодарность». Виноватые взгляды, поджатые губы и многократное «прости», сменившееся заурядным целительством паршивенького третьего сорта. Однако ох уж эти руки… руки, которые касались его! Ведь он забыл, забыл даже прикосновения тетки к нему — тогда еще совсем ребенку, извечно обделенному лаской и любовью.

Да, наверное, стоило закрыть глаза на клятвы и обещания, списать предательский поступок на страх и невменяемость. В одно мгновение можно было сбежать, сдать мальчишку воинам и отречься от воображаемых ценностей, морали и нравственности. Все так просто: пара слов — и Крайт получает по заслугам, а Иджис припеваючи живет на краю мира от ответственности подальше. Стоит только перебороть себя и сбежать от Звезды. Но не любил этот с виду тихий и робкий маг легких путей, не искал их на жизненном тракте, не стремился к простоте: даже будучи тихим и слабым держался и боролся так, что присвистывали матерые чародеи.

Однако, несмотря и на то, что Ардэшар любил сложности, проблема, нарисовавшаяся ночью с неожиданностью летнего снега, сбила его с ног и повалила на землю — лицом в грязь стыда и отвращения к самому себе. У него не было опыта в подобных вещах, но недвусмысленность касаний он понимал так же отчетливо, как и то, что сейчас их молчаливый путь вел к Ириину. О, Светозарная! Как ему вдруг стало смешно! Как ему хотелось истерически заливаться смехом, ведь еще пару лет назад он был свято убежден, что нет ничего труднее и безвыходнее, чем онейромантия! * И если упорная зубрежка, ночи в библиотеке и стабильный недосып все же позволили ему овладеть неподдающейся дисциплиной, то даже самые богатые столичные библиотеки со всем их многообразием книг не могли дать ответа на один простой вопрос: «что делать дальше?» Он мог контролировать ситуацию и находить выход, если дело касалось науки и работы. Он замирал в ступоре, когда лицом к лицу столкнулся с чувствами.

Нет, это была не любовь с первого взгляда. Это даже нельзя назвать словом «нравится». Это всего лишь странная реакция на нечто новое и ранее неизведанное. Ошибка! Только и всего!

«О, Светозарная, направь меня на истинный путь и даруй разуму моему свет, чистоту и истину, ибо сын твой увяз в каком-то невиданном дерьме по уши», — горько подумал Иджис, всматриваясь в пустынный горизонт. А Крайт непринужденно свистел и покачивался в седле, прищуривая от яркого солнца искрящиеся червонным золотом глаза. А Крайт и думать не думал о произошедшем или же делал вид, что это его нисколько не заботило, ведь созерцание заурядных окрестностей — дело куда более важное, чем напряженные размышления о странностях поведения скучного зануды.

К слову, путь был тем решением, которое изначально отнюдь не входило в привычные их планы. Напарники давно договорились о том, что по возможности сократят время путешествия к Звезде, прогнав как можно скорее через Лес Семи Владык, да только хвост в виде наемников планы те здорово попортил и отнял колоссальные силы. У Иджиса не было желания бессмысленно отдавать жизнь в борьбе с каким-нибудь чудовищем из лесных чертогов. Он решительно настроился сложить голову за Звезду, и этот настрой, видимо, почувствовал даже мальчишка, вдруг сам предложивший вернуться из угодий Семи Владык и на пару дней заскочить проездом в Ириин. «Думай по этому поводу что хочешь, дорогой мой друг, — улыбнулся он в предрассветный час, седлая Пепла, — а я настаиваю на поездке в город. Мое умение слушать, видеть и бесшумно ходить не раз спасало мою шкуру. Клянусь портками старого короля: ночь в городе — и я узнаю больше, чем ты за годы, просиженные за книжками. Думается мне, чума уже стала для кого-то выгодной. Скоро за наши с тобой головы назначат такие деньги, что слюной захлебнешься! Конкуренцию, как поговаривала моя знакомая достопочтенная сутенерша, надобно устранять до того, как она вцепится тебе в глотку бешеной псиной. А такие леди, как она, поверь, в подобных вещах на редкость искренни».

Старший маг промолчал, но и особых сопротивлений не выразил. Лишь смерил лесную тропу, ведущую на большак, скептическим холодным взглядом и влез в седло, сквозь зубы постанывая от отголосков боли в теле. А что, пусть будет Ириин. Любое движение вперед порядком лучше, чем бессмысленный риск и просиживание штанов. И они вышли на пустынный тракт еще до того, как над горизонтом поднялось по-весеннему раннее и приветливое солнышко, чтобы добраться на место уже к вечеру этого же дня. Иджис понятия не имел о том, как им могут помочь смутные способности мальчишки бесшумно ходить и внимательно слушать. Признаться, он вообще не хотел этого знать, уже предчувствуя неладное.

А потом — путь. Нудный и скучный путь в абсолютном молчании, кое давило многотонным валуном на плечи. Раньше они коротали дорогу, разговаривая на совершенно бесполезные темы весь день напролет, а сегодня путешествие скрашивал лишь свист Крайта и его редкие попытки что-то тихонечко напеть приятным голосом. В остальном — глушь. Маг даже жалел о том, что поставил себе цель молчать и изображать до глубины души обиженного идеалиста и моралиста, коим, как ему самому казалось, он так или иначе не был — особенно после того, как покалечил преследователей, едва не сравняв их с землей.

И если Иджис, в большей степени своей реалист, был уверен, что выходки его шельмоватого друга забудутся просто и быстро, без весомых раскаяний о нелепом содеянном, то на этот раз прагматичность и объективность подвели его. Юноша, сам не понимая, почему, горел какой-то одержимой идеей загладить вину и вернуться к тем легким, ничем не обремененным отношениям, представляющим собой приятное общение, разбавленное редкими шуточками. Все те предлоги для поездки в Ириин были весомыми, бесспорно: парень знал, на что идет, знал, что хочет найти в ночной загадочности неспящего города, однако и кое-какие планы относительно напарника имел. И надеялся он, что цель оправдает средства.

Они не особо торопились. Не гнали лошадей, не срезали путь, не спешили, обгоняя на широком тракте одиноких всадников и редкие, груженые товарами повозки. Выдвинувшись в путь еще до того, как солнце показало конопатое лицо, они прибыли в город уже ранним вечером, как раз в то время, когда торгаши сворачивают лавочки, а увеселительные дома широко раскрывают двери, приветливо призывая войти. Войти и выйти с пустым кошельком, хмельной головой и фантомными прикосновениями роскошных куртизанок к расслабленному телу.

— Прежде забежим в одно местечко, — предупредил, улыбнувшись, Крайт. — Сегодня я намерен спустить уйму денег!

Вернулся он быстро. Вернулся, сияя ярче, чем золото его многочисленных сбережений, надежно хранившихся некоторое время в местном заурядном банке. «Деньги, — любил говорить юноша, — открывают любые двери. И не верь тем умникам, что твердят обратное. Ошибаются! Ибо даже на царские ворота найдется свой мешок золота!» А Иджис и не возражал сильно. Он, прожив двадцать шесть лет, прекрасно понимал, что в их век только деньги творили чудеса, отодвигая на задний план способности, харизму и разум. Что и говорить — не нужно ломать голову, чтобы придумать тому подтверждение. Стоит лишь вспомнить, как Ноэль, мальчишка из его родной школы, поступил на обучение, будучи абсолютно неспособным к чему-то более сложному, чем дешевые магические фокусы, превращающие масло в сыр. Светозарная, ведь за него вступительные экзамены сдала кругленькая сумма и пара породистых коней, преподнесенных «в дар» хозяину школы!

Тем временем Крайт уже петлял по улицам, держа Пепла под уздцы. Зачем ему понадобился путь через многочисленные подворотни, Ардэшар не понимал, однако шел следом, не имея особых соображений по поводу того, как ненавязчиво избежать общества распутного мальчишки-повесы и где провести одинокий холостяцкий вечер в тишине, спокойствии и без необходимости спасать собственную шкуру исключительно варварскими методами. Он брел позади, равнодушно рассматривая тонущие в сгущающихся сумерках окрестности, и потихоньку остывал. Понемногу, мало-помалу, но он успокаивался и все отчетливее понимал тот факт, что прикосновения Крайта, пусть даже столь явные, не таили в себе никакого злого умысла. Да, он накрыл теплыми ладонями его шею. Да, в его глазах в тот момент мелькнуло нечто такое, что заставило Иджиса буквально вспыхнуть изнутри, словно бочка пороха, в которую по случайности попала живая искра. Да. Это было так. Но и глупо полагать, что несносный мальчишка напрямую домогался. Стоило бы уже привыкнуть к его странным шуточкам и нетипичным, специфическим фортелям, которые кого хочешь могут вогнать в краску — и куртизанку, и тихую монашку, и такого вот девственника, прикосновения для которого стали чем-то новым и неизведанным.

И как бы ни хотелось молодому мужчине молчать, строя из себя глубоко обиженного, как бы ни хотелось продолжать эту бессмысленную и по меньшей мере инфантильную конфронтацию, необходимость подать голос и выдать одну-другую несчастную фразу становилась все более отчетливой. Он не понимал, куда ведет его мальчишка, и зачем им такие сложности — обходные пути и настороженные взгляды. Не понимал и того, зачем потребовалась такая внушительная сумма, когда по дороге к Черной Звезде осталась лишь пара захудалых, скромных и забытых миром деревень. И уж явно Иджис не горел желанием вляпаться в передрягу с нахальным юнцом лишь потому, что гордость не позволила вовремя осведомится о том, куда лежит путь, и какие планы выстроились на предстоящий вечер.

Город тонул в сумерках.

Цветные кошки становились серыми, и загорались в полумраке их желто-зеленые фонари ошалелых глаз-плошек, сияющих, словно колдовские огни.

Файрхаль оглядывался по сторонам и несколько напряженно сжимал в маленькой ладони потертые поводья Пепла, равнодушного к опасениям хозяина. Это казалось невероятным, но он и ухом не повел, услышав голос напарника. Словно ничего и не было — обиженных взглядов, нелепых попыток извиниться и желания молчать до скончания веков.

— Куда мы идем? — как бы между прочим спросил Иджис, хотя даже столь простая фраза далась ему со страшным боем.

— Сначала на постоялый двор. Нам с тобой не помешало бы как следует привести себя в порядок, — непринужденно улыбнулся юноша, обернувшись через плечо. — Клянусь Светозарной, еще час с немытыми волосами — и я точно сойду с ума! И тебе не помешало бы, знаешь ли. И, да. Твою симпатичную бородку я сегодня же предам бесславной смерти.

Снова этот саркастический тон и язвительность. Снова эта насмешка, притаившаяся за каждым произнесенным словом, и шельмоватый огонек в приторных глазах.

— Допустим, — фыркнул Ардэшар. — Только к чему ночной шик и лоск? Разве не отдохнуть собирались?

— Не помню ничего подобного! Сегодня гуляем, дружище! Пьем, кутим и заваливаемся в приличный бордель. Знаешь, мы с тобой вроде как собрались в скором времени умирать. А я, будучи человеком благородным, великодушным и справедливым, не позволю такой зануде, как ты, откинуться до того, как по-настоящему распробуешь прелести жизни!

И Иджис, собственно, особо спорить не стал, ибо понимал: это столь же бессмысленно, сколь тщетны попытки выбросить из головы ночь у костра и то касание.

«Нет, — прозвучало в сознании отчетливо и решительно, — не думай об этом. Выбрось из головы и забудь. Это было глупостью. Всего-навсего неприятной ошибкой. Ведь ты, Иджис Ильмар эст Силверлив Ардэшар, тот, кто умрет после жизни, в коей не было места глупостям вроде чувств. Не в этом возрасте. Не в двадцать шесть. Ты все упустил. Твоя юность ушла на дно, как перевернувшаяся в шторм лодка».

Окончательно стемнело. Слишком опасно было выпускать в ночь светящиеся чародейские огоньки — в лютовавшей чуме все еще винили колдовскую братию. Однако звезды, украшающие жемчужной россыпью дорогой бархат неба, светили достаточно ярко, чтобы различить каменную дорогу, ведущую к респектабельному постоялому двору, в котором, видимо, Крайта не знали, раз впустили без косых взглядов и желания убить за поворотом. Они, тихо войдя в стены шумного здания, были неприметны, словно две маленькие серые мышки, да только вот глазки у одной из них хитро блестели чем-то заговорщицким и интригующим. Чем-то таким, отчего у Иджиса в душе расцвело предчувствие чего-то нехорошего — скорого и неизбежного. Он надеялся, что это не так. Он молился об этом Светозарной.

Комната была маленькой и располагала лишь одной кроватью. К слову, помещеньице это являлось последним из свободных, так что жалобы по поводу неудобства автоматически отклонялись.

— Думаю, если потеснимся — поместимся, — совершенно спокойно выдал юноша, почесывая затылок. — Не хоромы, конечно, но на ночь сойдет. Ты не против, надеюсь? Религия не запрещает с мужиками в одной постели спать? Вот и славненько, потому как я не кусаюсь, а предаваться сновидениям на грязном и жестком полу я не пожелал бы даже тем головорезам, что гнались за нами.

У Ардэшара дернулась щека и сжались в напряженную полоску губы. От упоминания о том, что от его рук пострадали люди, ему стало тошно. Крайт это заметил и опустил маленькую ладонь на спину напарника, виновато опуская взгляд в тот самый грязный пол.

— Прости, — произнес он тихо и несколько пристыженно. — Я не хотел напоминать. По правде говоря, я действительно не представляю, как загладить перед тобой вину, Иджис. Так что сегодня за все плачу я. Угощу тебя отличным вином и той замечательной телятиной, что подают здесь. К тому же, в мои планы входило спеть пару песен для местных «ценителей». Женщинам по вкусу мое бренчание на струнах, может, и ты оценишь. Просто расслабься, друг. У нас будет время, чтобы, как и полагается, скучно и нерезультативно спать ночью.

— Но…

— Ты только разок попробуй, — широко улыбнулся юноша, прищуривая глаза, словно хитрющий кот. — А к утру скажешь мне, понравилось или нет. Я ведь не принуждаю тебя любить мою жизнь. А теперь давай поторапливаться. Желание сбрить к чертям твою козлиную бородку еще не покинуло мою душеньку!

Молодой мужчина, вздохнув, лишь проводил этот удаляющийся светловолосый ураган и в последний раз почесал жесткую темную щетину, едва ли украшающую его лицо. Музыка, трактир, вино и телятина. Сомнительные планы и настораживающее молчание Крайта по поводу его собственной осмотрительности в тех переходах и закоулках.

— Что же, — тихо прошептал он, доставая из дорожных вьюков бритву, отражающую пламя свечи, — в конце концов, мы и вправду скоро умрем… Добро, друг. Я попробую.

И Иджис, тот самый Иджис, похожий на живого человека, а не на скучного книжного червя и невыносимого зануду, выбрался из тяжести оков, висящих мертвым грузом на плечах уже более двадцати шести лет.

Комментарий к Глава десятая: «Рождение»

Онейромантия - иначе говоря, толкование снов.

Примечания его Сиятельства Аффтора:

Главу сливаю без правок незаменимой, но отсутствующей на некоторое время беты. Надеюсь, шероховатости в тексте действительно встречаются по минимуму.

Что же, скоро довольно статичные главы кончатся и пойдет хардкор, почти “экшон”, полный сюрпрайзов, слезок и огня. На данный момент прописано аж 20 глав, и я стремительно скачу к завершению очередного эпика, уже думая, что бы написать дальше и как бы ухитриться совмещать фикрайтерство с универом х)

========== Глава одиннадцатая: «То ли песни, то ли вино…» ==========

Иджис с трудом узнавал того мужчину, что смотрел на него из начищенного зеркала, парящего в душном воздухе по воле дара магического. Еще бы! Ведь в последний раз он видел себя столь щегольски одетым только, пожалуй, в день выпуска из чародейской школы. Тогда его дядя Хадис, упершись бараном на идее дорогих шмоток, силой заставил его изменить привычке казаться серой мышкой. Пощипывал от бритья подбородок и щеки, непривычен был на талии тугой кожаный ремень, странные чувства вызывала обтягивающая стройное ломаное тело ткань. Здесь распоряжался Крайт, великодушно взявший на себя бремя возвращения напарника к жизни. Ибо именно мальчишка с боем уговорил его надеть «это».

Собственно, «этим» были низкие черные сапоги, украшенные оббитым железом каблуком; дымчатый, расшитый белыми цветами кафтан длиною до колен, надетый поверх льняной рубашки; однотонные черные штаны, обтягивающие ноги, словно вторая кожа, и вдобавок столь непривычные пальцам золотые кольца. Его каштановые волосы с проблеском ржавчины обрамляли болезненно-бледное лицо, заметно похорошевшее без той дурацкой козлиной бородки. Он и вправду был весьма неплох. Разве что на свои неполные двадцать семь тянул едва ли.

— Ты бы сделал лицо попроще, — хихикнул вошедший в комнату Крайт, раздетый до пояса. — Выглядишь, как некромант, право слово! Я ведь видел этих ребят, точно с такими же минами ходят. Того и гляди — проклятье нашлешь до пятого колена!

— Я похож на театральщика? — фыркнул старший маг, скашивая взгляд на хитрющие глаза юного плута.

— Если только на третьесортного, — мягко улыбнулся юноша, подпоясываясь.

Улицы к тому времени накрыла тихая звездная ночь, просто созданная для чего-то прекрасного и утонченного. Однако, по мнению юного чародея, ни одна поздняя пора, уж тем более столь живописная и поэтичная, не может обойтись без терпкого и будоражащего сознание привкуса авантюр. Иначе в чем вообще есть смысл всей этой затеи? О, он планировал отнюдь не только бренчать на лютне, пить вино и шататься по борделям! Его страшно интересовало, что же за новости перетирает нынче местная аристократия и как отзывается о бушующей чуме, пока, вроде, не добравшейся до этого чудесного города.

— А тебе не кажется, что для такого места мы как-то слишком уж принарядились? — поднял бровь Иджис.

Крайт глупо улыбнулся, даже волосы прочесывать перестал. Встретившись с серьезным взглядом напарника, и вовсе рассмеялся, откровенно издеваясь над простотой друга. Желание прибить щёголя все отчетливее одолевало старшего чародея, сложившего на груди руки. «Чертов идиот, — скрипел зубами он, едва сдерживаясь, чтобы не опуститься до сказанных вслух оскорблений. — Чертов показушник!»

— Чудак ты! Неужели в твою просветленную голову не пришла та простая истина, что в такой дыре, как «Козья ножка» и не пахнет дорогими винами? Я не настолько глуп, как тебе кажется, дорогой дружочек. Думаешь, я просто так пропадал больше часа? Поверь, я успел не только искупаться и привести себя в порядок.

Парень, хитро ухмыльнувшись, сделал пару шагов к кровати и подхватил дорожную сумку, забитую ненужным, как думалось молодому мужчине, хламом. Порывшись внутри, он все же вытащил искомое: пару кусков слабо гнущейся проволоки и веревку длиной в футов десять — не меньше. Иджис терял суть вещей. Непонимающе смотрел на полураздетого юнца, что складывал тонкие кусочки металла за голенище сапога, предварительно согнув их в причудливые формы.

— И что ты задумал? Зачем тебе это железо? И, прости, на кой ляд тебе этот канат? Повеситься решил?

— Не пытайся шутить, у тебя не очень получается, — улыбнулся Крайт, несколько высокомерно оскалившись. — С помощью веревки спустимся, нет нужды в том, чтобы нас, разодетых, видели в «Ножке» в этот час. А проволока, поверь моему опыту и мастерству взломщика, откроет при надобности любые двери.

— Но это преступление! — вспыхнул Ардэшар. — Как можно вторгаться в чьи-то комнаты? Почему нельзя по-человечески выйти через дверь? Объяснись!

Юноша не выдержал. Устало закатив глаза, он неслышно прошагал по тесной комнатке и остановился лишь в нескольких дюймах от разбушевавшегося напарника, чем только усугубил ситуацию. Сердце старшего чародея пропустило удар и предательски забилось быстрее, а впалые щеки порозовели. Он отчаянно пытался скрыть неконтролируемую реакцию, однако это, видимо, было ненужно: Файрхаль, казалось, ничего не замечал, со странным интересом всматриваясь в карие глаза, потерявшие спокойствие. Ночной авантюрист взял его за руку и попытку освободиться остановил, дернув напарника еще ближе к себе. Он был непривычно серьезен и взвинчен. Его было не узнать.

— Слушай, паникёр, кончай гнуть свое. Ты все еще хочешь забрать эту чертову Звезду?

— Ты сомневаешься? — неуверенно спросил Ардэшар.

— И вполне обоснованно. Пойми уже, Иджис, иногда меня жизненно необходимо слушать. Ты всего лишь писарь, хоть и до безобразия образованный, а я не первый год шарю по чужим комнатам и строю из себя «золотого» мальчика. Я знаю, что делаю, и сегодня мы с тобой, тихонько спустившись вниз, сядем на подготовленных мной лошадей и двинем в самый дорогой трактир Ириина. Ты, мой дорогой, будешь с умным видом тянуть вино в компании влиятельных господ и, развесив ушки, слушать сквозь мой вой под лютню то, о чем судачат местные аристократы. Потом, когда слушатели порядком поднаберутся, я пожалуюсь на головную боль и поднимусь наверх, чтобы разведать еще пару вещей. В частности, благодаря моим стараниям мы с тобой будем знать, сколько еще головорезов, заинтересованных в нашей смерти, дышат нам в затылок. Пока тебе понятно?

Ардэшар кивнул и нервно сглотнул. Парень был так близко, что он ощущал запах хвойного мыла, коим пропахли льняные, мягко завивающиеся волосы.

— Ну, а потом посмотрим. Скорее всего, дальше все будет по накатанной. Я спущусь через часа полтора-два, заберу тебя, наверняка пьяного в стельку, под белы рученьки и поведу в бордель, — юноша разжал кисть напарника и с недовольным видом оправил его волосы, будто бы для него такие прикосновения, не принятые у мужчин, были данностью и нормой. — Такое впечатление, что ты уже пару месяцев по-человечески ни с кем не спал. Вредно для здоровья. Нервный ты какой-то, просто кошмар.

Иджису было стыдно возразить или опровергнуть эти последние слова соратника. Глядя на него, он чувствовал себя ущербным и неполноценным, неправильным, ведь юноша в свои двадцать наверняка менял партнерш, как перчатки. Ох, если бы только знал молодой мужчина всю правду, сокрытую под улыбками и озорными взглядами золотистых кошачьх глаз. Ох, если бы он только знал, сколь отвратную истину скрывал его «дорогой друг»! А впрочем, им обоим было о чем молчать. Ведь если за улыбками авантюриста крылось позорное изгнание, то под личиной тихого чародея жило нечто такое, что могло еще побороться за жизнь, даже учитывая тот факт, что после встречи с Черной Звездой им пророчили смерть. Ему бы только повод, только бы безвыходную ситуацию, в которой не будет места милосердию и доброте. Тогда, и это неизбежно, уроки дядюшки не пройдут даром.

Крайт был полностью готов. Лишь прядь льняных волос заправил за ухо и головокружительно улыбнулся своему отражению в зеркале, репетируя образ странствующего утонченного музыканта. Однако эта улыбка не пропала. Она только приобрела искренность, когда юноша повернулся к другу и одарил его этой роскошью.

— Между прочим, без своей бородки ты стал еще краше, — произнес Файрхаль, забросив на плечо свернутую веревку и вызвав очередную волну смущения, против воли окрасившую щеки старшего мага. — Не жди теперь отбоя от воздыхательниц и ухажеров! Поверь, ты, мой преобразившийся друг, на редкость привлекателен своей холодной и мистической красотой. А теперь — вперед. Нас ждет та еще ночка!

Иджису оставалось лишь скрипеть зубами и недовольно бормотать себе под нос оды возмущения — и неудивительно. Сначала дорогие, невесть откуда взятые шмотки, потом это бритье против воли, чудовищный спуск по веревке и, черт возьми, целый спектакль, предстоящий им в трактире «Эдельвейс». Но, что удивительно, почему-то столь бредовые идеи Крайта изумительно срабатывали, и когда пара волшебников заглянула в весьма респектабельное заведеньице, где от одного внутреннего убранства у старшего едва ли дыхание не перехватило, на них не особо обратили внимание. Несколько аристократов, неохотно оторвавшись от вин и роскошных блюд, лениво смерили их взглядами, чтобы вернуться к прерванной трапезе. И не успел Ардэшар как следует осмотреться, как напарник уже пихнул его в сторону благородных господ, а сам принялся распинаться перед хозяином, божась, что он не кто иной, как знаменитый менестрель.

И даже это сошло ему с рук.

Простаку-писарю оставалось лишь не без удивления хлопать ресницами, наблюдая за тем, как легко и непринужденно врал парень, причем это оказалось столь же естественным, сколь и то, что один из почетных и явно перебравших с выпивкой гостей Эдельвейса уже звучно прощался с выпитым и съеденным на пороге. Что и говорить, те, кто совсем не был способен к распитию вин, те, кто меры не знал, водились и в этих кругах, блещущих роскошью.

«О, Светозарная, как бы я хотел, чтобы это побыстрее закончилось!» — молился Иджис, стараясь казаться внешне спокойным. Тем не менее, тройка ириинских богачей не особо обратила на него внимание и даже не назвала имен. Впрочем, это совсем неважно. Весомее то, что кружок аристократов, расположившийся неподалеку, говорил слишком много и слишком громко. Слишком неосмотрительно. Безрассудно и проигрышно.

Нет, им, конечно, не перейдут дорогу местные князьки и виконты — кому это надо? Сплетни о чуме и чародеях, якобы причастных к мору, были самой обсуждаемой темой вот уже месяц. Однако одного они не учли: те самые чародеи сейчас находились в их кругах и запросто могли услышать, кто же собирается прийти по их милосердные и жертвенные души.

Тем временем авантюра Крайта обретала жизнь.

Весьма миловидная девушка уже подала старшему магу изумительный ужин, от одного вида которого рот наполнялся слюной. Под ягодным соусом и ароматными пряностями дымилось горячее, сочное мясо молочного теленка с кровью. Поднимался пар от сладкого, рассыпчатого печеного картофеля под душистой зеленью, а бокал, наполненный баснословно дорогим вином со знатной выдержкой, чуть запотел от холода. Иджис не горел желанием узнать, как много стоит эта блажь, однако отказываться было поздно, а не есть — бестактно по отношению к великодушному мальчишке-шалопаю. Впрочем, попробовав, он не пожалел, ведь мясо буквально таяло во рту, а вино, вопреки ожиданию и былому опыту, пилось легко, словно вода в жаркий день.

К слову, чародей чувствовал себя уверенно, ведь в школе мальчишек обучали не только магии и наукам вроде географии, истории, словесности и математики. В их головы годами вбивались правила этикета, и в этом плане он мог дать фору даже аристократам, державшим вилку и нож в руках еще до того, как они научились разговаривать. Давались ему и непринужденные светские беседы. В конце концов, неуверенность сошла на нет, и он уже свободно разговаривал с богатыми посетителями Эдельвейса, обсуждая банальную погоду, гибкую политику и острую проблему косящего людей мора.

— Достопочтенные господа! — раздался чистый юношеский голос, прервавший монотонные беседы. — Я рад находиться в стенах Эдельвейса в столь обворожительном обществе! Да ниспошлет на нас благодать Светозарная, да порадует теплая ночь звездным светом и таинством любви!

Крайт в своей манере изумительно и обезоруживающе улыбнулся, встал у жаркого камина и опустил пальцы на тонкие струны лютни, заставив их тихонько пропеть. Звук был чудесен. Мелодичен и волшебен. Столь приятен вкупе с прекрасным менестрелем, привлекающим взгляды аристократии.

И после первой пробы струны запели, став завораживающим аккомпанементом голосу юноши. Он будто бы исчез из этого мира и полностью отдался песне, глядя куда-то непостижимо далеко. Посетители трактира потеряли интерес к изысканным блюдам и крепким винам, разговаривали гораздо меньше, неохотнее и тише. Иджис прекрасно осознавал, что вслушиваться в разговоры он не сможет до тех пор, пока напарник не закончит петь.

Ибо пел он так, как, пожалуй, никто не мог.

И все бы ничего. И все бы так просто. Однако выросло из ниоткуда любимое ардэшаровское «но», коим стал столь противоречивый зрительный контакт. То ли в силу выпитого вина, то ли потому, что голос юноши оказался столь изумителен, то ли из-за трогательного сюжета песни, да только стоило Крайту посмотреть в глаза Иджиса, старшего мага будто опалило. И снаружи, и изнутри.

Это было делом мгновения. Мимолетным волшебством. Файрхаль многим смотрел в глаза. Но то, как этот контакт обжег чем-то болезненно-восхитительным Ардэшара, напугало старшего мага, никогда еще не ощущавшего ничего подобного — тем более по отношению к мальчишке.

И если мир земной окутает пожар,

И море вдруг покинет берега,

Моей к тебе любви не стихнет жар,

Душа моя — живу лишь для тебя!

Как белый снег сияет чистый лик,

Как ночь глаза, касание — как яд,

Что мое сердце гложет и томит,

Но этой боли буду только рад!

Не знаю, как сказать тебе, не знаю,

Что я ради тебя на все готов,

Боюсь, что я молчанием теряю

Свой шанс на твою кроткую любовь!

Крайт пел, прикрыв свои странные, притягательно-необычные глаза цвета тягучего меда. Ему, кажется, неважно, смотрит ли на него кто-то, слушают ли его. Наверное, так оно и было, ведь юноша в ответ на бурные аплодисменты лишь обаятельно улыбнулся и вновь пустил по нежным струнам ловкие пальцы. И Иджис, не узнавая самого себя, почему-то очень хотел вышвырнуть из Эдельвейса тех прелестных дам, что пожирали глазами его напарника, томно вздыхая и утирая бриллианты спадающих с ресничек слез. Почему-то хотелось ему, чтобы ночь в трактире со всем этим спектаклем поскорее закончилась, а они вдвоем вернулись в скромную Козью Ножку.

Эти мысли пугали, отзывались странными ощущениями и безбожно смущали сознание и душу робкого, застенчивого и неопытного в делах сердечных писаря-чародея. Эти мысли поглощали его сознание почти без остатка, и рука, точно живя отдельно от тела и разума, сама подливала вино, чтобы отправить его внутрь. Планы мальчишки воплощались в реальность. Аристократы шушукались о чуме и королеве Меррае, сам он пел и привлекал взгляды, а старший маг потихоньку пьянел. Да что там «потихоньку»… очевидно было, что надолго его не хватит.

В твоих очах, любовь моя, я таю,

Твой голос — словно арфы переливы.

Дышу тобой и тихо умираю:

Сгораю в страстных чувственных порывах!

Огонь, вода — какая здесь симфония?

Не быть им вместе: чувства станут паром!

Меня томит сомнений какофония,

Будь мне рекою! Стану я пожаром!

Пальцы Крайта замедлились, а музыка звучала все тише и слабее, пока, наконец, не стихла. Осталось лишь бормотание аристократии, понизившей голос из уважения к менестрелю, да звучные всхлипывания девушек, растроганных до глубины души.

— Лучшего вина мастеру за мой счет, хозяин! — потребовал молодой князь, не сводящий взгляда с Крайта. — Изумительный голос, мэтр!

— Премного благодарен, светлейший, — безупречно улыбнулся юноша, и Иджиса больно уколола ревность, чему он в этот раз не сильно удивился. К слову, он уже расправился с половиной бутылки вина, и это давало свои результаты — сейчас ему не до сомнений и копаний в собственной душе, так противоестественно заговорившей этой ночью.

— Выпейте со мной, — предложил все тот же молодой мужчина знатных кровей, — промочите горло! Был бы счастлив сидеть со столь бесценным дарованием!

— Поверьте, я был бы не менее счастлив, однако позвольте мне покинуть ненадолго Ваше общество. Я неважно себя чувствую. Наверное, жар камина и аромат вина так на меня подействовали.

Князь только разочарованно покачал головой и вздохнул, однако не попросил остаться еще хоть на пару минуточек. Даже девушки, до глубины души проникшиеся мастерством менестреля-самозванца, нашли в себе силы отпустить мастера, чтобы он поскорее отдохнул и исполнил им нечто прекрасное и волшебное. Нечто такое, что вновь заставит их сердца завороженно трепетать.

Иджис, относительно вернувшись в реальность и убедив самого себя в том, что причиной столь странных мыслей стало предательское вино, разумом вернулся в аристократический омут. Он прекрасно знал, что Крайт наврал с три короба и чувствует себя изумительно. Знал, что этот плут уже пошел шарить по комнатам в поисках зацепок, называющих имена тех, кто может позариться на их жизни.

«Что же, — подумал Иджис и вернулся к беседам с аристократами, — я не настолько бесполезен, как кажется. И поверь, малолетний хорёк, я тоже умею слушать и делать выводы»,

Комментарий к Глава одиннадцатая: «То ли песни, то ли вино…»

Тем временем ориджинал дописан. Сие значит, что он будет обязательно опубликован до конца.

========== Глава двенадцатая: «О том, как Крайт оступился» ==========

Ночь была в самом разгаре, и вино дурманило разум, отчаянно цепляющийся за чистоту и ясность. И хотя Иджис действительно боролся за владение самим собой, хотя отчаянно цеплялся за трезвость, алкоголь бил по мозгам и отчего-то не хотел выветриваться, схватывая все крепче и прочнее. Будучи трезвым, он начал бы читать тирады о вреде пьянства, о том, что всё пьющее — не что иное, как безнравственные свиньи, к числу которых он, примерный выпускник чародейской школы и исполнительный писарь, никак не относится. Но трезвым он не был. Даже близко. И потому, подлив себе еще немного, Иджис вновь принялся нести исключительную чушь, столь приятную слуху напившихся собутыльников благородных кровей.

О, это и вправду изумительно работало. Потерявшие всякую осторожность аристократы уже вовсю обсуждали чуму и повинных в ней (а как же иначе?) колдунов — ведьминское паршивое отродье. Кому какое дело до того, что это самое отродье сейчас рискует жизнью и намеревается ее отдать ради безропотного существования жителей королевства, поливающих их грязью? Верно. Это скучно и неинтересно. А Ардэшар и не спорил. Он прекрасно понимал, что людям, живущим внушенными стереотипами, бесполезно доказывать даже объективные и простые истины.

План Крайта, казалось, был безупречен и идеально работал — по крайней мере, на стороне старшего из чародеев. Посетители Эдельвейса говорили много, и даже час слушания местных сплетен давал весомый результат. Например, вырисовывал четкую картинку того, что даже сама Меррая, отправившая за Звездой магов, уже сомневалась в правильности своего решения. Более того, Альянс, похоже, собирался направить на храбрецов пару-тройку головорезов, если им все же удастся заполучить черную сияющую смерть. Что и говорить о самих жителях королевства, которые не просили, а требовали прикончить безымянных колдунов. Под раздачу пошло и все так или иначе связанное с магией. Народ негодовал. Народ кричал, трубил и гремел: магам больше нет места в этом мире.

Иджису, относительно контролирующему свой разум и язык, было невероятно трудно сдержаться, чтобы не сорваться на защиту собственной братии. Он держался. Держался и, смущаясь словно пристыженная девчонка, невзначай думал о напарнике. У него были причины рассматривать такой вариант. Ему, казалось огражденному в свое время от всего неправильного и злого, пришлось увидеть больше, чем следовало, и пройдет еще немало времени, чем старший маг позволит себе действительно вспомнить о том, что творилось в стенах прославленной чародейской школы для мальчиков.

«Это просто неправильно, — неуверенно звучала мысль в его хмельном сознании, — так или иначе, он мужчина. Молодой мужчина, которому могут быть интересны только молодые женщины».

Он смотрел в твои глаза!

«Он мужчина».

Он смотрел в твои чертовы глаза, и ты прекрасно помнишь, как он к тебе прикоснулся той ночью.

«Я не могу позволить себе… не могу позволить ему! Нам! Мы должны думать о Черной Звезде и тех, кто прямо сейчас умирает в страшных мучениях!»

Да кого ты обманываешь? Он вскружил тебе голову. Мальчишка просто очаровал тебя, Иджис Ильмар эст Силверлив Ардэшар. Невозможно избегать чувств вечно.

Кажется, это было окончательным поражением, и юноша, покоривший бесчисленные сердца, ворвался в очередное, чтобы, следуя традиции, разбить и его. Он по-своему ломал зануду-писаря, глаза которого поражали рассудительностью и спокойствием. Но разве могла остаться в коньячном взгляде хотя бы крупица здравого смысла и истины, когда он, примерный чародей, тихий мужчина и девственник-неудачник, вопреки собственным установкам глушил вино и проворачивал вместе с юным прохвостом какую-то безумную авантюру? Едва ли.

Однако в приторных глазах Крайта искрился неистощимый, обострившийся азарт. Еще бы! Его план почти безупречен и так прекрасно воплощается в реальность! То, что Эдельвейс был плотно заселен, лишь возбуждало и раззадоривало. Он уже не ощущал самого себя. Его словно подменили.

Юноша знал, что делает. Это было уже рефлекторно, исполнялось точно само собой, по накатанной. Он, демонстративно прошагав по коридору с громким стуком каблуков, удостоверился в том, какие из комнат уже заселены, ибо в ответ на его громовое хождение из-за дверей слышались недовольные стоны и резкие, гневные слова тех, кто еще надеялся выспаться. Однако некоторые помещения явно пустовали, и парень вернулся к ним, но уже бесшумно. Словно мышка. Крайт, вооружившись тугой проволокой, призраком прошмыгнул к нужной двери и принялся тихонечко поскрипывать примитивной отмычкой, чувствуя близость триумфа.

Замок оказался прямо-таки смешным. Его без труда можно открыть ржавым гвоздем — не то что импровизированным фигурным ключиком. Механизм чуть слышно лязгнул, петли скрипнули сдержанным шепотом, и юноша, осмотревшись, прошмыгнул внутрь, щелчком пальцев запуская в непроглядный мрак скромный голубой огонек, танцующий в черном воздухе. Нет, он и близко не тянул на настоящего шпиона. Ему нужна была информация, и он намеревался добыть ее так, как умел. Это было несложно. Более того — возбуждало растущим адреналином. Дверь щелкнула во второй раз, чтобы предусмотрительно закрыться.

Искать долго не пришлось. Арендатор комнаты явно не думал о том, что кто-то может вторгнуться в покои роскошного Эдельвейса и уж точно он не мог предположить, что чьи-то шаловливые руки посмеют прикоснуться к его бумагам, халатно брошенным прямо на смятой постели.

Пачка писем принадлежала некоему графу. Бумага насквозь пропахла его безвкусным, вычурным парфюмом и кое-где была прозрачной — видимо, какой-то неряха схватил ее жирными руками. Однако все это казалось сущим пустяком, гораздо важнее содержимое. Крайт, выпустив еще пару мягких огней, со смешанным чувством просматривал строки, написанные некрасивым, кривым, трудно читаемым мужским почерком.

«Искренне надеюсь, что по души этой мерзости наши ребята прибудут вовремя. Впрочем, дорогая, когда нас подводили столь презентабельные наемники? Головы недругов говорят более красноречиво и внушительно, нежели все те глупые высокопарные фразочки. Словом, не вижу особого смысла писать больше. Через две недели встречаемся в моем столичном домике с бутылочкой хорошего вина, при свечах и с музыкой. Поверь, у нас будут денежки и на большее. Альянс платит истинно по-царски, как ему и подобает. Люблю тебя, мой солнца свет. М.»

— Сукин ты сын, — шепотом выругался парень. — Плясать тебе на том свете… Надо убираться… хотя…

Ну конечно же, он не удержался. Соблазн был слишком велик, и Файрхаль принялся спешно перечитывать все листки бумаги, исписанные все тем же уродливым почерком. К слову, лишь несколько писем отличались. Они пахли нежным женским парфюмом и были расписаны фиолетовыми чернилами — дорогим удовольствием, предназначенным для аристократов.

«Удивительно, — подумал юный чародей. — Они совсем не заботились о конспирации. Нужно быть полным идиотом или жителем глухомани на краю мира, чтобы не знать о том, что только чародейки пишут Сиреневые Письма… Глупо. Или же… Подстава? Нет. Едва ли. Сомневаюсь, что даже Иджис тянет своим скучным видом на средненького колдуна. О себе и вовсе промолчу. Черт… наверняка народ ждет песен. Трачу время».

Да, времени было мало. Еще немного, и кто-нибудь из постояльцев наверняка поднимется, дабы поинтересоваться самочувствием почтенного господина менестреля. Впрочем, он уже заканчивал. Скудная информация о заказе на их волшебные головы содержалась лишь в трех письмах, но столь абстрактно и обтекаемо, что предполагать нечто конкретное — глубоко заблуждаться. Одно вырисовывалось черным по белому — нужно держать ухо востро и быть крайне осторожными. Ему, по правде, не хотелось, чтобы Иджису пришлось еще раз вставать на его защиту. Напарник был, без сомнений, весьма силен, однако насилие для него — самое страшное издевательство над самим собой. Крайт принимал это. Крайт был безмерно благодарен за тот риск, за магию, которая так дорого далась Ардэшару, и молчание, кое стоило еще больше.

Юноша сложил письма и оставил их на скомканной постели так, как они лежали до его незаконного вторжения. Он выдохнул, оправил волосы и с довольным видом вышел из комнаты, чтобы в пару простых манипуляций закрыть за собой дверь.

— Ну вот, — улыбнулся он самому себе, — точно меня тут и не было. Чудесненько.

Файрхаль спрятал отмычку в голенище сапога, развернулся на пятках и не успел пройти и половины коридора, как замер на месте и почувствовал, что его сердце, кажется, забилось чаще, чем гремели по брусчатке копыта лошади, несущейся сумасшедшим, обезумевшим галопом. Ему дорогого стоило сохранить спокойствие в чертах лица. Он не смог скрыть парники, томящейся в приторных глазах.

— Гуляете, мастер? — вежливо поинтересовался князь, который около часа назад отчаянно пытался угостить его вином. — А мы Вас заждались. Право слово, изумительный голос! Это выше всяких похвал!

— Благодарю, — чуть склонил голову «менестрель», молясь, чтобы волнение не отразилось на его поведении и речи. Нет, если и проигрывать — то не так просто и глупо! — Я как раз собирался спуститься вниз, да только в голову пришла приятная рифма. Знаете, это происходит всегда так спонтанно… Я отвлекся.

— О, мастер, мне ли не понимать! Мой отец, да будет земля ему пухом, в порывах вдохновения метался по комнате, словно раненый пес! Но, позвольте, о чем же будет Ваше новое творение?

Щека Крайта дернулась. Он возблагодарил Лунноокую за то, что в полумраке увидеть такие вещи попросту невозможно. Адреналин щекотал нервы, обострял чувства. Его начинало уносить в очередную авантюру, а это как не что иное возбуждало. До дрожи.

— О любви, — обезоруживающе улыбнулся парень, сделав пару шагов навстречу князю. — О любви под полной луной. Назову эту балладу «Влюбленный месяц». Как Вам? Звучит, не так ли?

Его маскарад почти всегда заканчивался подобным. Не обошлось без приятных случайностей и сейчас. Кажется, и сам аристократ только и ждал того, что прославленный менестрель пойдет к нему навстречу. Ох, неспроста он пожирал глазами музыканта! Ох, неспроста он поднялся наверх в столь неожиданный момент!

— Могу ли я рассчитывать на пару приватных баллад? — плотоядно ухмыльнулся князь, расправляя льняную прядь волос и любуясь изящным лицом менестреля, освещенным призрачным светом из окна.

— За определенную плату я готов петь всю ночь.

Это было красиво. Так, как бывает только в приторно-сладких романах для глупеньких девушек из высших слоев общества, любивших краснеть, восхищаться и мечтать о подобном. В лунном свете две стройные фигуры слились в одну, и Крайт, отдавшись ощущениям, уже млел в объятиях аристократа, самозабвенно целуясь без тени подозрения. Мужчина оказался красив, внимателен и весьма опытен, от него чудесно пахло дорогим вином и свежестью. Он не был особо напорист, и это лишь возвышало его в глазах музыканта-самозванца, который стал вдруг податливым и послушным.

Ему было приятно чувствовать кожей мягкие руки князя, ловко расстегивающие его рубашку. Приятно ощущать себя ведомым и получать ни с чем не сравнимое удовольствие, которое порой не купить и за самые большие деньги. Изумительно. Волшебно. Так безрассудно и… и обманчиво.

Сказка была прервана грохотом снизу. Юноша, сразу сообразив в чем дело, нервно ухмыльнулся, спрятав лицо за полотном распущенных волос. Ну конечно же. Кому еще дебоширить внизу, как не раскрепостившемуся зануде? Вот так ирония!

— Боюсь, сейчас я очень нужен своему другу, — с неподдельным сожалением выдохнул Крайт, отстраняясь от князя. — Уверен, если я не вмешаюсь, его вышвырнут на порог, закрыв глаза на тугой кошелек и благородную кровь…

— Я могу помочь?

— Едва ли. Все в порядке. Прошу прощения.

— О, не берите в голову, мастер! Позвольте только привести в должное состояние Вашу одежду. Этакая скромная компенсация.

Молодой чародей не имел ничего против. В какой-то степени ему было весьма лестно такое внимание со стороны этого красивого мужчины. Очень жаль, что столь приятная ночь не позволит ему узнать, сколь хорош он в постели. Однако, наверное, сейчас нужно быть благодарным и за малое. Ибо внизу поджидала одна большая проблема в виде перебравшего с вином друга.

«Тоже мне, святоша…» — ругнулся мысленно Крайт, однако вернул озадаченному лицу былое выражение непринужденности и радушия. Рука рефлекторно накрыла грудь, чтобы оправить несуществующие складочки. Когда же Файрхаль совершил это бессмысленное таинство, то почувствовал что-то влажное. На пальцах отпечаталась едва заметная кровь. Его кровь.

«Наверное, случайно задел какую-нибудь ссадину», — первое, что пришло на ум парня.

Обернувшись, он увидел, что князя уже нигде не было.

На самом деле он не придал этому ни малейшего значения и, несколько разочарованно вздохнув, почувствовав, что его тело уже успело среагировать на ласку, все же нашел в себе силы вернуться в серую реальность и спуститься вниз, поскрипывая чистенькими ступеньками. А там, внизу, его ждала весьма уморительная картинка. Иджис, явно перестаравшийся со своей ролью подвыпившего аристократа, уже успел, видимо, на эмоциях, опрокинуть пару стульев и разбить о стену бутылку вина. На дощатой поверхности темнело кроваво-красное пятно, источающее глубокий аромат. Окружавшие чародея богачи притихли. Их взгляды выражали недоумение и слабо скрываемую панику.

Крайт, успев в который раз за вечер взять себя в руки, все же пришел в себя и, не играя никаких ролей, жемчужно рассмеялся, вышагивая по полупустому помещению. За время его отсутствия Эдельвейс поредел. Часть постояльцев разошлась по комнатам, часть и вовсе покинула трактир. «Оно и к лучшему», — подумал молодой чародей и уже формулировал оправдывающие друга тирады.

— О, господа, я смотрю, вино в этом благопристойном заведении просто изумительно, раз поразило до глубины души моего доброго друга! Мои овации! Хозяин, должен ли я что-то в качестве извинений за этого благородного человека?

Хозяин таверны с недовольной миной все же буркнул, что вино было оплачено, а стулья не повреждены, и никто не посчитает бременем поднять их. Кажется, Крайт снова завоевал сердца всех тех, кто слышал его игру на лютне и волнующие душу песни.

— Тогда, если никто не выскажет недовольств, я его заберу. Боюсь, мой скромный друг может разнести Эдельвейс, как в свое время конная армия венценосной Мерраи разгромила пехотинцев запада!

«Менестрель», одарив присутствующих умопомрачительной улыбкой, подхватил Иджиса, слабо стоящего на ногах, под руку, и повел поскорее прочь, чтобы как можно быстрее добраться до захудалого постоялого двора на другом конце города. От приключений и греха подальше. Что-то ему подсказывало, что идея пошляться по борделям сейчас будет страшным делом. Что-то ему подсказывало, что его верный друг, даже если «доживет» до ласк и ублажений, скорее всего или уснет, или оставит выпитое и съеденное прямо на кроватях. От этой мысли парень нервно усмехнулся и, подавшись ближе к старшему магу, тихонько шепнул ему, избавившись от манеры высокопарных речей:

— Ах, сукин же ты сын, Иджис! Только посмей мне забыть то, о чем чесали языком эти напыщенные фанфароны!

— Я н-ничего н-не забываю! — заплетающимся языком буркнул Ардэшар. — Отвяжись от м-меня…

И юноша отвязался, улыбнувшись этой жалкой агрессии некогда целомудренного, рассудительного и до невозможности спокойного молодого мужчины. Что же, впереди еще дорога домой, уговоры лечь спать и, скорее всего, бега с тазом. Утром, конечно же, битва с похмельем. Видимо, так сильно Иджис напился впервые.

Когда Крайт затаскивал напарника в седло перед собой, в его глазах резко почернело, а грудь будто бы сжало титаническими тисками. На минуту он будто оказался в полубессознательном состоянии, наполненном тупой болью и тошнотой. «Странно, — подумал он, тяжело дыша, — я не выпил и стакана вина. Впрочем, те пару глотков я сделал из той же бутылки, что и зануда. Однако он вполне нормально пьян… Что за мракобесие…»

Однако ответ был рядом.

Ответ превратился в засохшую кровавую корочку на худой груди и предвещал немало «чудес».

========== Глава тринадцатая: «Бурные ночи и их последствия» ==========

Крайт думал, что провалившаяся идея с борделем — самое печальное завершение этого необычного вечера. Крайт понял, что если бы он потащил пьяного в стельку напарника еще и «по девочкам», то, вероятно, влез бы в петлю по собственному желанию, ибо путь в Козью Ножку стал для него сущим кошмаром. Мало того, что он, кажется, успел чем-то отравиться (то и дело кружилась голова, ноги подкашивались от слабости, и во рту мучительно пересохло), так еще и Иджис сводил с ума тем, как был беспомощен. Он словно тряпичная кукла болтался перед ним в седле, вообще не владея собой. Этот зануда, этот идеалист и образец для подражания, в прошлом отличник и примерный ученик, с завидным успехом окончивший элитную школу, сейчас пугал неадекватным, убитым взглядом и непрекращающимися бормотаниями, похожими на проклятия.

И все бы ничего. Да, определенно, вполне можно вытерпеть эти странные чародейские неадекватные мантры и закрыть глаза на столь поразительные перемены в характере. Однако тогда, когда парню пришлось тащить его наверх, в комнату, даже отказавшись от былой затеи пробраться по веревке, он проклял всё и вся. Иджис вообще на ногах не стоял. Даже когда Файрхаль взял его под руки, это не дало ни малейших результатов.

«Прославленный менестрель», «благородный господин», «аристократ» и объект вожделения десятков живых душ, хрупкий и утонченный юноша принял факт того, что сегодня о его гордость вытрет ноги простая истина: в эту ночь его напарник бесполезен и беспомощен, словно бревно. Он, обреченно взглянув на лестницу, ведущую на второй этаж, наплевал на все и не без труда поднял старшего мага на руки, чтобы, превозмогая головокружение и слабость, все же дотащить его до комнаты и бросить на кровать, как мешок камней. Нет, конечно, Иджис был низкорослым и худым, однако в таком состоянии он больше походил на неподъемный труп, чем на того живого человека.

Крайт выругался. Сдержавшись, чтобы со злости не сломать о стену подвернувшийся под руку стул, он сжал кулаки и проскрипел зубами. Тяжело дыша, юноша без сил опустился на край кровати, переводя дух и слыша тихое дыхание уснувшего напарника. Еще бы ему не спать! Баснословно дорогой, вкуснейший ужин, светские беседы, роскошное вино и, ко всему прочему, задушевные баллады на фоне — что за благодать такая? Сиди, ешь, пей и слушай. Никакого риска. Никакого взлома комнат. И уж тем более никаких оправданий перед человеком, застукавшим ночного воришку почти на месте преступления.

— Чтоб тебя черти отодрали, — буркнул юноша, косясь на мирно посапывающего мага. — Если бы не ты, дорогой друг, я бы благополучно валялся в кровати с тем красавцем, а не тащил пропойц-неудачников до комнаты. Бес меня дернул напоить тебя… и ведь наверняка утром даже не вспомнишь, о чем судачила местная аристократия!

Время едва перевалило за полночь. Самый разгар гулянок, подумалось Крайту, расстегивающему на груди богатый малиновый кафтан. В иной ситуации он лишь взял бы кошелек потуже и отправился по игорным домам и борделям в поисках приключений да удовольствий, а сейчас вынужден был оставаться на месте и охранять сон напарника, которому, вероятнее всего, совсем скоро станет не до сна. Совсем скоро он, пожалуй, повиснет над ведром, а не продолжит безмятежно нежиться в постели «без задних ног».

Спать юноше не хотелось от слова совсем, но и занять себя оказалось нечем. Козья Ножка видела десятый сон, вино и пиво в трактире наверняка были той еще бормотухой, обильно разбавленной водой. Наверное, даже среди спящих уже нельзя найти себе собеседника, пригодного хотя бы для банальных разговоров о проблемах насущных. Нет, этот вечер определенно безвозвратно испоганен. Файрхаль горько вздохнул. А он так надеялся, что ему выпадет удача задержаться с тем статным и манерным господином…

Ему, если уж откровенно, почему-то захотелось расплакаться, как то подобает глубоко обиженным девицам. Юные особы, оставленные былыми воздыхателями, очень уж любили драматизировать, утирать слезы с хорошеньких мордашек и марать носовые платки с изрядно противными звуками. Однако, и слава Светозарной, девушкой он не был. Трагично простонав, парень пристроился на краю кровати, ибо большую ее часть занял развалившийся Иджис.

В этом таилось нечто странное, нечто необъяснимое, но Крайт находил напарника довольно привлекательным. Даже будучи убитым алкоголем, старший чародей не вызывал того отвращения, кое вызывают в большинстве своем нетрезвые господа и дамы. Он мирно спал, тихо посапывая. Его щеки горели румянцем выпитого вина, чуть вздрагивали черные, как полночь, ресницы. Несомненно, украшало его и отсутствие той идиотской жесткой козьей бородки. Молодой, поразительно образованный. С виду тихий — да он и в самом деле неприметен. Серая мышь. Серая мышь с храбрым сердцем и нравственными устоями, кои, казалось, давно уже канули в небытие среди той безбожной мрази, что топтала бренный мир от начала времен. Несмотря на внешнюю слабость, он был сильным. Гораздо более сильным, чем все те, кого знал юноша.

О, он многих знал. Прекрасно помнил тех «храбрецов», что били себя в грудь, отправлялись с ним «на дело», но бежали так, что пятки сверкали, едва завидев малейшую опасность, едва услышав подозрительный шорох. Иджис же, ни разу не заикнувшись о собственной силе и умениях, вообще редко расщедривающийся на болтовню, доказывал собственные достоинства делом. Не только целительство давалось образцовому чародею. Он и против вооруженных до зубов наемников мог побороться, что и доказал одной чудной ночью, раскидав головорезов, как слепых котят.

— Я виноват, дружище, — с горечью прошептал юноша, лежа к напарнику спиной. — Я чертовски виноват перед тобой. Наверное, стоило прикинуться идиотом и бросить тебя. Хотя бы не получил по ребрам… наверное, стоило оставить тебя в покое и не тащить в Эдельвейс, не впутывать в мои дела, из-за которых приходится удирать, поджав хвост, или платить по заслугам, полудохлым выползая из вонючих подворотен… И уж точно не стоило тебя поить. Эх, Иджис, а ведь ты в праве как следует отвесить мне утром затрещину за похмелье и головную боль! Готов поставить золото конским весом на то, что не отвесишь. Ты до тошноты правильный. Ты до безобразия моралист.

Из приоткрытого окна потянуло ночной свежестью. Пахло прохладой и влажностью. Далеко на западе собирались грозные тучи, отдаленно, словно льдистые искорки, уже сверкали молнии, и медленно, как тучный и ленивый скот, приближалась буря, коя наверняка будет сводить их с ума дни напролет. Крайт, как и любой житель Ириина и его окрестностей на западных границах, ненавидел весну. Весной на благодатные земли нисходили ледяные, шквальные потоки обильных ливней, от которых размывало дороги, а быстрые реки выходили из берегов. В комнате стало холодно.

Как на зло, на единственном одеяле в этом помещении спал Иджис, будить коего бессмысленно. Юноша надежд не терял и попытался вытащить его из-под старшего мага, однако затея эта, надо сказать, оказалась довольно глупой. Он разве что смог поднять его, основательно напрягшись. Перегарный душок обдал лицо. Файрхаль недовольно поморщился и страдальчески вздохнул, однако вновь отдав себе отчет в том, что именно он так или иначе напоил друга, все же успокоился и улегся рядом, боком чувствуя человеческое тепло. Приоткрытое окошко, хлопнув по жесту, закрылось. В комнате царила тишина и приятное спокойствие.

Юноша, ощущая ноющую слабость во всем теле после вечерних приключений, все же задремал, не видя на собственное счастье пугающих снов, ставших его привычным проклятием. Ему было как-то по-особенному хорошо. Он даже решил пустить все на самотек до поры до времени и даже не думать о проблемах как минимум до утра, но, видимо, судьба распорядилась иначе.

Его скрутило.

Это длилось недолго, всего несколько мучительных минут, показавшихся Крайту часами. Будто бы по щелчку пальцев его виски сдавило, к горлу подступил плотный ком, а на грудь точно навалился многотонный монолит камня — еще немного, и ребра с хрустом лопнут, как хрупкий мыльный пузырь.

Он лишь успел схватиться за сердце и тут же захлебнулся воздухом, почувствовав, что глаза лезут из орбит. Это было сродни безумию. Каждая клеточка тела вопила от боли, и от нее нельзя сбежать, некуда деться. Он скучал по кошмарам, кои еще несколько мгновений назад считал самым страшным своим наказанием за то, что когда-то случилось.

На мгновение ему показалось, что это сердечный приступ. Что еще чуть-чуть, и мышцы разорвутся, а его жизнь так бесславно и глупо, так быстро закончится на двадцати прожитых годах. Благо, он ошибался. Боль растворилась, словно туман. Все закончилось так же внезапно, как и началось — лишь призрак страданий дикой усталостью обрушился на тело.

— О, Владыки, — прохрипел юноша, — да что это за чертовщина?!

Кроваво-красные розы боли роняли свои лепестки. Он тяжело дышал, будто бы пробежал несколько верст, спасаясь от разъяренных королевских гончих. Страх и сомнения, жуткие догадки начали наполнять его душу черными тенями неопределенности. Крайт свернулся на краю постели подбитой собакой, едва сдерживаясь, чтобы не заскулить.

Ему было так плохо, так страшно и дико от произошедшего, что он чуть ли не закричал, когда почувствовал на себе руку спящего Иджиса. Маг, явно видящий хмельные аморфные сны, перевернулся на другой бок, лицом к напарнику, и сжал его пальцы.

«Неужели он осознает это даже сквозь сон? — ошарашенно подумал юноша, все еще ощущая, как его сердце отбивает бешеную чечетку. — Нет, это наверняка совпадение… Что за дурость? Не может же он…»

Но Ардэшар мог. И, видимо, даже в полуобморочном состоянии, во сне он прекрасно чуял дикий страх и раздирающую боль, кои терзали тело и разум юноши еще пару мгновений назад. В воздухе мягко затрепетала полупрозрачными крыльями магия. Паника уходила.

Глаза Крайта предательски заблестели. От бессилия. От отчаяния. От осознания того, что тот, над кем он подтрунивал и насмехался, кого он считал неудачником, обреченным на провал, на деле уже в который раз приходил ему на помощь. И неважно, днем, ночью, уставшим или убитым алкоголем по вине юного авантюриста и шабашника. Для него не было пределов. По крайней мере, столь смешных.

— Да сколько же в тебе сил?.. — дрогнувшим голосом произнес юноша, прижимая руку напарника к влажной щеке. — Почему мне так стыдно?

Он не услышал ответа — Иджис крепко спал, не чувствуя мокрой от слез кожи, не слыша того, как парень еще долго шмыгал носом и горько вздыхал. Наверное, и к лучшему. Больше всего Файрхаль не любил казаться слабым и напуганным. Теперь он понимал, как глубоко заблуждался насчет зануды-писаря.

Сейчас он осознавал, что, пожалуй, тот самый зануда был единственным, кто может ему помочь и дойти до Звезды, и избавиться от диких кошмаров, закрыв двери к позорному прошлому, и найти спасение от той напасти, коя согнула его в три погибели и заставила возжелать смерти.

Крайт уснул лишь под утро, сжимая руку напарника, которого теперь мог с уверенностью назвать другом.

Пасмурный день давно уже заглянул в стены Козьей Ножки, озарив ее скучным цветом уныния и апатии, тягучей хмари, наполняющей души беспросветной тоской и тупой болью глубоко внутри. С раннего утра внизу гремела посудой кухарка, на дворе сыпала щедрой бранью патрулирующая города солдатня, и протяжно ржали кони, недовольно требующие зерна и сена. Разрывался старый плешивый пес, завидевший наглого жирного кота, вылизывающегося на заборе, громко щебетали серые птахи, не поделившие кусок сухаря, где-то взахлеб рыдал мальчишка, разбивший коленку, но даже эта симфония не пробудила напарников. Крайт был слишком потрясен событиями ночи, Иджис оставался до невозможности безразличным ко всему и вообще не сильно владел собой. Они проспали почти весь день, не слыша и того, как в их дверь весьма ощутимо постучал трактирщик, напоминающий, что если они не спустятся к обеду, то вообще ничего не получат.

Ох, не до обеда им было. Не до человеческих потребностей и событий привычной обыденности. Пожалуй, старший маг проспал бы еще несколько часов, однако желание облегчиться заставило его разомкнуть глаза тогда, когда на Ириин уже опускались легкие, как облака, пасмурные сумерки, пропахшие крепким ароматом приближающейся грозы. Ночные молнии сверкали все краше и ярче, слышны были отдаленные раскаты утробного грома и поднимающийся ветер шевелил ветви деревьев. У него горели ладони, и это предвещало знатную бурю.

И тут у Иджиса перехватило дыхание. У него вспыхнули впалые щеки, словно у наивной малолетки, ведь он держал руку спящего Крайта. Маг осторожно, боясь потревожить юношу, отвел кисть и слетел с кровати, пытаясь вспомнить, что произошло ночью. У него отчаянно забилось сердце. Волна стыда туманила разум.

«Успокойся! — твердил он самому себе, не отводя глаз от спящего напарника, — ничего не было!»

Однако здравого рассудка Ардэшар не лишился. Несмотря на то, что от бурного вечера у него трещало в голове и к горлу подступала тошнота, ясность мыслей его не оставила.

«Наверняка это произошло случайно, — успокаивал самого себя Иджис. — Не мог же я забыть такие вещи… Я выпил, начал беседу с тем князьком… О, Светозарная! Я ведь напился, как настоящая свинья! Он тащил меня сюда! Он, черт возьми, тащил меня на собственных руках, и я все это помню! Проклятие!»

Старший чародей потер переносицу, тихо выругался, почувствовал, как пылает от стыда и отвращения к самому себе, к тому, что натворил. Он ведь образцовый волшебник, обученный не только искусству магии, но и этикету, достойному королевского двора! Что бы сказал его учитель, узнав, как марает его честь опустившийся до подобной аморальности выпускник?

Глубоко задумавшись, Ардэшар медленно поплелся вниз, чтобы лишь через час вернуться обратно в комнату. Холодный сырой ветер, пропахший грозой, не отрезвил его от самобичеваний и омерзения к собственному поведению. И неудивительно. Ему давно не приходилось так краснеть за себя. Он уже едва ли мог припомнить тот дурацкий случай, когда его, тогда еще семнадцатилетнего мальчишку, напоили дающим по мозгам вином. И слава Светозарной! Ему дорогого стоило забыть этот позор.

От запаха готовящегося ужина ему стало лишь хуже, и его снова начало тошнить. Горько вздохнув, маг ускорился и спешно поднялся к уже знакомой двери, за которой стояла мертвая тишина.

Он с тихим скрипом плохо смазанных петель прошмыгнул внутрь, осторожно прикрывая за собой дверь. Сейчас ему необходимо поблагодарить Владык за то, что Крайт спит, и есть шанс посидеть в молчании и спокойствии. Да, это была прекрасная возможность для того, чтобы успокоиться и разобраться в мыслях, как и подобает рассудительным, спокойным и уравновешенным людям вроде него.

Возможность разбилась, разлетевшись на тысячи осколков, словно горный хрусталь.

Крайт не спал. Крайт был бледнее алебастра, и под его некогда искрящимися теплотой и ехидством глазами пролегли мрачные тени чего-то страшного.

— Иджис… — прозвучал в тяжелой тишине комнаты голос напуганного до смерти юноши. — Прошу, помоги!..

========== Глава четырнадцатая: «Чудеса продолжались» ==========

Крайт не спал. Крайт был бледнее алебастра, и под его некогда искрящимися теплотой и ехидством глазами пролегли мрачные тени чего-то страшного.

— Иджис… — прозвучал в тяжелой тишине комнаты голос напуганного до смерти юноши. — Прошу, помоги!..

Было видно, как от нарастающего ужаса трясутся руки, что еще ночью уверенно заставляли холодные и бездушные струны нежно петь. Ардэшар знал, что парень не из робкого десятка. Знал, что если в миллиметре от его шеи провоет лезвие меча, тот, улыбнувшись, лишь пошутит по этому поводу и продолжит спокойно жить, даже не вспоминая о, казалось, промчавшейся в ниточке от него смерти. Ардэшар видел, что его напарник по-настоящему напуган. И это как ни что иное заставляло нервничать.

У старшего мага за долю секунды унесло из сознания все сомнения и стыд, отвращение к себе и за алкоголь, и за то ночное держание за руки. Все это стало пустяком в сравнении с тем, какая картинка рисовалась в этот недобрый вечерний час, пропахший приближающейся бурей и готовящимися ко сну весенними травами. Он, не задумываясь, не набрасывая вариантов, тут же бросился к кровати, ощущая что-то страшное. Он уже чуял тонкий, раздражающий аромат магии, призванной творить зло. Еще не сталкивался с подобным в живую, но был почти уверен, что даже с такими вещами он готов побороться, подчиняясь странному чувству, кое родилось в его душе.

— Что с тобой случилось? — стараясь казаться уверенным и спокойным, спросил старший из магов, прислушиваясь к собственным ощущениям и интуиции.

— Я понятия не имею!

— Подумай. Может быть, ты что-то съел или выпил. Судя по тому, о чем сплетничали те богачи, такое вполне возможно.

Парень, отрицательно качнув головой, нашел взгляд друга и стал казаться лишь обеспокоеннее. Наверное, таким его еще никто не видел. Иджис был более чем убежден в том, что такие, как его соратник, вообще не знают слова «страх». Не потому, что им нечего бояться. О, разумеется, в этом мире очень много весьма пугающих вещей, коих следует опасаться не то что юным авантюристам, но и лучшим воинам королевства, чьи волосы успела тронуть старческая седина. Слова «страх» Крайт не знал лишь оттого, что, видимо, еще не пересекался с ним — истинным и всеобъемлющим.

— Я ничего не ел в Эдельвейсе. Только выпил немного вина из той же бутылки, что и ты, — голос юноши ломался и дрожал. Сердце старшего чародея обливалось кровью, и рассудительность с разумным равнодушием покинули его глаза, оставив место лишь плохо скрытой обеспокоенности.

— Может быть, незнакомые люди? Кто угодно, вспомни! Первоклассный колдун сможет заколдовать тебя, даже не шевельнув пальцев и не раскрыв рта — ты и не заметишь!

— Если только…

Они встретились взглядами. Крайт, сглотнув, опустил глаза, чувствуя себя пристыженным. Он понятия не имел, почему это ощущение, никак не вписывающееся в душу юного развратника, все же накрыло. Иджис выжидающе смотрел на него.

— Если только тот князь… — прошептал парень, стараясь не смотреть на друга. Почему-то он был уверен, что подобные ему люди попросту не могут принять таких, как он. Не могут понять, что же руководит теми, что предпочитают женщинам мужчин.

— А подробнее? — прозвучал спокойный голос. Ардэшар уже не сомневался в том, что услышит. В другой ситуации он, возможно, почувствовал, как в сердце вонзается нож обиды и ревности. Сейчас он готов был узнать любую правду и принять ее, чтобы сделать все возможное для спасения этого малолетнего авантюриста, плута и развратника.

— Молодой мужчина, — неуверенно уточнил юноша. — Когда я был наверху и рылся в чужих письмах, то по случайности наткнулся на князя из Эдельвейса. Того самого, что хотел угостить меня вином после песен. Он… мы говорили с ним. А потом я… Мы поцеловались. Я не помню ничего подозрительного. Ничего похожего на магию хотя бы отдаленно.

У Иджиса дернулась щека, и Крайт заметил это. Подумал, что это отвращение. Ошибался.

— Он прикасался к тебе?

— Разумеется, черт возьми!

— Где он трогал тебя?

Парень готов был вспылить. Да о чем вообще сейчас говорит этот странный чародей? Что за извращенные допросы? А казалось, человек приличный, высоко нравственный.

— Крайт, я спросил тебя и жду ответа, — потребовал старший маг. — Дело слишком серьезное, чтобы валять дурака и шутить шутки. Тебя могли запросто отравить, уколов такой занимательной штучкой, как кольцо с шипом. Эти аристократы спят и видят свои интрижки с подобной чепухой, от которой жертвы их жестоких изысканий умирают один за другим!

Все вдруг стало простым и очевидным. Сердце юноши пропустило удар, когда он вспомнил. По телу разлилась слабость, пальцы предательски задрожали, и во рту пересохло, стоило ему отыскать в памяти тот кусочек, где он прощался с князем. Молодой мужчина застегивал пуговицы на его рубашке. Кровь на пальцах, оставшаяся после того случайного прикосновения, случайной отнюдь не являлась. Нет, не корочку с царапины сорвал Файрхаль. Это определенно было что-то вроде описанного напарником кольца.

Он снял рубашку и тихо выругался. На груди красовалась припухлость размером с медную монетку. Покрасневшую кожу украшала крохотная точка от прокола.

— Но на нем не было колец! — воскликнул, окончательно потеряв самообладание, парень. — Я помню это так же отчетливо, как собственное имя!

— Для такой магии достаточно всего лишь булавки, — тихо произнес Иджис, хмуря темные брови. — Но даже скромная и, казалось бы, безобидная булавка может потребовать за свой металлический укус цену, измеримую только жизнью…

Наверное, если бы в невыносимо жаркий полдень, когда солнце стоит в зените и палящими лучами выжигает многострадальную землю, пошел обильный снег, старший маг не удивился бы. О, в этом мире было так много необъяснимого, невероятного, иррационального! Но когда он наконец отважился взглянуть на юного напарника и увидел его до невозможности бледное лицо, эти известково-бледные щеки, блестящие от скатывающихся слез, он едва ли не лишился дара речи — столь ошеломительным стала для него слабость парня.

Это уже не похоже на авантюру, на очередное приключение. Даже из самой страшной ситуации Файрхаль ухитрялся найти лазейку, выход, ниточку, за которую можно чудом ухватиться. Теперь единственной ниточкой являлась петля висельника. И юный хорь это прекрасно понимал.

Хорь, вдруг лишившись былой самоуверенности, граничащей с безумством, взял напарника за руку и мокрым от слез взглядом нашел его глаза — тревожные и глубокие, как бескрайняя пропасть.

— Иджис?

— Да?

— Скажи мне, я, значит, все-таки умру? Умру даже раньше, чем увижу собственными глазами эту проклятую Звезду на краю мира?

Старший маг нашел в себе силы вернуться к рассудительности и здравому смыслу. Он ведь понимал, что теперь помощи от пройдохи ждать не следует. Что теперь он несет двойную ответственность, двойную заботу. Отныне все в его руках. И собственная жизнь, и души королевства, страдающего от чумы, и судьба молодого человека, который так отчаянно захотел жить, едва заглянув смерти в ее страшные глаза.

— Поверь, выход есть, — заверил юношу он. — Мы еще повоюем, друг, и будь спокоен, я могу тебе помочь. Если постараемся — выберешься. Эта магия не такая уж и страшная. Она хороша тем, что дает нам время побороться.

— Так значит…

— Именно так. Если бы тот князь хотел твоей моментальной смерти — он убил бы тебя куда быстрее. Это посыл. Это проверка на прочность и оценка наших способностей. Это предупреждение и нескрытая угроза. Я помню тревожные разговоры местной аристократии. Далеко не всем выгодно спасение королевства и уничтожение Черной Звезды. Будь готов к тому, что совсем скоро еще кто-нибудь придет по наши души с намерениями более выраженными, нежели злая шутка напыщенного выходца родовой знати. Как знать, сколько еще таких комиков шастает по окрестностям, вынюхивая наши следы. Пара дней. Пара дней, и, думаю, ты сможешь держаться в седле. Я сделаю все возможное, Крайт. Звезда ждет. Да и кто, если не мы, способен провернуть это дело?

Сердце старшего мага пропустило удар, когда парень, простонав сквозь зубы, неловко, неказисто, не без усилий поднялся в постели и обнял его за плечи, без слов выражая искреннюю благодарность. Иджис чувствовал, как стало ему жарко. Неловко погладил спину друга и прикрыл глаза, борясь со странным, смешанным и очень противоречивым чувством. Это было невероятно.

Наверное, он больше не смог забыть запаха льняных прядей. Волосы лишь одного человека во всем мире источали аромат цветущих первоцветов, талого снега и сочной молодой травы, только-только пробившейся сквозь мокрую от растаявшего белого покрывала землю.

А гроза тем временем рокотала все ближе и несла проливные дожди, оглушительные раскаты грома и вспышки молний — такие яркие и насыщенные, такие искристые, что слепило глаза.

Чувствовал старший маг, что стихия разбушуется не на шутку. Что будет лютовать и свирепствовать, ломать ветви деревьев, прибивать к земле траву и размывать почву страшными ливнями. И только потом, спустя жуткие пару дней, сквозь густое, тягучее, как патока, марево черных туч пробьются первые лучи солнца. Он был уверен — юноше предстоит пережить ту же самую бурю. И хотя он заверил его, что черная магия не так сильна и смерть от нее едва ли возможна, предчувствие трудностей не оставляло его ни на миг.

Иджис нехотя отстранился от друга, стараясь не смотреть в его погасшие глаза цвета расплавленного меда. Он ведь понимал, что этот мальчишка и не посмотрит на него — зануду и умника, скучного писаря. Куда ему до статных князей? Неуверенность в себе овладевала им, и чем больше он задумывался о том, как найти пару, тем больше сомнений возникало в его, казалось бы, светлой голове по этому необычному поводу. Мысли его, в любом случае, были заняты явно другим.

Чем-то, что могло бы помочь страдающему парню.

— На самом деле будет не так просто, — честно произнес Ардэшар, почесывая гладко выбритый подбородок. О, ему так не хватало этой дурацкой козьей бородки! — Мы еще не разобрались с твоими снами, а теперь еще и презент от князя… если тебе что-то приснится, я не смогу помочь до тех пор, пока не разберусь с тем, что важнее. Будь готов к этому.

— Я уже четыре года как готов, — сухо сказал парень. — Протяну и еще немного. Но как ты сможешь побороть то, чем меня наградили?

— А что ты чувствуешь?

Крайт осторожно откинулся на подушку и расслабил ноющие мышцы. Он закрыл глаза и потер переносицу, хмуря темные брови, словно его мучила довольно сильная мигрень. Гроза тем временем приближалась. Поднявшийся северный ветер резво гнал тяжелые черные тучи, мчащиеся по небу, словно стада тучных угольных коров.

— Такое впечатление, будто бы я пил неделю… Голова раскалывается, дико хочу воды, а тело воет так, точно по мне прошагала королевская рота. А может, и тяжелая конница.

— Галлюцинации? Голоса? Может, потеря контроля над телом? Что-нибудь?

— Не думаю…

— Что же, как говорил мой учитель, не хвали дня до заката, но будем надеяться на лучшее. Если таких выраженных симптомов нет до сих пор, можно понадеяться на нечто относительно благоприятное. Думаю, обойдемся травами и моими заклинаниями. Я запечатал с собой несколько стоящих книг. Поможет.

Юноша кисло улыбнулся одним уголком губ и поймал взгляд друга. Наверное, это была его особенная магия — магия золотистого и теплого взгляда, что цеплял и не отпускал. Он нашел руку Иджиса и осторожно сжал — так легко и непринужденно, словно подобные вещи были для него данностью, приятной обывальщиной. От одного лишь прикосновения в груди старшего мага стало жарко и слишком тесно для ускорившего темп сердца. Да что вообще происходит с его рационализмом и холодным расчетливым умом?!

Он попытался высвободиться, сделать вид, что ничего не произошло, что он по-прежнему тот, кто есть — тихушник и зануда. Да куда там… попытка была пресечена крепко сжавшимися пальцами горе-авантюриста.

— От чего ты бежишь?

— О чем ты? — выпалил старший маг.

— Не прикидывайся дураком. Я не идиот. С тех пор, как ты разнес тех ублюдков у порогов Леса Семи Владык, ты сам не свой. Мне не нужно знать тебя всю жизнь, чтобы заметить перемены.

— Я всегда был таким.

— Да что ты! Иджис, черт тебя побери, я вижу даже больше, чем ты сам! Что тебе терять, скажи? Честь? Достоинство? Сомнительную мораль? Да мы сдохнем, едва поймаем Звезду! О нас никто никогда не вспомнит! Тебе двадцать шесть лет, а ты ломаешь комедию, как прыщавая монашка, которой под юбку рукой лезет пастор! Что мне сделать, чтобы ты наконец принял эту чертову истину?

— Успокойся и отдыхай, — произнес Ардэшар таким спокойным и рассудительным голосом, лишенным и тени злости, вообще всяческих эмоций, что юноше стало не по себе.

Крайт убрал руку и закрыл глаза, стараясь не стонать от боли в теле. Зря он накричал. Зря сорвался. Иджис не был похож на всех тех, кого он знал, и это необходимо принять как должное.

Тем временем по треснутому стеклу забарабанили первые капли дождя, который обещал превратиться в эпохальный ливень. До них донеслась чья-то ругань со двора. Потом — недовольный взвизг лошади. В стену ударил порыв ледяного ветра, и, кажется, в комнате тут же стало холоднее. Маг поднялся с постели.

Он поспешно надел поверх рубахи кафтан чуть ниже середины бедра. Залез в сапоги, шнуруя их плотнее, набросил на узкие костлявые плечи плащ и тихонько вздохнул. Его лицо было серым и безучастным. Словно мраморное. Неживое. В нем боролся стыд за самого себя, страх за друга и надежда на то, что, возможно, его тайные желания обретут жизнь. Если он сможет спасти мальчишку…

Порыв ветра снова ударил в стену, и окна в Козьей Ножке дружно задребезжали, а мыши попрятались в укромные уголки. Постояльцы на первом этаже обеспокоенно заговорили, пытаясь отвлечься от переживаний по поводу разъяренной стихии. Крайт поежился. Его одеяло оказалось совсем тонким, и Ардэшар видел это. Ардэшар был старше и во многом умнее. Понимал, что сейчас не до глупостей. Молча достал один из своих свитков и тихо прошептал что-то. Стоило его фразе оборваться, как над листом бумаги едва слышно охнул воздух, а тяжелое свернутое покрывало с глухим стуком упало на пыльный пол комнаты. Он все предусмотрел. В том числе и холод.

— Спасибо тебе, — виновато произнес юноша, укрытый пропахшей старыми книгами материей. — Не стоило заморачиваться с магией.

— Сам решу.

— И куда ты теперь? За окнами сущий кошмар, хозяин шелудивую псину на улицу не вышвырнет.

— На счастье, я не шелудивая псина, а ты не мой хозяин.

Старший маг вздохнул и набросил на голову капюшон, скрывая каштановые волосы, в коих запуталась яркая ржавчина. Он сам понимал, что там творится. Понимал, чем рискует и как может поплатиться за столь рискованный поход на ночь глядя. Наверняка ведь сотню раз упадет, поскользнувшись в грязи, и вымокнет до последней ниточки. Черт с ним. Ему нужны травы, которых, как на зло, он и не брал, уверенный в их ненадобности. В глубоком кармане его штанов звякнули сияющие серебром монеты.

— Мне нужен материал для настоек, — как можно спокойнее ответил Ардэшар. — Нельзя тянуть с такими вещами. Чем раньше начну, тем быстрее поставлю тебя на ноги.

— Но там дичайшая гроза!

— Мне двадцать шесть лет, — горько улыбнулся напарник, — я уже не маленький, о себе позаботиться смогу.

На минуту комнату поглотила глухая тишина. Даже постояльцы молчали, и только звуки ливня заполняли пугающее безмолвие. Чародей открыл дверь.

— Стой!

— Что еще?

— Спасибо тебе, Иджис, — искренне поблагодарил парень. — Я не знаю, правда не знаю, чем отплатить тебе за все то, что ты сделал. Не знаю, как отплатить за то, что ты делаешь снова, бросаясь в ночь и бурю…

— Отплати тем, что сочтешь нужным, — быстро произнес старший маг и исчез за плотно закрывшейся дверью.

И хотя Крайту было больно, хотя голова раскалывалась, а тело выворачивало наизнанку, он нашел в себе силы улыбнуться все той же обезоруживающей улыбкой.

Теперь бы только дождаться момента расплаты.

========== Глава пятнадцатая: «Буря» ==========

Иджис спешно сбежал по лестнице, грохоча сапогами, и вылетел прямо на улицу, сразу же попадая под усиливающийся дождь. Он знал этот город, знал, где найти знахаря, чтобы выкупить необходимое и заняться составлением подобия эликсира. «Немного зверобоя, белладонна, вороний глаз, вербена, мирт и чистотел, цикута, чемерица, — перечислял скороговоркой маг, — проварить, сделать вытяжку, залить высококачественным спиртом, пустить в ход чары… Светозарная, спасибо, хоть без крови девственницы и слезы русалки! Но, клянусь небом, если я ошибусь, он умрет от этой чудовищной смеси… Без воздействия магии склянки такого настоя хватит, чтобы положить целую дивизию, не то что двадцатилетнего хрупкого мальчишку… Будем надеяться, что учитель не за красивые глаза ставил мне высшие баллы по составлению эликсиров и знанию их составляющих. Будем надеяться, что Крайт просто выдержит время, необходимое для приготовления, а потом его сердце не остановится от чудовищного действия этой дьявольской смеси… Владыки, направьте меня! Благому служу!»

Порыв ветра ударил в его болезненно-бледное лицо шрапнелью ледяного дождя. Было слышно, как издалека на город шла стена ливня, размывающего дороги. Можно, конечно, рискнуть и сесть на лошадь, однако если она оступится, если копыта поедут по грязи и Княжна рухнет, то далеко не факт, что ее стройные ноги останутся целыми и невредимыми. Пара часов ходьбы. Всего пара часов. Собраться и сделать.

И Иджис зашагал — уже достаточно медленно и тяжело, ибо грязь липла к сапогам и здорово мешала идти. Со всех сторон слышался звук ставней, кои предусмотрительные хозяева домов закрывали как можно плотнее. Весь город спешил в укрытия — экипаж местного аристократа с грохотом промчался по главной улице и остановился у дверей богатого поместья. Жители попроще залетали в свои обшарпанные домишки, солдатня спешила уберечься от урагана в тавернах, а прокаженные уже разбредались по закоулкам, подворотням и подвалам, прижимая к себе скромные пожитки и с таким трудом добытую еду. Боги, да тут даже собак не было! Все попрятались в укромных сухих уголках, и только он один отправлялся в путь по скользким узким улочкам, чтобы прийти к знахарю. Еще бы у него все составляющие нашлись…

Но старший маг старался не думать о плохом и решать проблемы по мере их поступления. На данный момент он имел четкую цель и шел к ней — медленно и верно. Крайт наверняка выживет. Он не допустит, чтобы жизнь мальчишки оборвалась после всего лишь двадцати прожитых лет.

— Черт возьми, знать бы, что со мной происходит, — произнес Ардэшар, прячась под капюшон. С кончика его длинного носа шмякнулась на землю ледяная капля. — Знать бы, почему в двадцать шесть, почему именно при таких обстоятельствах, почему именно ты — охамевший мальчишка с языком без костей и странным прошлым, о котором по случайности обмолвился лишь во сне, только добавив загадок. Ты никому не веришь. Не поверишь и мне. Я точно знаю. И оттого лишь удивительнее то, на ЧТО ты меня подбиваешь.

И хотя ливень еще не добрался до него, одежда успела насквозь промокнуть. Струйки холодной воды стекали по телу, набирались в сапоги и противно хлюпали. Одежда потяжелела. Его знатно колотило, и мурашки густо покрывали кожу. Еще чуть-чуть — и начнут стучать зубы. Да, вокруг не было ни души. Смеркалось, ранний вечер больше походил на глубокую ночь, ведь грозовое небо нависло над городом черным палантином.

Он спускался по наклонной улице и отчетливо ощущал, как дрожали от напряжения ноги. Водой размыло рыжую глину, и его сапоги здорово скользили, лишь усложняя спуск. Постепенно огоньки города таяли, как весенний лед. Ночь уверенно накрывала улицы, ливень остервенело барабанил по крышам, а маг все шел и шел, проклиная неистощимую жажду приключений друга. Дорого же обошлась им интрижка в Эдельвейсе! Ох, и дорого!

«Из города нужно бежать. Ставить Крайта на ноги, бежать как можно скорее и гнать до Звезды галопом. Чума еще не дошла до этих мест, но судя по тому, что я уже видел, это задача пары недель — не более. Тянем время и распыляемся. А время на сей раз — жизни. Жизни, ответственность за которые я несколько недель назад по доброй воле и осознанно взвалил на свои плечи.»

— Для чего вы здесь учитесь, лоботрясы?

— Для того, чтобы познать науки!

— Минус десять баллов, Хельмут!

— Для того, чтобы обучиться магическому искусству!

— А Вам, Ульрих, я снимаю пятнадцать! Эгоисты, однако же, поступили в стены моей школы. Стыдно, господа учащиеся, стыдно. Видит Светозарная, минули те времена, когда имя чародея с благоговением звучало на устах жителей нашего королевства, ох и видит. А? Что? Не слышу? Ах, да, ведь это прямо-таки могильная тишина повисла в классе! Неужели никто не хочет поделиться со мной скромным мнением по поводу цели вашего же обучения? Вы! Да-да, Вы, на первом ряду! Кончайте смотреть на надписи на парте, Ваш коллега, вырезавший их шилом, был безграмотен, как деревенская баба! Отвечайте, Ардэшар, для чего Вы сдавали экзамены? Для чего пришли сюда? Потратить деньги Вашего отца? Достопочтенный Ильмар нашел бы им и более рациональное применение. Отвечать!

— Я поступил в эту школу для того, чтобы обучиться магическому искусству и наукам, учитель. Но благо одного меня не есть благо общее. Я пришел сюда, чтобы стать полезным всему королевству и достойно послужить ему. Это наша общая цель, господин Бальтазар.

В классе мучительно долгую минуту стояла тишина. В тот же день совсем еще юного Иджиса Ильмара эст Силверлива Ардэшара перевели в группу сильнейших учеников, собравшихся со всех уголков королевства. Старый и сварливый Бальтазар, директор мужской школы чародейства, пророчил своему ученику, сыну Ильмара из рода Арэшаров, вписанное в страницы истории имя. Он не поверил в свое время, что выпустившийся из школы Иджис всю жизнь будет писарем, сидящим на коротком поводке у городских чиновников. Он знал, что его ждет нечто большее.

А старик Бальтазар не ошибался никогда.

В такую ночь, уверен был молодой чародей, не прятались в домах разве что неспящие духи, кои наверняка резвились в густых тучах. Этот мир удивителен, но ничего удивительного нет в том, что духи те с хохотом срывались вниз, скакали по лужам и пугали ребятишек, с раскрытыми ртами толпящихся у окошек. Ардэшар давно не чувствовал себя столь решительно. Хотя плащ его был тяжел, хотя ноги едва волочились по густющей грязи, он шел, не замечая ни холода, ни голода, ни того, что время пролетело так же быстро, как и очередной разбесившийся призрак разбесившейся стихии.

Он постучал в двери громко, сдерживая вдруг возникшее желание выбить жалкие, кое-как сколоченные доски простым импульсом. «Терпение, брат, терпение. Ты давно так не бесился, знаю. Скоро это закончится. Светозарная…»

— Кто там шляется? Если это ты, Сабир, то дуй отсюда к чертям собачьим, не то спущу по твою ушлую харю кобеля!

— Откройте, прошу Вас, — позвал Иджис, явно не завидуя некоему Сабиру. — Я при деньгах.

За дверью что-то прогремело, щелкнул засов, несколько цепочек, наконец, послышался мерзкий, как хрип вороны, скрежет петель. Знахарем был почтенных лет сухопарый и тощий, как привидение, мужчина с типично разбойничьей миной. При скуповатом освещении пары коптящих лучин на его физиономии до чертиков жутко блестел молочной каплей мутный глаз.

— Ты чего тут забыл, сынок? — просипел знахарь, явно дивясь увиденному. — Давай живо под крышу, тебя хоть выжимай!

— Я очень спешу, господин! Моя… моя возлюбленная проклята, и в запасе у нее все меньше времени!

Старик усмехнулся в бороду, прищурил мутный глаз, оценивая здоровым, черным, как кусочек антрацита, ночного визитера.

— Ишь ты, возлюбленная у него проклята. Многовато вас в последнее время — проклятых да оскорбленных. Ну, чего тебе надо, бедолага?

Иджис назвал. Назвал точно по списку, указывая по несколько названий одних и тех же составляющих, будучи не совсем уверенным в том, что ехидный знахарь столь уж всезнающ. Однако старик свое дело знал и на недоверие клиента только обиделся, поморщив толстый, как картофелина, красный нос. Не иначе как пил.

— Ну и запросы у тебя, братец, — присвистнул травник, вполне бодро вышагивая по скромной халупе и набирая пучки резко пахнущих трав. — Где же у меня завалялась белладонна? А, вижу. Чертов глаз, гореть ему на том свете… Ты, я смотрю, мальчишка толковый, знающий. Вот только ума не приложу, ты что ж, решил свою невесту этой сивухой травить? Тут, уж прости, только врагам в вино подливать и смотреть, как они мухами дохнут. Чародей, что ли?

Ардэшар замялся. Его пугали воспоминания о том, как в последнее время отзываются о его братии. Вдруг и старик спит и видит, как магов гонят из королевства? Вдруг возьмет и откажет ему в помощи? Кто знает, быть может, даже этот знахарь, столь приближенный к искусству природной магии, тоже считает чуму волей Альянса и колдовского братства в целом…

— Не изворачивайся, — криво улыбнулся он, — сам вижу, что чародей. Зеленый еще, грязный, как поросенок, уставший и вымокший — а чародей. Рыбак рыбака издалека видит, так, что ли? Ох, и сверкаешь же ты глазками! А вот и чемерица. Ну, держи, маленький братец, спасай свою любимую. В знак моей доброй воли даром накидываю склянку спирта. Лично гнал на мандрагоре — для твоей бормотухи самый сок! С формулой не напортачишь?

— Справлюсь, — благодарно кивнул Иджис, пряча под мокрый плащ сверток с травами, ставшими столь бесценными для него и Крайта.

— Тогда уж не расшибись на дороге, парнишка. Поспеши.

И он поспешил. Только дверь хлопнула — а там плащ слился с непроглядной, словно бездна, ночью. Времени было все меньше. Магу становилось не по себе при мысли о том, как поведет себя проклятие эдельвейсовского князя. Пугали его перспективы, ведь несмотря на то, что знал он многое, обо всем ведать не мог.

Он тряхнул головой, отчаянно пытаясь выбить из мыслей эту дурь. Помогло едва ли.

«По моим подсчетам мы должны преодолеть уже треть пути, — с ужасом прикинул Ардэшар, пробираясь петляющими улицами, — а топчемся на месте, шляемся по трактирам и упиваемся вином. Люди гибнут. Еще немного — и черная смерть начнет лютовать даже здесь. Должны ускоряться… как только Крайт встанет на ноги, рванем через Гаршат к Лесу. Рванем, а там будь что будет. Кто, если не мы?..»

Где-то проорали дерущиеся коты. Весна делала свое дело. Ливень не утихал, и сверкнула, пробившись из ниоткуда, серебряная молния, осветив переулочек не хуже полной белой луны, напоминающей мутный глаз знахаря. На мгновение Иджису показалось, что совсем рядом с ним, буквально в паре шагов, что-то шевельнулось. И хотя по коже пробежался ощутимый морозец, а какое-то чувство заставляло его бежать, сломя голову, он нашел в себе смелость остановиться и убедиться в том, что шевеление — всего лишь разыгравшаяся фантазия.

Громыхнуло. Раскат бахнул по крышам домов так громко, что перекрыл кошачий ор. Рокот пробежал по мокрой и скользкой черепице. Кажется (и это было невероятно), дождь лишь усилился.

Иджис уже хотел пойти дальше, как отчетливо услышал хриплый вздох там — в сточной канаве. Нечто шевельнулось вновь, снова прокряхтело, издало захлебывающийся, булькающий звук, охнуло. Притихло. Маг, переборов странное навязчивое предчувствие, сделал пару шагов в ночь и прижал руки к лицу, зеленея от тошнотворной вони. Ведь там, в канаве, заполненной содержимым ночных горшков, очистками от картофеля и лука, уличного мусора и бог знает чего еще, лежало точно сломанное тельце, едва-едва шевелящееся. От тельца несло мочой и кровью. Еще сильнее — диким страхом, обильно залитым отчаянием. Снова полыхнула молния. Существо, увидевшее Иджиса, даже не вскрикнуло.

Существом была девочка. Лет десяти.

Ардэшар никогда не думал, что его станет трясти от прямо-таки сатанинской ярости, а теперь не знал, куда деть себя от внезапно нахлынувшего бешенства. Отбросив сомнения и скинув тяжелый, как свежая телячья шкура, плащ, он решительно влез в вонючее месиво по щиколотки, хватая стонущую девочку. Он не стал удивляться тому, сколь легкой она оказалась. Не до удивления было.

Она находилась в полубессознательном состоянии, едва дышала, и маг не знал, как поступить: ускоряться на помощь Крайту или же тратить драгоценные секунды. Не было у него времени думать. Ночь черной кошкой улеглась на город, а небеса разревелись, казалось, еще сильнее. Полыхнуло. И вспышка, осветившая лицо ребенка, осоловелые стекленеющие глаза, подсказала, что делать что-то уже слишком, слишком поздно.

Руки Иджиса вспыхнули золотистым светом, он тихонько прошептал длинную формулу, сжимая острые плечи девочки, напоминающей сломанную, до ужаса грязную куклу. Он тряхнул ее, нащупал пальцами артерию на шее, грубо выругался и сотворил еще одно заклинание. Заклинание, он знал это, уже бесполезное.

Прошло не больше пары минут. Искать пульс боле нет нужды. Девочка обмякла в его подрагивающих, подсвеченных теплым светом руках. Очередная вспышка молнии осветила ее застывшее лицо и несколько гниющих язв на отощавшем тельце.

Чума пришла в Ириин раньше, чем то предполагал Ардэшар. Чума пришла раньше и взялась за дело с энтузиазмом, вызывающим черную зависть.

И тогда, в эту страшную ночь, когда город поливало точно из ведра, а от раскатов грома дрожали фундаменты домов, Иджис, молодой мужчина двадцати шести лет, утер ладонью глаза, но не от заливавшего их дождя, а от скатившихся слез. Отчаяние все сильнее охватывало его. Все отчетливее он осознавал то, как дорого обходится ему каждый день рискованного путешествия за смертью, что проснулась в пещерах Гор Ледяных Королей.

Но по-настоящему страх схватил его за горло тогда, когда понял он, что может ощутить прикосновение к мертвому телу снова. Только не девочка в его руках будет лежать, сверля рыдающие небеса застывшим взглядом, а юный пройдоха Файрхаль.

А этого, и маг себе поклялся, он допустить не мог.

Не после того, как понял, что лишь с большой натяжкой сможет назвать юного чародея просто другом.

========== Глава шестнадцатая: «И если ты поверишь мне» ==========

Иджис с малых лет являлся тем, кем и в двадцать шесть. С малых лет Иджис был нелюбимым и никому ненужным. Казалось бы, все это он вбил в себе в голову сам, пытаясь найти оправдание своему черному, лютому одиночеству, кое преследовало его на протяжении всей жизни, однако самообманом это не являлось. Он и правда был нежеланным. Даже для своих родителей.

Ильмар Ардэшар, чародей импульсивный и несдержанный, в свое время поволочился за тихой, застенчивой и красивой, как весеннее утро, Силверлив, в которой магией и не пахло. Девушка из весьма средней семьи, не отличающаяся ничем, кроме неиссякаемого милосердия и столь же неиссякаемой красоты, прочно завладела сердцем озлобившегося на весь мир колдуна и показала ему, что не все на свете так черно, как видят его тревожные льдисто-синие глаза.

Ильмар, почувствовав заботу и ласку, нежность и женское тепло, утихомирился и остепенился. Для него это стало чем-то совершенно новым: его, человека жестокого и злого, ядовитого, любили по-настоящему и впервые не из чувства прямо-таки животного страха перед ним. Ардэшара больше не видели в мрачных заведениях, не встречали в компаниях некромантов и другой черни, что тянула его подобно магниту. Забыли о нем и в регулярных карательных отрядах доживающего свой век Царгаса — отца малышки Мерраи, кою ждал в близком будущем сияющий золотом трон и не менее сияющая корона. Колдун, став мягче, иначе взглянул на мир и ушел от стези тирана и палача, оборвавшего не один десяток жизней. Силверлив очаровала его и искренне полюбила. И, как это должно было случиться, в скором времени осознала, что внутри нее зародилась новая жизнь. Ильмара, оттаявшего, счастливого, вряд ли смог узнать хоть кто-то из его товарищей по ремеслу, окропленному кровью. Колдун жил возлюбленной, дышал ей и покорялся, словно приструненный добротой и лаской пес. Откуда было знать ему, что Силверлив не переживет тяжелых родов? Откуда было знать ему, что родившийся сын, унаследовавший от матери характер и спокойный взгляд глубоких коньячных глаз, вызовет у него лишь пылающую боль, лишь напоминание о том, что его любимая женщина умерла?

Еще будучи младенцем Иджиса отправили на воспитание родному дядьке — брату Ильмара. Хадис оказался гораздо спокойнее старшего Ардэшара, но по силе и способностям, будучи искусным чародеем, ничуть не уступал родной кровушке. К воспитанию племянника отнесся серьезно и основательно, многому его научил, многое дал. Многое. Но не любовь и внимание.

Сам Ильмар вспомнил о существовании сына лишь через шестнадцать лет, когда юный Ардэшар заявил о себе, как крайне способный ученик, наделенный блестящим разумом и неиссякаемым трудолюбием, терпеливостью. Да и к своим шестнадцати годам мальчик уже не столь сильно напоминал чертами мать. Глаза да цвет волос. А вот длинный нос и прищур, походка, ум и способности — кровь от крови, плоть от плоти отца. Мальчишка оказался весьма не глуп, хоть и по-матерински тих. Когда в будущем, по окончании школы, он, не зная куда податься, обратился к Ильмару, сразу же получил серую скромную работу писаря. И, надо заметить, остался вполне доволен этим. Ровно как и отец, вновь ушедший на тропу жестокости, став надзирателем королевской тюрьмы.

Да, он никому не был нужен. Ни дяде, ни ребятам из школы, ни отцу. Одноклассники считали его смертельно скучным занудой, Ильмар спустя многие годы ‚снизошел‘ до того, что просто смирился с фактом существования сына, который отнюдь не позорил ардэшарское имя. Хадис наверняка забыл о существовании племянника. Наверное, его всем сердцем любила бы мать. Матери не было вот уже более двадцати шести лет.

В ответ на это на людей не смотрел и сам Иджис, уверенный в том, что его участь — одиночество и тихая, скромная работа до последних дней жизни. А потом Черная Звезда упала с небес, и в нем, видимо, проснулась амбициозность неугомонного отца, подтолкнувшая на безумие — схватку с самой Смертью. Тот странный выбор, не иначе как Судьба, подбросил и еще кое-что: появился Крайт, двадцатилетний юноша, пробудивший в сонной душе Ардэшара нечто незнакомое и странное, теплое. И он, поначалу пугавшийся этой неведомой ранее теплоты, решил во что бы то ни стало пойти навстречу мальчишке. Чтобы стать кому-то нужным и полезным. Чтобы почувствовать, что и сам не одинок.

Он помогал нуждающимся. Иногда знающие его люди и вправду обращались с бедой, и маг колдовал во благо человечества, ибо оно есть смысл существования чародейской братии. Однако в этот раз он не только хотел протянуть руку. Его действительно колотило при мысли о том, что Файрхаль попросту не переживет княжеского подарка. Иджис не мог сказать, что Крайт действительно в одночасье стал ему столь дорог и необходим. Это было смешно, он знал его совсем чуть-чуть. Но и не беспокоиться не мог. Безразличие, даже некоторое отвращение к плуту и развратнику с похабными песенками и сладкими, как дикий мед, ухмылками переросло в привязанность.

Чародей, вбежав в Козью Ножку и кивнув опешившему трактирщику, стрелой влетел наверх и только перед дверью в комнату притих, надеясь, что друг спит.

Но друг не спал. За каких-то три-четыре часа его состояние заметно ухудшилось, и теперь Крайт смотрел на старшего мага воспаленными, красными то ли от слез, то ли от прогрессирующего проклятия глазами. Кожа приобрела пепельный оттенок, обыкновенно сочно-розовые губы, спелые вишни, посинели, будто бы от холода. На него было страшно смотреть. Юношу трясло, как тощую собаку на лютом морозе.

— Расслабь мышцы, — Ардэшар, не теряя времени, сбрасывал мокрую, непомерно тяжелую одежду, а та плюхалась прямо на пол, и растекались под темной тканью холодные лужицы. Плевать ему на свои привычки и комплексы. Он переодевался в сухое на ходу, готовясь к тяжелой работе. — Пожалуйста, постарайся дышать ровнее. Галлюцинации, помутнение сознания, шумы в голове?

— Я… сны., — всхлипнул парень, закрывая дрожащими руками лицо, до боли зажмуривая глаза — так, что во тьме плясали белые вспышки, — я вижу их… Я вижу снова и снова! Сучья жизнь, мне страшно!.. Эти чертовы сны! Я вижу их прямо сейчас, наяву!..

— Посмотри на меня, — шепнул маг, присаживаясь на край постели и отводя крайтовы руки. С его темных, почерневших от влаги волос пара ледяных капель упала на лоб Файрхаля, и тот крупно вздрогнул, однако воспаленный призрачный взгляд поднял. Искал спасение в спокойных, рассудительных и мудрых коньячных глазах. — Я здесь, с тобой. Мы в этой комнате только вдвоем, и все то, что ты видишь — лишь бред. Черное колдовство. Проклятие, настигшее тебя по глупому стечению обстоятельств. Сейчас я приготовлю снадобье, и этот дурной сон закончится. Продержись еще несколько часов. Ты веришь мне?

Юноша нашел в себе силы кивнуть. Стоило старшему подняться, как он крепче схватил его холодную маленькую руку, ища в ней спокойствие и спасение.

— Не бросай меня, Иджис, — прошептал Крайт чуть слышно и лишь тогда разжал свои лихорадочно дрожащие пальцы. — Хотя бы ты — не бросай.

Он тут же отвернулся и тяжело вздохнул: схватил воздух посиневшими губами и дрожаще выпустил его, опуская мокрые темные ресницы. И почувствовал на плече все ту же холодную руку.

— Не брошу.

Ардэшар не терял времени и уже стелил на пол светлую чистую ткань, чтобы приступить к составлению эликсира. По жесту ловких рук над досками взмыл начищенный котелок. Желто-зеленое пламя, такое же искрящееся и живое, как кошачьи глаза, вспыхнуло под блестящей медью. Старший маг предусмотрительно опечатал комнату заклинанием и приступил к многочисленным составляющим снадобья, раскладывая пучки чемерицы, цикуты, белладонны и еще бог знает чего. Комната наполнялась терпкими ароматами. Благодаря магии их ощущали лишь двое во всем трактире.

Истинная магия, и Иджис это знал, была не в том, чтобы правильно наколдовать, а в том, чтобы сохранить гармонию и пропорции, не допустить ошибки и направить Силу во благо нуждающихся. Он точно отмерял вес того или иного составляющего, осторожно опускал в бурлящий котелок и приправлял шепчущими заклинаниями. Каждый раз, когда щепотка трав опускалась в отвар, кипящая вода озарялась то кровью, то золотом, то лоснящейся зеленью, да такой яркой и сочной, что позавидовала бы сама королева, носящая на белой шее тяжелые изумруды.

За белладонной следовала вербена, за вербеной — душистый мирт. Осветившись небесной лазурью, упал в котелок зверобой. Чародей смахнул испарину со лба, пересилив головокружение, произнес очередную формулу, и с кончиков пальцев просыпались в варево крупицы золотой пыльцы. Воздух наполнился неожиданным ароматом талого снега и первой грозы, пушистого мха, холодного морского ветра. Все шло своим чередом. Ардэшар был собран, не намеревался ошибаться, и это дало свои плоды. Эликсир на трепещущем огоньке цвета кошачьих глаз исходил паром и тихонечко бурлил, бормоча свою странную песенку. Оставалось совсем немного. Ждал своего часа вороний глаз. Затем перегонка, вытяжка, разбавка мандрагоровым спиртом, кровопускание. Только бы Файрхаль выдержал! Только бы не остановилось его молодое бойкое сердце! Достаточно и того, что на несколько часов он погрузится в кромешный мрак, лишившись зрения…

— Работы осталось не так много, — впервые за несколько часов заговорил Иджис, растирая слезящиеся от тяжелого запаха и магического напряжения глаза. Юноша тяжело повернул голову на голос друга. Ему стало лишь хуже: мучимый неутолимой жаждой, он не мог разомкнуть спекшихся посиневших губ, пошевелить языком, который вдруг стал сухим и инородным. — Еще немного — и я начну. Мы начнем, — исправился маг. — Дальше от тебя будет зависеть многое. Пожалуйста, доверься мне и пойми, что я не причиню тебе зла. Боль — да. Вынужденную. Но не намеренное зло.

Необходимое время прошло, и старший чародей, подув на раскрытую ладонь, мягко прошептал заклинание, а затем, тряхнув кистью, ссыпал несколько ягод вороньего глаза в раскаленный котелок. Отвар полыхнул, словно роскошный закат: бордовой кровью и ослепительным золотом, подернутым огненной рыжиной, чистым янтарем. За окнами не прекращала свирепствовать стихия, и шквальный ветер лупил по стенам трактира. По стеклам ледяными ручьями стекала вода. Сверкало. Закатные краски эликсира полыхнули на лице Ардэшара живительным теплом, отразившимся в глубоких глазах.

— Тебя прокляли чародейским ядом, который через несколько часов заставит твои кости трещать от напряжения, а мышцы — непроизвольно сокращаться. Сердце долго не выдержит. Обычно, будучи проклятыми, люди умирают даже раньше — от болевого шока. Мой эликсир заставит яд, бегущий в твоих жилах, слиться воедино, отделившись от крови. Придется обратиться к лезвиям.

Крайт стал бледнее негашеной извести, и на этом белом фоне его испуганные глаза горели, словно тревожные призрачные огни. Посиневшие губы казались черными. Это было проявление отнюдь не животного страха — действовали княжеские чары, разливающиеся по бойкой юношеской крови.

— Снадобье придется выпить до последней капли. Постарайся не дышать в это время, иначе тебя, скорее всего, вывернет наизнанку прямо здесь. И последнее, — Иджис выдохнул, но все же заставил себя рассказать о действии эликсира до конца. — На несколько часов ты потеряешь зрение. Оно вернется в течение суток. Может, потребуется немного больше, но, опять-таки, прошу, верь мне. Выхода два: либо боль и слепота, либо… Либо смерть. Я буду с тобой до конца. Я клянусь собственной жизнью, что поставлю тебя на ноги.

У юноши выбора не было вовсе, и он верил. Безоговорочно верил, потому что эти рассудительные, спокойные, глубокие, как море, темные глаза не могли лгать. Не мог лгать и их обладатель — тихушник и зануда, способный на такое, что не по силам и неугомонному мальчишке Файрхалю.

И совсем скоро, спустя каких-то, пожалуй, полчаса, блестящая склянка наполнилась готовым эликсиром — молочно-белым, густым и переливающимся в емкости, словно перламутровая жемчужина со дна океана. Надо знать, сколь отвратна на вкус та нежная, струящаяся шелком красота.

— А теперь — пей.

Крайту не помогала даже маленькая рука напарника, сжимающая его плечо. Стоило снадобью разлиться по языку тягучей жидкостью, все то, что он съел, кажется, за всю жизнь, вдруг подступило к горлу. Из глаз брызнули слезы. Иджис оставался рядом. Сидел совсем вплотную и буквально вливал ни с чем не сравнимую мерзость в сокращающуюся глотку, не отпуская юношу. Он знал, насколько это мучительно. Он и сам когда-то проходил подобное, когда был укушен крохотной, безобидной на вид синей змейкой — шуткой школьных товарищей. Товарищей тех, к слову, исключили. Более того — совершеннолетних отдали под королевскую стражу за попытку убийства.

Сделав вымученный последний глоток, Файрхаль упал на подушку, хватая губами воздух и уже не утирая градом льющихся слез. Его все так же колотило — то ли от холода, то ли от внезапно нахлынувшего жара. Зрачки расширились, вытеснив радужку цвета горячего, тягучего и приторно-сладкого меда. На известково-белом лице горели почерневшие глаза. Мокрые, воспаленные, страшные глаза, перед которыми сгущалась тьма.

— Иджис!..

— Я с тобой, — прозвучал спокойный голос из мрака и послышался тихий лязг. Юноша почувствовал, как его руку отвели и протерли чем-то ледяным и разящим спиртом. — Не бойся, Крайт. Просто верь мне.

Запястье дрогнуло. Жгучая боль возгорелась, как искра, превращающаяся в пожар. Мгновением позже парень понял, что то горячее, влажное, дурно пахнущее и скользкое — яд, стекающий по коже и с металлическим стуком капающий в медный сосуд. И с каждой каплей, звонко скатывающейся вниз, с каждой минутой его колотило все меньше, а перед глазами все плотнее сгущалась бархатная тьма, вытесняющая из сознания ожившие в реальности сны. Сны, от созерцания коих он страдал гораздо больше, нежели от надобности выпить эликсир. Холодная и маленькая рука, Крайт ощущал ее, успокаивающе гладила его предплечье и, он не сомневался, посылала в тело мягкую магию, от которой становилось так тепло. Ощущал Файрхаль и то, что его друг, несмотря ни на ровный голос, ни на менторский тон и рассудительный взгляд, дрожал и сам, стараясь скрыть это всеми силами.

Ардэшар тяжело и глубоко дышал, пытаясь перебороть дикую слабость и столь же дикое переутомление. Да, он и правда подрагивал. Потому что больше всего боялся ошибиться и вновь почувствовать, как на его собственных руках умирает человек. Отнюдь не чужой. Более того — вдруг ставший настолько дорогим и нужным.

Крайт наконец вздохнул полной грудью — правда, ослабленной. Мышцы стали мягкими, как топленый воск. Его и самого точно куда-то уносило от изнеможения. И неудивительно: время близилось к утру, и рыдающее небо, заволоченное непроглядными тучами, все же светлело, окрашиваясь из угля в пепел. Даже ливень стал заметно тише и больше не гремел по крышам, как королевская конница, а усыпляюще шуршал, навевая тихий сон. Последняя капля княжеского яда, черная и жирная, как клякса, упала с булькающим звуком в медный кувшинчик. Все было кончено. Еще немного, какие-нибудь сутки, и даже зрение вернется.

На вскрытое запястье легла чистая ткань. Рана больше не кровоточила, не сочилась ядом. За окнами шептался дождь, давно размывший узкие улочки Ириина. Иджис без сил упал рядом с напарником, вымученно закрывая коньячные глаза, в коих лишь теперь родилось неподдельное спокойствие. И безбрежная усталость. От перенапряжения дрожали кончики пальцев. Они находились во мраке вдвоем — проваливающийся в сон Ардэшар и временно ослепший Файрхаль. И в этом мраке юноша нашел его руку, мягко прижимая ее к своей теплой, вернувшейся к живому цвету щеке.

— Спасибо, — прошептал он ненамного громче дождевого шороха. — Спасибо, что спас мою жизнь. В который раз. Ты ведь ни о чем не попросишь меня, верно? Не возьмешь с меня платы. У тебя, сказал ты однажды, есть все.

— Сказал, — так же тихо и вымученно ответил старший чародей. — Есть.

— Лжешь, — твердо произнес парень и крепче сжал его руку. — Лжешь. И тонешь в одиночестве, боясь подойти ко мне. Я понял это раньше, чем ты. И кто из нас после этого слепой?

Ардэшар не ответил. Собственно, Крайту и не нужен был ответ. Он понимал больше, чем требовалось. И потому, подавшись ближе, застыл перед лицом напарника.

— Я не расплачусь с тобой. Не расплачусь до конца жизни. Так возьми в качестве платы меня — на дни, оставшиеся нам вдвоем.

И Иджис взял. Взял, почувствовав на своих губах короткое касание губ Крайта.

Комментарий к Глава шестнадцатая: «И если ты поверишь мне»

Пошла жара.

========== Глава семнадцатая: «Страшная тайна» ==========

Касание крайтовых губ, согласно тому, что писали в любовных книжках для особо чувствительных барышень, действительно заставило сердце Иджиса забиться с сумасшедшей скоростью и вынудило лишиться слов. Но вместе с тем это касание принесло лишь безграничное спокойствие и тепло — такое, какое ощущаешь лишь дома, в уютный зимний вечер, когда за окнами трещит мороз, а сам ты, разложив на коленях старую и до дыр зачитанную книгу, лениво смотришь в танцующее пламя камина. Да, ему стало невероятно спокойно и легко на душе. Воцарился катарсис.

Обнимающие его добрые руки были приятны и осторожны. Они согревали: не магией, а человеческим чутким теплом, проникающим в каждую клеточку доселе напряженных, как натянутая тетива, мышц. И даже тихое дыхание юноши где-то в районе ключицы успокаивало. Старший маг никогда не думал, что мальчишка на деле совсем другой — еще совсем юный и хрупкий, топящий свои бесконечные страхи и угрызения совести в крепленом вине, искушенных ласках и сумасшедшем адреналине очередной безумной затеи. Засыпающий Иджис понимал, как сильно ошибался. Рядом с ним лежал едва ли не ребенок, которого в один прекрасный день, точнее, утро, (о чем он понял из обрывков фраз под силой крайтова кошмара) выбросили, словно нашкодившего котенка. Раз и навсегда. Бесповоротно.

Ему вдруг захотелось, невыносимо и отчаянно, дать напарнику то искреннее и душевное тепло, о котором он, вероятно, успел забыть за годы скитаний и горького одиночества. Вдруг захотелось протянуть ему руку и не дать утонуть в омуте кошмаров и призраков далекого прошлого. Он вспыхнул желанием защитить его в эти последние дни, коих становилось все меньше. Он не спасет его от смерти. Умрет и сам, едва схватив за хвост Черную Звезду. Но от боли отчаяния избавит вполне. Нужно только быть рядом. Нужно открыться.

«Мы одинаковые, — понял Ардэшар, ощущая тяжесть сонной глыбы, навалившейся сверху и придавившей его, словно кусок теплого мягкого воска. — Мы оба остались совсем одни. Я топил черноту одиночества в нескончаемой однообразной работе, прожигая год за годом. Он — в похоти и бесконечном, беспробудном пьянстве. Мы медленно убивали себя. И если я собственными руками душил свою индивидуальность, свое угасающее „я“, то он, вляпавшись куда-то однажды и слишком дорого заплатив за страшную ошибку, убивал себя полностью. И тело, и душу».

От этой горькой, как жгучий перец, мысли, занявшей сознание, ему вдруг стало невыразимо тоскливо и тошно. Будто бы мирно бьющееся сердце крепко сжала чья-то холодная когтистая рука — может быть, какого-нибудь страшного призрака. И тогда, уже почти увидев перед глазами первый бессмысленный сон, он сжал длинные ловкие пальцы Крайта.

Юноша спал и наверняка видел очередной кошмар. Но от прикосновения загадочно улыбнулся, едва-едва подняв уголки губ, вновь налившихся цветом молодости и жизни.

И действительно, ему снился все тот же страшный сон, к которому он не смог привыкнуть даже за четыре года. Каждую ночь, каждую чертову ночь, ставшую его проклятием, он видел одно и то же утро, одни и те же лица. Одно искаженное гневом и отвращением, второе — ужасом и отрицанием, а третье, то, что оказалось ближе всего — не сломленной гордостью и холодным принятием. Все те же ощущения — теплота, нега, безграничная блажь, от которой хотелось вытянуться стрункой и проскулить от удовольствия. Нежный свет раннего часа, свежий ветерок из окна, приносящий аромат благоухающего сада: запахи перечной мяты, пышных роз, величавых, склонивших благородные головы огромных кремовых лилий и нефритового можжевельника. А потом крики и удары. Да, тогда отец бил его впервые. Но так сильно, так ожесточенно и слепо, что, казалось, шестнадцатилетний мальчишка уже не встанет. Мальчишка оказался на редкость стойким. Встал, стер кровь из рассеченной губы, лишь сильнее измазав лицо, и ушел прочь — в одних штанах, босиком.

В изменившийся, дикий для него мир.

Крайт никогда и никому не рассказывал о том, почему он, юный княжич, выросший в чистоте, роскоши и богатстве, вдруг оказался на улице, на таком страшном, таком отвратительном дне, до коего и самый мерзкий сброд не опускался. Не рассказывал о том, каким образом добывал деньги и за что получал по ребрам. Молчал о том, как неделями отлеживался в тихих богомерзких местах, а потом вставал и шел дальше — выплачивать долги и выживать. Бороться за место под солнцем, обозлившись и на собственную судьбу, и на весь мир — жестокий и отвратительный, как провонявшие колеи и кишащие крысами облезлые подворотни. Но к одному человеку, которого знал чуть больше месяца, он проникся таким безграничным доверием, что решил рассказать все. Поведать о том, через что прошел. Выплюнуть всю боль, всю обиду и унижения. Дать волю чувствам и, наконец, забыть о том, что так страшно терзало его и пожирало, перемалывая кости в белесую труху.

Он знал, что Иджис старше и мудрее. Знал, что он поймет и примет его — каким бы опустившимся и грязным ни оказался его юный друг. А впрочем, будь что будет. Сил молчать у него не осталось.

Когда юноша проснулся, а проспал он не менее восемнадцати часов, его компаньон все еще лежал на спине и сжимал во сне его пальцы, ни разу не шевельнувшись. Файрхаль плохо видел его расслабленное лицо, но уже различал цвета и, если приглядеться, вполне мог рассмотреть что-то достаточно миниатюрное — например, темную родинку на шее друга, там, где билась беспокойная жилка. Это удивляло, но подняться парень все же смог без посторонней помощи. Осторожно освободившись от теплой руки Иджиса, он неуверенно встал на ноги и, сдержав стон, медленно размял окаменевшие, слабые мышцы. В животе громко проурчало, словно внутри него умирали разом несколько огромных синих китов.

«Так дело не пойдет», — решил юноша и, кое-как одевшись, спустился вниз чего-нибудь поесть. Из чего-нибудь трактирщик поставил на его стол щедрую миску густого и теплого грибного супа, от которого пахло первой зеленью и лесом и, что немаловажно, смертью старика Голода, докучавшего своему носителю серенадами пустого желудка.

Он ел медленно, смакуя, наслаждаясь вкусом свежей пищи и помня еще те времена, когда даже кусок сухого, объеденного мышами и ими же пропахшего хлеба был для него роскошью и большим счастьем. Первый год вне дома, вспоминал он, стал для него самым страшным годом за двадцать лет. Именно тогда он едва не умер от голода под дверью спасшей его старухи — до ужаса тощий и лишившийся всех сил, обтянутый кожей мешок никому не нужных хрупких костей.

В помещении стоял приглушенный монотонный гул, похожий на маразматическое бормотание, но сквозь эту уютную пелену чужих глупых сплетен юноша расслышал шаги, отзывающиеся поскрипыванием досок под ногами. Несомненно, это спускался Иджис. И, он готов был поклясться, после тех объятий и поцелуев в темноте что-то новое и по-особенному теплое загорелось в его коньячных, рассудительных и мудрых глазах. Будто бы в то темное алкогольное море ворвалось полчище золотых светлячков-искр. Между ними не возникло неловкости. Они общались, как и раньше: старший маг был спокоен и сдержан, потягивая крепкий чай, а его напарник, ослабленный, растрепанный, с покрасневшими и плохо видящими глазами, уже травил все те же идиотские шутки ниже пояса.

Но на этот раз шутки те были следствием шалящих нервов. Он уже твердо решил, что расскажет Иджису обо всем. И когда они покончили с едой, когда на город вновь опустилась ночь, а огни в окнах начали угасать, словно жизни столетних старцев, они тихо поднялись наверх, к себе, не обратив на себя и тени чужого внимания. Все еще слабый юноша, вздохнув, рухнул на жесткую кровать и вытянулся. Приглашающе похлопал по месту рядом, предлагая напарнику устроиться поудобнее.

Ардэшар сразу понял, что рассказ будет тяжелым и мрачным, как приговор к смертной казни. Но понимал он также, что лишь пройдя через эту боль, его друг воспрянет духом и, наконец, оставит позади прошлое, кое тащил за собой четыре года.

За окнами стояла невыносимая, липкая, как остывающая карамель, тишина. Пахло размытой землей, пылью и остатками магии.

— Так или иначе я знал, что рано или поздно наша приторная тайна станет горькой явью, — начал юноша и видно было, что каждое слово отзывается кричащей болью. — Я знал, Иджис. Я прекрасно знал. Но продолжал раздеваться перед ним и просить большего…

Крайт Ригберд ан Биргитт Файрхаль слыл весьма одаренным юношей. Его мать-чародейка, явившаяся из мира, скованного льдом и снегом, передавшая ему белизну волос и стройность черт, любила сына до исступленного, неоправданного безумия, и колдун Ригберд ей ничуть не уступал. Старинный княжеский род, поместья и богатство, бескрайние земли и вдруг появившийся наследник, впитавший от родителей лишь лучшее: красоту и утонченность матери, острый язык и ум отца, их общую магическую силу, потенциал. Крайне радужные перспективы для продолжения рода Файрхалей: Ригберд был уверен, что от «выгодных» невест не найдется отбоя, да так, по сути, и случилось. Мальчишку замечали из толпы — будь то княжеский прием в роскошном поместье или же прогулка с вооруженным эскортом по улочкам цветущего города.

Заметил его однажды и некий Рафаэль Наббах — чародей искусный и могущественный, рассмотревший потенциал мальчики и вызвавшийся обучать его тонкому ремеслу чар. И чета Файрхалей, наслышанная о мастерстве кудесника с легендарной фамилией, без раздумий согласилась, однако с одним условием: их отрок, их отрада и лунный свет, останется в поместье. Так мэтр Рафаэль, мужчина на вид лет тридцати пяти, и стал частью дома князей. И приступил к обучению, кое давало весьма убедительные плоды.

Для Крайта учитель стал и наставником, и другом. Его манера обучения увлекала и не казалась нудной. Никакого менторского тона, никаких часовых просиживаний штанов. Чародей обучал его всему в движении, учил жестам и правильному дыханию, по сотне раз мог объяснять что-то действительно сложное, а в минуты отдыха рассказывал о самых удивительных вещах. Они могли разговаривать ночи напролет, и для мальчика постепенно открывался новый мир. Рафаэль часто повествовал ему о далеких созвездиях и планетах, об отдаленных уголках королевства, где круглый год жарко, а в лесах живут не олени и волки, а огромные полосатые кошки и яркие птицы.

В одну летнюю и теплую ночь, пропахшую благоуханием цветов, небо было необычайно прекрасным и искрилось от звезд. Эта изысканная красота опьянила юного княжича, наполнила душу чем-то запредельно горячим, жаждущим чего-то необычного, нового, высокого, как эти звезды, и такого же запретного. Наверное, наставник умел без труда читать мысли. И уж наверняка он ждал ее — этой мысли, кричащей в молодом и жадном до нового сознании. В эту прекрасную ночь Крайт действительно открыл для себя нечто новое. Пятнадцатилетний мальчик вдруг понял, что задыхаться от умопомрачительных извращенных ласк умелого и опытного наставника куда интереснее, чем посвящать время таким глупостям, как здравый смысл. О, ему действительно это нравилось. Более того, он и Рафаэль, мужчина с красотой воинственной, мистической и притягательной, убили друг на друга год. Этот невыразимо сладкий и опьяняющий, как пунш, год, полный развращенных утех и бессонных ночей — невыносимо жарких и остающихся липкими сгустками на худых бедрах.

А потом их погубила случайность. Чета Файрхалей была в отъезде, ненасытные любовники вновь предались страсти и никак не знали, что Ригберд и Биргитт вернутся сутками раньше, на рассвете, освещающем комнату цветом золотистых персиков и розовых щечек стройной красавицы. Отец любил Крайта не меньше матери, но стоило ему увидеть собственного сына в объятиях взрослого мужчины, стоило узреть голый мальчишеский торс в кроваво-малиновых засосах, мужские бока в киноварных полосах, он избил сына до полусмерти, прежде швырнув Рафаэля о стену. Ярость Ригберда оказалась столь ужасна, что Наббах потерял сознание, а очнулся уже глубоко под землей, в княжеских темницах — с чудовищным сотрясением и весь в крови. В тот же день разгневанный князь вышвырнул собственного сына за порог, да тот и не сопротивлялся. Озлобленный на весь мир волчонок ушел, ощерив острые клычки и вздыбив короткую шерстку.

Рафаэль, проявив чудеса собственного владения магией, из темницы все же сбежал и больше в королевстве не появлялся. Волчонок остался совсем один, и жизнь, открывшаяся ему за пределами родительского дома, знатно потрепала его, разорвав в клочки не раз и не два.

— Первый год поставил меня на место, — горько и больно улыбнулся воспоминаниям юноша. — Я был до крайности уверен, что мне найдется место в этом мире. Мир показал мне, что единственное место, которое меня с нетерпением ждет — свежая могила.

Сначала он и вправду попытался жить честно, а вскоре понял, что выжить поможет только обман. Домашнему, не приспособленному к самостоятельной жизни шестнадцатилетнему мальчишке приходилось и воровать, и обманывать, и получать по ребрам — да так, что не встанешь на ноги недельку-другую, отлеживаясь на пропахших мочой и плесенью тряпках в каком-нибудь брошенном доме. В свой первый вольный год Крайт познал голод, едва не сваливший его в ту самую свежую могилу, которой вполне могла стать вонючая дорожная колея, покрывшаяся утренним инеем.

Он прошел через все: через побои и унижения, через нищету и страшный голод. Он дважды пытался покончить с собой: на его счету неудачное, закончившееся продолжающейся жизнью падение с городской башни (его спасли ветки густо растущих деревьев, в которые он рухнул против воли, переломав половину костей) и более успешное вскрытие вен — от локтевого сгиба до запястья двумя рваными, продольными порезами. И его вновь спасла случайность: в той подворотне как раз выворачивало наизнанку перепившую ведьму, коя остановила кровь, стянула магией кожу и надавала мальчишке затрещин, а лишь после научила накладывать на шрамы фантом. На шрамы, оставленные ржавыми, тупыми ножницами, которым мальчишка буквально перепиливал кожу, добираясь до вен — как толстый картон.

Юноша, нахмурившись, провел по коже предплечья рукой и продемонстрировал рваные, длинные рубцы лежащему рядом Иджису. Иджис, промолчав, сжал крайтовы пальцы, не зная, куда деть себя от отчаяния и боли, исходящей от друга.

— В конце концов, я нашел то место, где деньги сыпались в мои карманы тяжелыми горстями, — почти прошептал Файрхаль и сглотнул, чувствуя подступающие, щиплющие глаза слезы. — Я стал дорогой игрушкой в борделе. Меня, семнадцатилетнего, восемнадцатилетнего, боги, девятнадцатилетнего, выряженного в шелк и золото, хватали жадными руками, ненасытными губами, опьяненными вином и наркотиком глазами. Меня пожирали день за днем! Знаешь, как щедро платят мальчикам, выдерживающим сразу четверых мужчин? По-княжески!

И его пробрал истерический смех. Его всего трясло, как сумасшедшего, а потом он, отвернувшись и захлебнувшись смехом, разрыдался тем ребенком, который умер четыре года назад, проснувшись в одной постели с наставником. Разрыдался отчаянно и больно, до дрожи больно, до скрежета зубами, до полного изнеможения. Он отчаянно пытался раствориться в Иджисе, прижимающему его к себе и гладящему его спину и спутанные льняные волосы. Он рыдал, обжигаясь собственными слезами — колючими, как битый лед, и солеными, как море.

— Я сбежал оттуда грязной, но чертовски дорогой шлюхой! — захлебываясь слезами, кричал Крайт в худую грудь друга. — Я ненавижу себя больше, чем весь этот чертов мир, что так много раз пытался меня придушить! Звезда — вот что искупит эту ложь, мерзость, низость! А потом — смерть! Смерть, которой уж теперь мне точно не миновать!

Он давился льющимися слезами еще долго. Им не было конца — они рекой текли из полуслепых глаз. Они лились болью, накопленной за четыре года. Но и для этой боли существовал предел. Она уходила с каждой каплей. Медленно, но неумолимо.

В теплых руках Иджиса он все же выбился из сил. Вымученно закрыв глаза, Крайт так и лежал вплотную с Ардэшаром, тихо успокаиваясь. Ему не стало стыдно за то, что он рассказал. Ему становилось легко, так легко, как не было уже более четырех лет.

— Теперь ты знаешь, — прошептал он бесцветно и в пустоту, — теперь ты все знаешь. Как относиться ко мне после этого — лишь твой выбор. Об одном только прошу — не надо соболезнований. К черту идиотские слова. Наслушался.

Чародей не отпускал. Он, погладив кончиками пальцев шрамы на предплечье, вновь наложил на них фантом, скрыв от ненужных глаз. А потом крепче обнял его — доселе одинокого и никому не нужного. Брошенного на произвол судьбы, озлобившегося на жестокий мир волчонка.

— До последней минуты я буду рядом с тобой, — пообещал Иджис, и юноша понимал, что тот не лжет. — До последнего мгновения. Больше не будет такой боли, Крайт. Я поделю ее с тобой пополам.

========== Глава восемнадцатая: «С чистого листа» ==========

Когда последние слезы были выплаканы, когда силы рыдать панихиду по собственному прошлому кончились, книга ужасов, носившая имя «Четыре года тому назад», окончательно и бесповоротно закрылась. И как только хлопнула черная бархатная обложка, выбив из пожелтевших страниц золотистую душную пыль, что-то вдруг рухнуло с угловатых плеч юноши с длинными льняными волосами. Он и сам не понял, что же такое произошло: ему вдруг стало невероятно легко и вольно. Иджис, мягко улыбнувшись, подсказал другу, в чем дело. Подсказал не без какого-то светлого, тихого счастья, загоревшегося в его темных глазах:

— Ты больше не увидишь тех снов, Крайт. Мою магию заменила твоя исповедь. Ты свободен, как птица.

Стояла целебная ночь — черная, как корабельная смола. Эта ночь пахла недавно прекратившимся дождем, перегоревшими в домах свечами и тихими снами, бесчисленными видениями ядовитых цветов. В этот поздний час юноша понял, что больше не хочет стоять на месте и тратить время на выискивание многочисленных хвостов. Все давно было понятно. Письма, найденные в Эдельвейсе, и услышанные Ардэшаром фразы выражались предельно ясно: им еще не раз придется затаиться и спрятать нос, чтобы не напороться на тех, кому смерть Черной Звезды была не выгодна.

Чем больше они думали над загадкой разъярившейся чумы, тем более хмурым становился Иджис, вспоминая слова, обвиняющие в проклятии Звезды Альянс. Альянс, который всегда клялся собственной жизнью в верности королевству и в служении народу. И правда, что-то нечистое таилось в череде многочисленных событий. О том, кто именно пошел за Звездой, молчали. Имена смертников-героев не упоминались, более того — были незнакомы простому люду. Люд даже не знал, что пара чародеев действительно прошла уже треть пути к Горам Ледяных Королей, а, может, он и не интересовался этим. Все больше пахло заговором. И от этого становилось тошно.

И все бы ничего. Чума косила людей налево и направо, люди умирали, люди сгорали в ямах — их попросту не успевали хоронить, да и некому уже было рыть свежие могилы. Чародеи, не обладающие иммунитетом против страшной силы черной смерти, почему-то на тот свет не уходили. Сначала Иджис и сам удивился тому, что не заразился, так много раз контактировав с больными. Да, ему не страшна оспа, тиф, холера, сифилис и корь, как и любому колдуну, но против магии Звезды не попрешь — тут всё едино. И тогда в голову закрались странные мысли о том, что проклятие убивает не по простой схеме «вали все, что дышит». Здесь, определенно, таился чей-то бесчеловечный замысел.

О том, что к тайне взбесившейся Звезды причастны чародеи, догадался и Крайт. «Знаешь, дружище, — сказал он потом, в последний раз оглянувшись на чернеющее здание Козьей Ножки, — письма те дурно пахнут, а сплетни местной аристократии и вовсе воняют. Грохнуть нас хотят неспроста. Мы с тобой одной ведьминской крови. Мы с тобой, видимо, зарекомендовали себя, когда ты повалил преследователей, и теперь Альянс трусит при одной веселой мысли: Звезда будет поймана, а их план провалится. Ставлю свой кафтан на то, что скоро болезнь подцепит кто-нибудь из королевской семьи. Думается мне, что Звезду позвали. Позвали, чтобы прибрать к рукам трон и потешить ее сгнившую черную душеньку. Давай подпортим им жизнь, а, Ардэшар? Кто, если не мы?»

Когда последние слезы были выплаканы, юноша, полежав немного и побуравив пустым взглядом потолок, нашел в себе силы встать и сказать, что с него достаточно. Прошлое больше не причиняло боль, оно было отпето и похоронено. За ним последовали и страшные, изматывающие сны, и теперь ему уже ничего не мешало сжать зубы и сделать свое дело, поделенное с напарником пополам.

Крайт был настроен крайне решительно. Решительно настолько, что прямо посреди ночи наколдовал в комнате огромную бадью воды, исходящую паром, залез туда, принявшись остервенело отмываться, и затащил с собой друга, ехидно усмехнувшись и сказав что-то вроде «умирать — так с честью и будучи красивым». Такие вещи, как приведение себя в порядок, действовали на княжича крайне положительно: спустя неполный час уже нельзя было даже предположить, что он выбрался из лап страшного проклятия, обманув с чужой помощью смерть, а после выплакал столько, сколько накопилось за долгие и мучительные четыре года.

Он, не поскупившись на магию, наколдовал яркие огни, кои тут же взвились под потолок, ярко осветив и комнату, и смутившегося Иджиса, все еще лежащего в остывающей воде. Княжич лишь глуповато хихикнул и убедил своего чересчур чувствительного друга в том, что стесняться собственной наготы, причем столь симпатичной и изнеженной, затея крайне идиотская. И друг почему-то ему поверил с натяжкой, но вылез из бадьи только тогда, когда парень с головой ушел в свои дела. Прошлепав к кровати и рухнув на нее прямо так: голым и мокрым, блестящим от горячей, стекающей по телу воды, он думал о том, что пора бы уже и правда стать проще в плане их вынужденного сожительства. И потом, его сборы явно проще, чем крайтовы, а потому можно бы и полежать, возможно, в последний раз на кровати: они решительно намеревались сократить путь к Горам и миновать города, кишащие преследователями, жадными до их душ.

Их сборы в целом заняли не более двух часов. За это время Крайт успел окончательно воскреснуть: отмыться, прочесать льняное полотно длинных волнистых волос, чтобы после завязать их широкой полосой шелковой синей ткани и весьма скромно одеться в черно-серые одежды, на фоне которых его лицо казалось чуть ли не призрачно-белым. Иджис, впопыхах запечатав с собой скромные пожитки, с помощью пары-тройки дешевых чар заколдовал серебристые ножницы и позволил им значительно обстричь собственные волосы, которые успели отрасти почти до плеч. Теперь ржаво-каштановые прядки аккуратно падали на коньячные глаза и накрывали уши.

На черном небе, украшенном жемчужной крошкой полутора десятка далеких звезд, наконец появилась мутная, кремово-розовая полоска приближающегося рассвета. Все было готово. Впереди — Лес Семи Владык, Бескрайние Степи, конец которым, вопреки названию, имелся, Ведьмины Болота, Пустыри Проводников и легендарные Горы Ледяных Королей — холодные и острые, как бритва цирюльника. На все у них было полтора месяца, и они понимали, что, скорее всего, закончат путь даже раньше. Закончат его вместе. Что бы ни произошло.

За несколько мгновений до выхода из снятой на время комнаты Крайт задержал напарника, ухватив за мягкий рукав широких черных одежд — почти таких же, как и у него. Ему вдруг захотелось отложить их отъезд из Ириина еще на чуть-чуть. Ему очень захотелось заглянуть в глаза Иджиса и увидеть в них уверенность, которой ему, признаться, никогда не хватало. И он увидел: прояснившимся зрением рассмотрел в глубоких алкогольных озерах глаз и уверенность, и рассудительность, и мудрость, явно не присущую в большинстве своем двадцатишестилетним молодым мужчинам вроде него. Княжич не отдавал себе отчет в том, что хотел чуть больше, чем их переглядки в полумраке, но ему понравилось впитывать спокойствие напарника через прикосновения — осторожные и мягкие.

Он коснулся кончиком пальца черных, как полночь, ресниц, тонкой брови, чистой бледной кожи, похожей своим цветом на перламутровую полупрозрачность внутренности морской ракушки. Он не удержался и провел рукой по густым, пахнущим терпкой корицей и сандалом каштановым волосам, в коих запуталась радостная и яркая ржавчина. Ему хотелось раствориться в них, утонуть, как в расплавленном шоколадном озере, исходящем ароматным паром, что дурманил сознание и расслаблял тело.

А потом, затаив дыхание и поймав несколько смущенный, пристыженный темный взгляд, Крайт притронулся к мягким и теплым губам Иджиса своими — яркими, как наливающиеся соком упругие вишни, встречая лишь незнание и неловкость. Видимо, ждать отдачи было рановато от распаленного, вогнанного в краску молодого мужчины, для которого и прикосновение превращалось в эпохальное событие. Юноша прижимал его к двери и, оторвавшись от застывших, взволнованных губ, смотрел в его глаза. Он запускал ловкие пальцы под темные одежды и осторожно, изучающе касался горячей кожи напарника, прислушиваясь к его новым ощущениям — искренним и неловким, но отнюдь не неприятным им обоим.

Наверное, Ардэшар сполз бы на пол — от волнения и обжигающего стыда, оружия против которого он не имел и стыдился оттого еще больше. Тонкие юношеские руки, внимательные и мягкие, поддержали его, прижали плотно к себе, и это объятие было крепким, почти дружеским — если бы не осознание того, что друзья не целовались и не изучали тела чуткими музыкальными пальцами.

— Прости, — сконфуженно произнес старший маг, утопая лицом в шелке крайтовых волос. — Это… это слишком ново для меня.

— Такому в школе не учат? — усмехнулся парень. — Не думай об этом. У нас еще достаточно общих ночей. Я научу тебя. Я покажу тебе все.

И это обещание (Иджис не сомневался, что оно будет исполнено) лишь нагнало смешанного со страхом возбуждения и предвкушения. Что же, он всегда учился быстро и легко, если дело не касалось боевой магии и треклятой онейромантии с примесью прорицаний. Кто знает, может, чары разгоряченных тел и мокрых поцелуев станут чем-то похожим на искусство составления зелий, в чем Ардэшару не было равных? По крайней мере, он надеялся, что ничего ужасного и чересчур болезненного не произойдет. В любом случае, это ведь не страшнее, чем постоянный риск? Вряд ли. В руках мальчишки, и он отдавал себе в этом отчет, ему было приятно. Главное — войти во вкус.

А потом они оседлали лошадей и, не сказав ни слова, исчезли, словно призраки, с первыми петухами: все еще раскрасневшийся Иджис, сын Ильмара и Силверлив, и его напарник-пройдоха княжеских кровей. Впереди долгая дорога, дорога тяжелая и наполненная риском, игрой со смертью. Но смерти они не боялись. Знали: есть вещи куда более страшные. Такие, какие в эти самые минуты творил Альянс чародеев, спевшийся с самой Черной Звездой.

Путь до Леса Семи Владык был не столь длинным, как могло бы показаться. По их расчетам, лошади ступят на заповедные земли уже к вечеру, дав время на то, чтобы найти место для ночевки и развести костер, источающий живительное тепло.

Нужно быть совершенно законченным безумцем, чтобы идти по Лесу ночью, и они оба это прекрасно знали. Не то что ночью, даже днем там не находилось места ни зверю, ни человеку, ни могущественному чародею, будь он хоть архимагистром, коему перевалило за три сотни лет. Здесь не охотились, не прогуливались ранним утром, вдыхая свежесть рассвета и ледяной россыпи бриллиантовой росы. Лес объезжали, делая крюк в десятки верст, ибо лучше однажды потратить лишний день, чем рискнуть и потерять время, измеримое лишь целой жизнью. Нет, меж этих крон отваживался проходить далеко не каждый. Здесь не было ни одной тропы, оставленной человеком. Здесь не было дорог, ровно как и вообще ощущения присутствия чего-то человеческого.

Те немногие, кто однажды проходил сквозь Лес и возвращался живым, рассказывали удивительные вещи. Говорят, эти заповедные дебри пропитаны древней магией, словно старинная дубовая бочка за десятилетия службы пропитывалась ароматами хранящегося в ней изысканного вина. Одни утверждали, что меж вековых кедров, елей, ясеней и дубов то и дело мелькают полупрозрачные лица призраков не вернувшихся людей, чьи тела стали частью ковра здешних мест: густой насыпи из шишек, мягкого нефритового мха, полчищ хвоинок и обломавшихся веток. Другие, в основном убеленные благородной сединой старики, скрюченные в уродливые изваяния хондрозом, ударенные по мозгам маразмом, со слезами на глазах говорили о единорогах, белых, как горный снег, и сидящих на толстых ветвях алконостах. Все они, и старики, и молодые, не ошибались лишь в одном: Лес прямо-таки пышет древней магией прародителей самого Мира.

Иджису, покачивающемуся в седле и рассматривающему приближающуюся полосу высоченных деревьев, все же думалось о том, что байки о неминуемой гибели в дебрях являлись преувеличением. Скорее всего, казалось ему, люди пропадали, просто сбиваясь с пути, а заблудиться в таких бесконечных, совершенно диких пространствах — дело пяти минут. Так или иначе, в это странное, чем-то пугающее место его не на шутку тянуло. Он искренне верил, что алконосты, единороги, лешие и волколаки действительно населяют бескрайние лабиринты из коры, ветвей и матовой хвои. Об этом он и рассказал Крайту, напевающему до сего момента излюбленные непристойные песенки.

Если б был бы у меня

Спрятан крепенький аршин,

Я б, поверь, любил тебя,

Как толпа больших мужчин.

Если б было б у меня

Раз аршин да два аршин,

Я б, поверь, любил тебя

И толпу больших мужчин.

Мальчишка, голосящий ее во все горло, лишь ехидно рассмеялся, увидев сконфуженную мину напарника, коего подобные строчки заставляли очень живо и красочно представлять и аршины, и больших мужчин. Крайт тронул пятками Пепла и далее поехал совсем вплотную с Иджисом — едва ли не стремя в стремя. Он, усмехнувшись, взъерошил укороченные каштановые волосы и добился желаемого: зануда фыркнул и тряхнул головой, сбрасывая надоедливую руку юного охальника.

— Неужели ты даже сейчас не можешь быть серьезным? — нахмурившись, спросил Ардэашар, рассматривая приближающиеся стены бесконечно высоких деревьев, упирающихся макушками в самое небо. — В Лесу твой звонкий голос переполошил бы половину жадной до крови и человеческого мяса живности!

— Но мы ведь, на счастье, не в Лесу, — оскалился юноша, — а ты, будучи здесь единственной живностью, не особо хочешь меня покусать. Или мне кажется?

Иджис лишь закатил глаза и нервно выдохнул, мысленно заключая, что мирно спящий Файрхаль вызывает в нем куда более теплые чувства, нежели эта распевающая похабные куплетики Проблема. Проблема та, будто прочитав его мысли, вдруг смахнула с лица саркастическое выражение и искренне улыбнулась, сжав теплыми пальцами его плечо.

— Ох, дорогой мой друг, надо бы тебе знать, что похабщину я распеваю только в двух случаях: либо когда пьян в стельку, либо когда нервничаю и не знаю, куда себя деть. А так как вином от меня не тянет, могу даже доказать, я, стало быть, сижу точно на иголках. Не нравятся мне эти черные стены и мертвая тишина, Иджис. Я не видел ни одного леса, над которым бы не кружила птица. Здесь, похоже, даже муравей под ногами станет редкостью.

Время давно уже перевалило за полдень, и крепость, сплетенная из мощных ветвей кедров, дубов, густой паутины и пушистого мха, по мере приближения становилась все более необозримой и враждебной, заповедной. Юноша продолжал говорить.

— Рафаэль всегда говорил, — при произношении этого имени юный чародей едва заметно напрягся, — что у меня отличное чутье. Магическое чутье. Для того, чтобы прочувствовать атмосферу, царящую здесь ауру, мне нужно всего лишь открыться ей и позволить пройти насквозь. Это так же просто, как закрыть глаза, но, говорят, далеко не каждый это может. Ты умеешь?

Ардэшару этот уникальный дар поддавался с трудом, и он лишь отрицательно покачал головой.

— А я открываюсь прямо сейчас и слышу десятки запахов.

Крайт приподнялся в седле и действительно втянул в себя воздух, по факту пропахший лишь ветхими деревьями и сухой дорожной пылью, которая поднималась из-под копыт резвого Пепла и послушной Княжны.

— Здесь пахнет кострами, не горевшими несколько лет, — прошептал юноша, закрыв свои удивительные глаза, в коих однажды расплавилось предзакатное солнце, липкое, как теплая карамель. — Пахнет ужасом заблудившегося человека и голодом, сводящим его с ума и превращающим в тощий скелет, покрытый исцарапанной кожей. Я чувствую чистоту белоснежного Единорога, мудрость Алконоста, его жесткий взгляд и чуткий слух. Чувствую силу Леса, его превосходство. Даже слышу, как он насмехается над нами — маленькими, ничтожно маленькими в его могучих кронах, щекочущих старое небо. Аромат полумрака и пустоты. А еще — сумерек перед огнем и холодной ночи, что накроет нас, едва солнце опустится за горизонт. Меня точно окутывает марево затерянного среди деревьев озера, где слышен бесконечный шепот духов… И еще липкий, такой сладкий и дурманящий запах… Запах… Черт… Впрочем, я не уверен.

Иджис явственно ощутил морозец по коже. Слова напарника оживали перед его глазами мрачными картинками, темными узорами на нефритовом фоне старых крон. Лес был совсем близко — лишь протяни руку. Близился закат. Устало фырчали лошади.

— А теперь приготовься услышать куплеты о похотливой баронессочке, которую перетрахала вся столица! — торжественно объявил Крайт и ударил пальцами по струнам с высокопарной миной.

— Кретин, — буркнул старший чародей и пожалел о том, что не может выплеснуть беспокойство в пару похабных строк.

========== Глава девятнадцатая: «Под мирный шёпот костра» ==========

— Так значит, ты почти такой же, — сухо произнес Крайт, подняв взгляд на хмурого напарника. — Никому не нужный юный гений, которому просто не хватило твердой руки. Бьюсь об заклад, друг, если бы Ильмар настоял, то ты, пожалуй, уже давно крутился бы при дворе самой Мерраи, если не попал в Альянс, став самым молодым его членом. Удивительная штука эта скотская жизнь. Воистину удивительная.

— Я не жалуюсь.

— Не смею сомневаться.

Иджис и правда рассказал компаньону свою длинную и несколько трагичную историю, скрасив смертельную тоску покачивания туда-сюда в седле. Он поведал ему обо всем: об отце, дяде, о годах в школе, об издевательствах в ее якобы светлых и возвышенных стенах, ответив чистой искренностью на честность раскрывшегося перед ним Крайта. Мальчишка не побоялся открыться и пролить свет даже на самые грязные и мерзкие страницы собственной жизни, и старшему магу стало стыдно за молчание и действующую на нервы сдержанность в словах.

Когда по-весеннему прохладное солнце село за горизонт, в последний раз за сутки опалив титановую стену Леса Семи Владык, они вошли в густые дебри и почти сразу наткнулись на подобие маленькой полянки, не заросшей воистину огромными стволами величественных деревьев. Пустив лошадей отдыхать, они, временно отказывая себе в передышке, тут же отправились за хворостом, а юноша предусмотрительно вычаровал серую птаху-проводника, коя не позволила им заплутать в поразительном однообразии могучих крон. Они не рискнули поставить силки, заманить колдовской ловушкой случайного зайца — здесь попросту не водилась привычная Внешнему Миру живность. В гуще Леса, в самых потаённых его глубинах, далеко не волки шныряли, вынюхивая петляющие следы, не лисы караулили юрких мышей, а бродил тысячелетний Владыка Олень, цепляя ветвистыми рогами небо, и спал чуткий Оборотень, пуская розовую кровянистую слюну на пропахший старостью подлесок. Где-то сейчас, с приходом безмолвной ночи, пел высокомерный Алконост, один из Владык, и пение Его слушал, дергая белым ухом, пожалуй, один из последних единорогов, спасшийся в лесной крепости от страшного зверя по имени Человечество.

Неподалеку наверняка витал одинокий призрак, а где-нибудь за старым дубом стоял, глубоко задумавшись и прислушавшись к шепоту листьев, Лесов Дух. Существо древнее, как мир: красивое или уродливое, большое или маленькое, живое или мертвое (никто не знал), но неизменно мудрое. Вековые кроны и блеклые травы шептали Духу, что на западе появились Чужаки: два человеческих мужчины на паре лошадей из враждебного Внешнего Мира. «В их человеческих глазках поблескивает огонек настороженности, — шуршала листва, — играет искра человеческого любопытства, а их человеческие руки намереваются развести на полянке Оленя горячее пламя! Их лошади топчут травы Оленя, рвут их, и деревья уже недовольно скрипят! Дуб сердится, Дух! Дух? Ты слышишь? Давай заставим Алконоста выцарапать им их блестящие человеческие глазки? А может, шепнем брату Оборотню, что на поляне Оленя ждет богатая трапеза?»

«Они пришли из Внешнего Мира, чтобы вернуться в него вновь, — прохрипел Лесов Дух, вырвавшись из пугающей полудремы. — Им незачем здесь задерживаться — Олень слышал их тревожные слова».

«Они идут за Черной Звездой», — махнул белоснежной гривой Единорог.

«Звезда невольна! Её обманули человечьи колдуны!» — взвизгнул капризным фальцетом Алконост, встопорщив радужные перья.

«Звезда убьет этих двоих?»

«Звезда в бешенстве. Но она всегда дает выбор».

«Оставь их, Дух! Оборотень сыт, а Оленю нет никакого дела до человека! Не лишай Звезду права дать выбор!»

«Тогда проведи их сквозь наш Лес, Единорог. Я не желаю видеть их здесь больше дозволенного. Я стар. Стар даже для вечности».

Всевидящие глаза Лесова Духа и оставшейся шестерки Владык — Алконоста, Оборотня, Единорога, Оленя, Дуба и Наяды — следили за каждым движением чужаков из Внешнего Мира. Им, впрочем, было почти безразлично то, как они, озираясь, шатались по Лесу, собирая хворост. Со скукой в непроницаемых, застоявшихся болотной тиной глазах Они наблюдали за тем, как двигались их смешные человеческие руки и ноги, как шевелились произносящие фразы губы. Им не надоест, нет. Всем Им по несколько тысяч лет, и эти крохотные человечки, окруженные светлячками мерцающей магии, выглядели все же интереснее и новее, чем шелестящие травы и опадающая хвоя. Даже Олень, самый молчаливый и тихий из Владык, принюхался и теперь осторожно бродил вокруг Чужих — так Они звали каждого, кто являлся из враждебного Им Внешнего Мира. Капризный Алконост бесшумно летал над крохотными человечками. Дуб, не имея возможности видеть, слушал неуверенные шаги корнями Леса. Наяда, закрывая свои огромные глаза, похожие на два кусочка роскошной бирюзы, наблюдала за отражениями Чужих в ночной росе. И ощущение, точно ты невиданная букашка, рассматриваемая любопытным ребенком, не покидало путников на протяжении двух полных суток и еще пары часов — до тех пор, пока они не выбрались.

Ни тот, ни другой никогда не разводили костра самостоятельно. Впрочем, они и не пытались, да и зачем? Иджис, распрямив пальцы в летящем жесте и что-то быстро-быстро шепнув, заставил сухие ветви со стоном вспыхнуть разноцветным пламенем, кое мгновенно бросило замысловатые тени на морщинистые стволы. Зрелище оказалось завораживающим даже для владеющего магией юноши. Они расселись на расстеленных конских попонах, бросив под головы жесткие седла. Крайт, цокнув языком и покачав головой, перетащил импровизированную постель вплотную к напарнику, мысленно удивляясь тому, что он, видимо, в своей манере постеснялся устроиться рядом изначально. Оба они сделали вид, что никакой неловкости не возникло.

Огонь загадочно затрещал. В темноте стоял Олень, и в его гигантских глазах скакали молодыми безропотными оленятами живые искры. На другом краю Леса от скуки вздохнул Оборотень, и чародеям подумалось, что где-то недалеко провыл одинокий волк. Оба поежились и непроизвольно подползли друг к другу теснее. Было жутко и холодно.

— Меня не отпускает ощущение того, что на нас постоянно смотрят, — тихо произнес парень, теребя выбившуюся льняную прядь. — Когда меня пристально разглядывают, по спине бегут мурашки, и волоски на шее шевелятся. Так паршиво.

— За нами действительно наблюдают, — утвердительно кивнул старший маг. — Когда я только-только начал учиться в школе и был совсем еще зеленым, дядя Хадис рассказывал мне по ночам о том, что Семь Владык, Лесов Дух, Алконост, Оборотень, Наяда, Олень, Дуб и Единорог — далеко не сказки, не выдумки охочей до пугающей байки крестьян. Он собственными глазами видел огромный, растущий до самого неба одинокий Дуб и слышал песню Алконоста. Его жена Анаит, кстати, не будучи девственницей, гладила самого Единорога, и каждый раз, когда она вспоминала об этом, в ее глазах стояли слезы счастья. Хадис говорил, если прислушаться к шелесту листвы в этих чертогах, можно услышать шепот Леса. Владыки смотрят на нас. Они знают о нашем приходе с того мгновения, как мы вошли сюда. В эту самую минуту я точно знаю, что нам в спину дышит Владыка Олень, Рогатый Король. Я слышу, как расступаются ветви, пропуская Его сюда. Эта поляна принадлежит Ему.

Крайт испуганно оглянулся назад, но ничего не заметил во тьме. На мгновение ему показалось, что между кедров и дубов что-то блеснуло, однако больше того блеска он не замечал, сколько бы ни буравил ночь настороженным взглядом. Олень на самом деле неподвижно стоял там, точно огромное изваяние. Именно Его глаза отразили во мраке огненный танец, и Ему было интересно слушать старшего из Чужих. Ему нравилось, с каким почтением он рассказывал о великих Владыках — хозяевах Леса.

— Ты не увидишь Оленя, если Он того не захочет, — предупредил юношу Иджис. — Не бойся. Кажется, Владыки не рассержены тем, что мы забрели в Их Лес.

— Черт возьми, ты пугаешь меня, брат! — обняв себя, буркнул княжич. — Без твоих историй мне как-то проще и спокойнее жилось. То есть, я наслышан об этом, но от подобных сказок на ночь, в этом самом Лесу, в окружении теней и глаз, мне дьявольски не по себе. Скажи, Олень все еще за нашими спинами?

Ардэшар, даже не оглянувшись, кивнул. Крайт снова чертыхнулся и направил взгляд в самое сердце костра.

— Иджис?

— Ну?

— Обними меня.

— Мне казалось, костер дает достаточно тепла.

— Дурак ты, — вздохнул парень. — Обнимаются не только для того, чтобы согреться. Меня пугает этот Лес, наши спины прожигает глазами Владыка, мы одни на сотни верст, голодные и уставшие, и здесь действительно прохладно. К тому же, ты мне очень сильно нравишься, более того — я по уши влюблен, а это есть самая веская причина прижать юного неопытного чародеишку-воздыхателя к себе.

Впрочем, уговаривать часами напролет он не умел и сам растянулся на коленях Ардэшара, ощущая на своих плечах неуверенные руки. Он не видел, как ярче самого костра вспыхнул Иджис, но и без того понял это. Магическое чутье не подводило — он услышал запахи смущения, трепета, покрасневших щек и ответного чувства. Юноша мягко улыбнулся и утонул в нахлынувшем спокойствии и тепле. Именно в эти минуты аромат осознанной ответной влюбленности, уверенной, первой и искренней, растворился в воздухе шелковистой вуалью.

Ему действительно стало невероятно хорошо, и он не помнил, когда в последний раз парил в розовых облаках. Наверное, это чувство охватило его пять лет назад, когда он понял, что Рафаэль любит его, а он — Рафаэля. Но это случилось очень давно. Пятнадцатилетний княжич был еще мальчишкой, которого очаровал взрослый и опытный мужчина. Теперь все происходило иначе: Крайт мог сравнить ощущения, а Иджис разбирался в себе и слабо тянул на мальчика. Все по-настоящему. Спустя годы одиночества с одной стороны и развратного пресыщения — с другой.

Юноше захотелось развеять неловкость и смущение, возможно, даже заставить напарника улыбнуться, и он, устроившись удобнее, так, чтобы руки были свободны, сосредоточился на заколдованном огне, что давал вполне реальное тепло.

Его чары были мягкими, утонченными, легкими, как дуновение весеннего ветра, и по плавному жесту пальцев язычки пламени вспорхнули к звездам сотнями золотых мотыльков. Бабочки с дрожащими во тьме крыльями солнечными искрами танцевали в мареве ночи, отражались в глазах увлеченного Крайта, восхищенного Иджиса и внимательного Оленя.

Мотыльки вдруг осыпались мерцающей пылью в веселое пламя, вернули на поляну обволакивающий полумрак, но там, в трепещущем огне, уже мчались по золотому полю долгогривые кони, и причудливые тени, падая на стволы дубов и кедров, летели следом, отчаянно пытаясь догнать быстрый бег. На смену пламенному табуну в океане костра плыли, кружа, неторопливые киты, а под их огромными животами косяками металась рыбья мелочь — шустрая и неуловимая. Огонь вспыхнул юркими птахами.

Но птицы, эти прекрасные вольные птицы, осыпались силуэтом мерцающей пары влюбленных, соединенных в горячем, как само пламя, поцелуе. Они держались за руки, казалось, даже насыщали друг друга жизнью. Иджис видел многие чудеса, но ни одно из них не было прекраснее файрхалевых чар. Он сказал об этом вслух, сказал искренне, и восторженная теплота его мягкого голоса не лгала.

— Этому меня научила мать, — с грустью признался парень, и влюбленная пара растаяла в огне, словно воск. Теперь костер привычно трещал ветками, грел жаром и плевался в небо искрами, наблюдая, как высоко они подлетают. — В местах, откуда она родом, растут бескрайние северные леса. Там почти всегда лежит снег, и великое искусство ее народа — творение таких картинок в огне. Жаль, что ты никогда не увидишь, как она рисовала пламенем. По воле ее чар в холодных фьордах пели прекрасные сирены, а величественные корабли, чьи паруса поднимал морской ветер, разбивались об острые скалы. Это редкий дар. Он перешел ко мне с ее северной кровью. А что получил от матери ты?

Ардэшар ненадолго задумался, позволил мягкой тишине окутать себя на несколько приятных мгновений. На его душе вдруг стало очень тоскливо от мыслей о женщине, которая родила его, но которую он никогда не видел. Разве что один-единственный раз на портрете в отцовском доме, в день выпуска из школы.

— Мне совсем мало рассказывали о матери, — признался старший маг, бессмысленно перебирая шелковистые пряди юноши. — Но я точно знаю, что глаза и цвет волос достались мне от нее. И характер. Мой отец очень жестокий человек. У него острый ум, но сердце черное. Он всегда ненавидел меня за то, что я так сильно напоминал ему маму. Отец очень любил ее и не смог простить мне того, что она умерла из-за моего рождения.

— Это глупо. Ее убили роды, а не ты.

— Что поделать, — вздохнул он, — любовь может творить с человеком ужасные вещи.

Огонь незаметно ослаб, и Ардэшар сотворил очередное заклинание, заставившее ветви вспыхнуть с новой силой. На мгновение их обдало волной обжигающего жара, но вскоре живое пламя успокоилось и лишь осторожно согревало чародеев в ночи. Крайт повернулся к напарнику лицом, всматриваясь в его глубокие глаза.

— Может быть и так, — согласился юноша. — Но что чувствуешь ты?

— Я не знаю, — честно ответил маг, явно смутившись вопроса. — Мне правда сложно, Крайт. Я жил в мире книжек и чернил, не глядя ни на кого вокруг, а люди в ответ не видели меня.

— Но ведь я тебя заметил.

— Я… я тоже тебя заметил. И от этого мне тепло. Я знаю, что скоро умру. Но если бы мог жить дальше, то хотел бы остаться с тобой.

Ардэшар и сам не понял, что сказал. Одно было ясно: эти слова звучали из самой его души и являлись той правдой, на которую за двадцать шесть лет своей жизни чародей не смог отважиться. И юноша, совсем молодой, но успевший принять сотни признаний, никогда не слышал ничего более честного и открытого. Он умел это ценить. Он подался вперед и обнял угловатые жесткие плечи.

В спокойных глубоких глазах цвета выдержанного коньяка парень видел очень многое и очень многое ощущал своим «чутьем». Ему хотелось остановить время, потратить вечность на эти глаза, но он прекрасно понимал, что и правда скоро умрет вместе с магом, отдав две жизни за возможность дышать тысячам людей.

«Чертовски благородно», — мимолетно пронеслось в его мыслях.

— Иджис?

— Да?

— Не думай сейчас ни о чем. Просто чувствуй. Попробуй понять то, что мне хочется сказать тебе.

Крайт прижался к его губам. Прижался осторожно и мягко, сдерживая рвущуюся из груди жажду отдаться огромному желанию, прекрасно осознавая, что может напугать его, но даже от медленного поцелуя сердце и у него, и у старшего мага колотилось, как сумасшедшее.

Юноша сжимал неумелые губы и на мгновение отпускал, ощущал влажную бархатную теплоту, неуверенность. Он крепче обнял иджисовы плечи, пустив пальцы в каштановые волосы, и легко проник языком в горячий рот, тихо простонав от нахлынувшей волны удовольствия. Неуверенность мага сменилась осторожным интересом, неподвижное вкушение — попытками ответить, попытки — самостоятельностью и импровизацией. Дрожащими полуприкрытыми веками он чувствовал жар костра и его рыжий свет, телом принимал крайтово тепло, языком — его язык, влажный и скользящий, а мокрыми губами — его умелые и уверенные губы. Они изучали друг друга, будто проверяя остроту зубов и ребристость нёба; вскоре увлеклись, прижавшись телами до невозможного близко и крепко, сделав мелкие глотки смешавшейся слюны, уверенно пустив пальцы в волосы. На мгновение оторвавшись, взглянули друг другу в глаза и слились в глубоком поцелуе снова, рвано дыша и оскальзываясь губами.

Реальность, наполненная шепотом костра и поскрипыванием вековых крон, открылась перед ними лишь тогда, когда они лежали, сплетясь руками и ногами, уже на одной попоне — успокоившиеся и клонящиеся в сон после долгого пути. У обоих на щеках горел румянец пережитого безумия. Безумия, что растянулось на несколько минут сумасшедших поцелуев и осталось мокрым блеском на покрасневших, покусанных губах.

— Ты ведь понял? — прошептал Крайт, лежа на плече Ардэшара. — Почувствовал, что я по-настоящему люблю тебя, Иджис?

— Да, — признался старший маг, рассматривая причудливый танец огня. — И я надеюсь, что ты почувствовал то же самое.

========== Глава двадцатая: «Озеро Русалочьих слез» ==========

Они проснулись раньше задуманного времени почти на час — еще тогда, когда в Лесу только-только начинала развеиваться ночная вязкая хмарь. Но пробуждение это стало преждевременным не потому, что они знатно выспались (отнюдь, потратили половину ночи на ерундовые разговоры), не потому, что взвизгнула игреневая Княжна. Причиной раннего подъема оказался дикий утренний холод, заставивший зубы отбивать звонкое стаккато. Наверное, в упавшей температуре не было ничего удивительного, весенняя теплота и солнечность таили в себе коварство, да и находились они не где-нибудь, а в самом Лесу. Тем не менее, надо сказать, чародеи такого фортеля природы не предвидели от слова совсем.

Растрепанные, с заспанными глазами, с припухшими от крайтовых «уроков» губами, продрогшие до костей и голодные, как волки, они спешно собирались в путь. Чтобы хоть немного согреться, оба растирали руки и пытались облегчить озноб магией. Помогало это слабо.

Они наверняка развеселили угрюмых Владык своими сборами: маленькие человечки скакали по поляне, как ошпаренные. Один страшно ругался и шипел, потому что запутал в волосах гребешок. Он закатил настоящую истерику и уже клялся «отхреначить сучьи патлы ко всем чертям», как ему помог его компаньон, такой же маленький и весьма забавный в глазах ехидного Алконоста, наблюдавшего золотыми глазами за утренним каламбуром.

Человечки пытались влезть в теплые штаны, скача на одной ноге, как кузнечики с оторванными лапками. Они успели поругаться, когда один из этих презабавных Чужих, хвастающий льняными волосами, поленился сделать хотя бы пару шагов и справил малую нужду прямо в остывающее кострище. Потом судьба посмеялась и над темным — тот едва ли не взвизгнул перепуганной девицей, когда любопытная лошадь тихо подошла к нему сзади и решила попробовать на вкус каштановые волосы.

Утро выдалось бодрым. И хотя они замерзли, как уличные собаки, хотя клевали носом и все еще не могли окончательно проснуться, все же оседлали лошадей и двинулись дальше. Иджис, порывшись в притороченных к седлу вьюках, быстро сообразил нехитрый завтрак в виде превратившегося в сухари хлеба и пары кусков жесткой колбасы. Парень, ударив себя по лбу, вспомнил о том, что стащил у трактирщика целых три бутылки сладкого вина. Алкоголь согрел их лучше, чем магия и теплая одежда, а после того, как желудок наконец умолк и принялся переваривать пищу, стало и вовсе замечательно.

Ардэшар никогда не подумал бы, что когда-нибудь будет спать посреди леса, обогреваться у костра и завтракать прямо верхом на лошади, качаясь в седле туда-сюда. Уж тем более ему показалась бы безумной даже мысль о путешествии в компании мальчишки, подобные которому в его школе обычно устраивали поджоги, знатные попойки и чуть ли не оргии за тонкими стенками. Впрочем, сейчас Крайт выглядел вполне дружелюбно: его небольшая фигура расслабленно держалась на пепельном жеребце, а в светлых глазах стояло желание еще немного поспать. Несколько взлохмаченные волосы, перехваченные темно-зеленым шарфом, делали его похожим на нахохлившуюся птаху, в чьи льняные перья набилась малахитовая хвоя. Утро по праву могло считаться тихим. И в ранний час, и даже ближе к вечеру ни лютня, ни сам «менестрель» не огласили Лес пением.

Сам Лес почти казался обычным. Стало заметно холоднее, и клочки неба, не закрытого от созерцания шпилями деревьев, потемнели трауром тяжелых туч. Воздух не пах дождем, но аромат серости и печали Крайт ощущал даже отчетливее, чем крепкий запах костра от собственной одежды. Нет, они ничуть не удивятся, если к ночи с неба посыплется снег. В Лесу могло произойти все что угодно, ибо Лес никак не относился к чужому Внешнему Миру и жил лишь по своим, ведомым одним лишь Семи Владыкам правилам.

Пейзаж был скучен и до тошноты однообразен. Деревья высились стенами близнецов, редкие кусты ничем не отличались друг от друга, а о россыпях прошлогодних шишек и желудей нечего и говорить. Они просто ехали куда-то вперед, пытаясь выбраться из Леса. Здесь не было ни одной дороги. И тем не менее, очевидно, что двигались они в верном направлении, ибо за день в седле не напоролись ни на непреодолимый овраг, ни на дремучую чащу сухостоя, ни на логово какого-нибудь страшного зверя. Да, путь не походил на настоящую дорогу, но что-то подсказывало им: этот невидимый тракт ведет их к выходу из заповедных чертогов. Первым об этом сказал непривычно молчаливый Крайт.

— Тебе не кажется это странным? — произнес он, подняв в воздух собственные руки.

— Что именно? — не совсем понимая жестикуляции, спросил Иджис.

— Я о том, что лошади сами идут этим путем. Я отпустил поводья еще утром, а сейчас, если мне не изменяют ощущения, дело движется к вечеру. Очевидно, Пепла с Княжной кто-то ведет. Кто-то, кто не желает, чтобы мы с тобой его видели.

Юноша вытянулся в седле стрункой и, прикрыв глаза, позволил ауре здешних мест пройти сквозь себя, чтобы найти ответы в десятках непохожих друг на друга запахах, коими пропитывался Лес. От искрящейся невидимым волшебством волны крайтов Пепел дернул головой, но с пути не сошел, уверенно вышагивая в направлении, известном лишь ему и Княжне.

— Интересно, — задумался Файрхаль, почесывая затылок. — Аура здесь та же, что и на том месте, где мы ночевали, но вот запахи и присутствие — иные. Олень оставлял за собой следы благородства и прямо-таки королевского величия. Тот, кто идет впереди и тащит за собой коней, видится мне снегом и белыми шапками гор, инеем и морозом, холодной вечностью. За собой нас ведет не кто иной, как Единорог, Иджис. Нет сомнений. Что касается запахов… Я ощущаю аромат прохлады и воды, редкого камыша, нефритовую зелень папоротников и их тихий шелест. Чувствую, как под толщей воды колышутся водоросли какого-то странного цвета. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу что-то очень неправильное, абстрактное… Похожее на бред.

Ардэшар, понимающий, что в Лесу правом на жизнь обладает все то, что не поддается объяснениям и логике, попросил парня все же рассказать о том, что он видит там, впереди, в предстоящей ночи.

— Я вижу озеро, и оно переливается алым и фиолетовым, как разноцветное стекло. У этого озера нет дна, в нем танцуют змеи голубых водорослей. Над водой, — Крайт поморщился, пытаясь поймать ускользающее видение, — разносится чей-то шепот, чье-то невнятное бормотание, и я не могу разобрать ни единого слова. Всплеск… Безграничная, всеобъемлющая пустота… и в воздухе, в холодном прозрачном воздухе летят белые снежинки, утопая в сиреневой воде… Кажется, моя магия начинает давать сбой. Я не видел такой ереси даже после того, как в одного глушил перебродившее вино.

Иджис, постучав пальцем по подбородку и немного подумав, поспешил уверить напарника в том, что его чары поразительно точны, и сам он, такой юный и вряд ли обученный искусству толкования видений, «читал» ауры гораздо лучше тех, кто тратил на попытки обучиться этому ремеслу многие годы.

— Никакой это не бред, Крайт, — произнес старший маг. — Не бред, а Озеро Русалочьих Слез.

Через несколько часов пути Единорог действительно привел их туда, где пахло водной прохладой и где тихо шелестел высокий редкий камыш. Их лошади жадно глотали холодную, как талый снег, воду, сами чародеи набирали в дорогу бурдюки и удивлялись тому, сколь чистыми оказались «русалочьи слезы». Казалось, что они переливали жидкий хрусталь, прозрачный и сияющий, изумительно вкусный и льющийся в горло растопленным льдом. Лед тот отдавал чем-то похожим на мелиссу и хвою.

Но, кажется, чистая вода являлась единственным чудом, кое предлагало легендарное Озеро. Оно, раскинувшись гигантским блюдцем в нефритовых зарослях, ничем не отличалось от подобных себе водоемов. Не слышно было того завораживающего шепота, голубые водоросли оказались буро-зелеными и вполне обыкновенными. Что и говорить о сиреневых водах? Обескураженный юноша сплюнул под ноги и тихо выругался, равнодушно посматривая на темную поверхность, оживленную поблескивающей бегущей рябью. Лошади пили, делая шумные, изнывающие от жажды глотки.

— Хренотень какая, а, — в привычной манере буркнул парень и устало прислонился к горячему боку Пепла. — Ни голосов, ни водорослей, ни снега. На этот раз ты заврался, Иджис. Либо отсеял от сказки не ту истину. Даже Олень с Единорогом гораздо реальнее Озера, хоть я их и не видел. Мда… Впрочем, мы хотя бы нашли воду. Пойдем, поищем, где заночевать. Темно, хоть глаз выдери.

Крайт дунул на сомкнутые большой и указательный палец, и в воздух взлетела стайка голубых бабочек, озаривших заросли мерцающим светом. Местность оказалась весьма живописной и в той же мере паршивой — сухостоем даже не пахло. От желания погреться у костра, кое терзало чародеев с раннего утра, пришлось отказаться. Как на зло, стало холоднее, и Иджис почувствовал себя отвратительно.

— Так с чего вообще взяли, что Озеро заколдовано и трещит по швам от чудес? — спросил юноша, шастая по зарослям и пытаясь отыскать хоть какой-то ночлег.

— Существует легенда о том, — тихо ответил старший маг, — что когда-то, сотни лет назад, прямо здесь жил крохотный лесной народец. В далекие времена Великих Кровавых Войн всех мужчин от мала до велика король призвал на поле битвы, и отцы, сыновья и деды этого безымянного народа отправились на зов, оставив посреди Леса жен и дочерей. Мужчины храбро сложили головы за королевство. Женщины, конечно, надели траур. Но горе их было столь ужасно, столь черно и безбрежно, что однажды, при полной луне, они, взявшись за руки, ушли в Озеро и утонули. Их тела ушли на черное дно, и Владычица Наяда, почувствовав великую скорбь женщин, подарила им вечную жизнь, пестрые плавники, способность дышать под водой и смеяться. Они стали русалками. Говорят, что раз в году, в день, когда их мужчины погибли, русалки перестают играть и петь, а садятся на деревья и плачут. Плачут всю ночь, и их слезы наполняют Озеро. Голубые водоросли — их косы, танцующие в толще. Сиреневые воды — их горькие слезы. Снег, осыпающийся с неба — шерсть Единорога, что мчится по Лесу, пытаясь заглушить в ушах горький русалочий плач. Наверное, это и вправду лишь выдумка, а тебя обмануло магическое зрение. Такое бывает. Видимо, мы с тобой порядком устали.

Он, совсем забыв обо всем на свете, вдруг наткнулся на Крайта, едва не свалившись вместе с ним в заросли папоротника. Очевидно, юноша на что-то наткнулся. И это что-то очень напоминало берлогу — только заброшенную целую вечность назад и заросшую папоротниковыми опахалами.

— Выдумка, — согласился парень и нырнул в черноту берлоги, раздвинув руками шелестящую стенку. — Но до безобразия красивая и печальная. Только у меня есть кое-что получше. И это, дорогой друг, чертовски отличное и более чем реальное место для ночлега!

Когда они расположились в уютном логове, Озеро накрыла черная кошка холодной ночи. Им пришлось потратить много времени на то, чтобы разгрузить лошадей и пустить их пастись, чтобы отмыться в ледяной воде и, стуча зубами, влезть мокрыми телами в чистую сухую одежду. Потом Крайт, ненавидящий спать на земле, некоторое время сооружал лежбище из ворохов папоротника и камыша, сухого мха, опавших листьев. И только тогда, когда он застелил душистое облако трав попонами, когда соорудил из одежды заменяющие подушки валики, растянулся рядом со старшим магом и устало выдохнул. Они пережили еще один день.

— Жаль, что так получилось с Озером, — вздохнул он, — но мне и здесь неплохо. Холодно, конечно, но все ж лучше, чем шляться в вонючих трактирах или получать по ребрам за долги.

— Я и не знал, что ты такой оптимист, Крайт.

— Я тоже, — усмехнулся парень. — Может быть, вина выпьем?

Маг, пожав плечами, все же отказываться не стал и приложился к холодному горлышку, глотая сладкое, насыщенное вино. Совсем скоро он ощутил, как в животе у него потеплело, а в голове приятно поплыло. Ноги становились ватными. Юноша чувствовал то же самое, но никто их них не отказал себе в удовольствии продолжать пить, передавая бутылку и рассматривая блеск озера сквозь папоротниковую дверь. По телу разлилась тягучая слабость.

Иджис не сразу понял, что забыла на его бедре рука Файрхаля. Он попытался сделать вид, что ничего не заметил, но рука, видимо, только того и ожидавшая, переместилась на внутреннюю сторону — вопиюще близко к интимным местам. Он почувствовал крайтовы пальцы на собственной талии, не успел и слова сказать, как юный хорь, улыбнувшись, оставил мокрый, звучный поцелуй на его щеке и залез под его рубашку, прощупав выступающие ребра. По телу прошла волна мелкой дрожи. Хорь пах вином и травами.

— Что ты делаешь? — выдавил из себя старший маг и вспыхнул ярче маков, ощутив накрывшую его теплую ладонь. — Крайт?

— А на что это похоже? — прозвучала в ответ ехидная усмешка. Последующие вопросы не получили права на жизнь. Их заткнули глубоким, выпивающим душу поцелуем.

Ардэшар действительно понимал, что оба они немного не в себе, и то, что его тело мгновенно среагировало на провокации мальчишки — результат крепкого вина, выпитого на голодный желудок. Он понимал, всё это — последствия напряжения и постоянных переживаний, словом, просто-напросто какая-то ошибка, да только сдавалось ему, что эти уговоры его не переубедят. Поначалу он и вправду держался крепышом, не отвечая. Со временем сдался. Чуть позднее — вошел во вкус.

Он и не заметил, как потерял последние признаки былой рассудительности. На данный момент его гораздо больше занимали иные вещи.

С мокрыми звуками их губы находили друг друга в темноте, оскальзывались и сливались вновь. Руки Крайта, и маг понимал это, были самыми лучшими руками на свете — они точно жили своей жизнью и шарили по его худому телу, оглаживали ангельские крылья лопаток, худую грудь, птичью клетку из тонких ребер, поджарые бедра сквозь тонкую ткань. Его ловкие пальцы будто бы перебирали новенькие струны, пересчитывая позвонки, поглаживая полупрозрачную кожу запястий и приторно-больно растирая затвердевший от холода левый сосок. Пальцы перебирали новенькие струны незнакомого инструмента, заставляли его петь песню рваных вздохов, а менестрель, этот непревзойденный мастер своего дела, удовлетворенно прислушивался к рождающимся звукам, поощряя никем не тронутую лютню — стройную и нежную.

Они целовались долго, мокро, до головокружения и боли в губах. Они касались языками в каком-то сумасшедшем танце и прихватывали друг друга зубами, скуля от боли и наслаждения. Крайт ласковым зверем рвал иджисово горло и шею, оставлял влажные красные следы, чувствовал на языке соль и возбуждение, заводящую неуклюжесть. Он пробовал его с головы до ног, выцеловывая губы и подбородок, ключицы и грудь, впалый живот, бледную кожу плеч и предплечий, стройных бедер. Менестрель сбрасывал с него ненужные вещи и касался открывающихся струн, беря все новые и новые аккорды. Он нашел новый лад, и скользнул пальцами туда, где завивались тонкие темные волоски. Иджис ахнул и глухо простонал, чувствуя горячие губы и узкое горло.

Его заливало возбуждение, огнем горящее в каждой клеточке тела. Ему ничего не оставалось, кроме как пустить пальцы в льняные пряди и подсказать чуткому музыканту нужный аккорд. Кажется, получилось даже лучше, чем хотелось. Струна лопнула, и что-то рвануло где-то глубоко внутри.

Но ведь у лютни остались еще в запасах тонкие металлические нити…

Крайт даже не стал вытирать поалевших губ. Он безошибочно ориентировался в густой темноте и теперь, сбросив с себя такую лишнюю одежду, почувствовав на теле холодок, опустился на травяное облако уже вместе с Иджисом, не давая ему и мгновения, чтобы опомниться. Юноша припал к его губам снова, щедро позволяя разделить вкус все еще теплой спермы на двоих. Он готов был поклясться, что в данный момент не мог вспомнить собственного имени. Иджисовы руки шарили по его холодной пояснице, губы — по мокрому подбородку, смущенно срывая белые вязкие капли с алебастровой кожи.

Маг сдавленно вскрикнул, и все же боль от укуса, налившегося синяком на острой тазовой кости, оказалась сильнее той, что доставили пальцы, блестящие от густой слюны и проникшие внутрь глубоко и слишком резко. Губы Крайта извинялись, блуждая по впалому животу и вызывая мелкую исступленную дрожь во всем теле. Ардэшар чувствовал собственный страх, перемешанный с распаленным желанием. Он уже не мог отбиться от ловких пальцев и влажного горячего рта. Он и не хотел. Слившийся воедино стон, когда юноша вошел в него по-настоящему, быстро и нетерпеливо, был слышен даже Наяде. Владычица лежала на дне Озера, и ее сестры-русалки прочесывали метровые серебряные пряди колышущихся волос. Сестры-русалки смущенно улыбались, слыша, как наверху творилась любовь. В глазах Наяды томилась теплая грусть по таким безрассудным и жарким ночам…

Когда все закончилось, они легли друг на друга, мокрые и горячие, прижавшись липкими от лужиц спермы животами. Они целовались лениво, почти полусонно — неторопливо зализывая пережитое безумие. Отдышавшись и утолив жажду остатками вина, вдруг поняли, что им мало. Их открытие подтвердила крепкая эрекция, заставившая Крайта подтянуться на руках и оторваться телом от влажного живота Иджиса. И безумие повторилось вновь.

В такие моменты Ардэшар совсем не был похожим на зануду с невинностью монашки. Юноша сумел найти ключ к его нераскрытому потенциалу, не уставал преподавать урок за уроком, терпеливо обучать тонкостями интимного ремесла, а старший чародей, оправдывая имя способного ученика, ловил все с ходу. И тогда, когда он смог переступить через некогда ритуальные волны смущения и застенчивости, когда распалился до всех возможных пределов, брал смелую инициативу уже в собственные руки, доводя Крайта до сокрушительных оргазмов.

Он держал его руки над головой и кусал белую кожу, толкаясь глубже и чаще. Он до боли терзал его губы и творил языком такие чудеса, что парень извивался под ним блестящим мокрым змеем, покрытым красными отметинами любви. Им не хватало друг друга, не хватало губ, языков и пальцев, поцелуев и ритмичных вбиваний в тело — слишком мало! И упали они на облако трав уже полностью обессиленными — едва шевелясь и слабо соображая.

Потом, спустя целую бездну времени, Иджис отыскал в себе какую-то затерявшуюся крупицу жизни и все же поднялся. Он с большим трудом отыскал в темноте свою рубашку, чтобы стереть с тел все то, что блестело на них, словно масло: пот, слюну и сперму. Маг было хотел упасть снова, но вдруг высунулся из их логова и восторженно ахнул.

Когда Крайт не без помощи старшего чародея поднялся и выглянул наружу, в его медовых глазах отразилось Озеро под полной луной. Озеро, по сиреневой глади которого несся неразборчивый шепот тысяч неведомых голосов.

И с неба, с черного роскошного беззвездного бархата, медленно летели мерцающие хлопья снега. Сидящие на ветвях русалки беззвучно роняли в воду хрусталь прохладных слез.

Комментарий к Глава двадцатая: «Озеро Русалочьих слез»

Возвращаюсь после долгого отсутствия, вызванного сначала больницей, а затем напряженной учебой. Прошу любить и жаловать сию приторную главку :3

========== Глава двадцать первая: «О том, как Иджис переступил грань» ==========

Из запланированных восьми часов сна перед очередным броском они, «благодаря» собственной ненасытности друг другом, а потом занятые созерцанием чуда Озера Русалочьих Слез, выкроили каких-то два с половиной. Утро ударило по ним, словно кузнечный молот по наковальне. Было скорее паршиво, нежели действительно хорошо.

Когда они выползли из заброшенной берлоги, то и сами напоминали медведей-шатунов. Налитые свинцом веки так и норовили сомкнуться, а покрасневшие масляные глаза уже встречали густо-розовый рассвет над Озером, над темным спокойным Озером, в коем болтались бурые водоросли и над которым не плакали русалки, рассевшиеся на толстых ветках. От ночного чуда не осталось ничего. Ни крупинок снега, ни отголосков неразборчивого шепота, ни сиреневого цвета прозрачных вод. А потому не только утро ударило их по головам, но и реальность — жестокая, вынуждающая седлать коней и двигаться дальше — прочь из Леса Семи Владык к Бескрайним Степям.

— Сучьи потроха, я сейчас сдохну, — прохрипел Крайт и приложился к фляжке с ледяной водой, жадно глотая и ежась от утреннего холода.

Иджис, хоть и промолчал, был с парнем крайне солидарен и сейчас сонно пытался влезть в штаны, отчего-то не сильно удивляясь покусанному телу и ломоте в каждой косточке, тянущей боли в мышцах, гулу в голове. Вот они, последствия бурной ночи: занятий любовью до полного изнеможения и распития чересчур крепкого вина, кое дало по мозгам, пожалуй, ничуть не слабее той же бутылки водки. Впрочем, кое-как они все же воскресли. С божьей помощью им удалось распутать крайтовы пряди и отыскать его рубашку, оказавшуюся неведомым образом аж под слоями листьев и мха. С той же помощью им удалось довольно быстро отыскать загулявшихся в зарослях лошадей, а потом влезть в седла, чтобы дать пятками по круглым бокам и довериться Княжне и Пеплу, ведомым самим Единорогом.

Они не вспоминали о ночи вслух, а мысленно перебирали отрывки горячих воспоминаний. При этом Иджис мучительно краснел, вспоминая о том, как заставлял Крайта кричать, а юноша вяло усмехался тому факту, что черти внутри старшего мага-зануды оказались первоклассными — весьма извращенными и крайне ненасытными. Они так и ехали в тишине, болезненно морщась при резких движениях — ехали не меньше шести часов, прежде чем Лес закончился полосой сухих деревьев до самого неба.

Ардэшар остановил лошадь первым, за ним — юноша, осадив Пепла и развернув его к Лесу. Там, между угольными шпилями гигантских деревьев, медленно, с истинно королевским величием проплыл Единорог — огромный, как чудовище, и прекрасный, как ожившая сказка. Он был белее первого снега, чище горного хрусталя. Его грива и хвост, алебастровый сияющий шелк, волочились по земле метрами мерцающей роскоши, а во лбу поблескивал длинный витой рог — острый, как отточенный меч. Единорог остановился. Повернулся. Он, кажется, смотрел на Внешний Мир и Чужих целую вечность своими огромными черными глазами, в которых стояла пугающая пустота и тягость глубокой старости. Но спустя ту самую вечность Единорогу надоело, и он ушел, скрывшись во мраке владений. Ушел, чтобы больше никому и никогда не показываться.

— А говорят, единорогов видят только девственницы, — без тени сарказма произнес Крайт, разбив стекло тишины с тихим звоном. — Байка, как и думал.

Спустя час езды оцепенение Леса разрушилось и опало с них, будто высохший песок. Им вдруг стало легче дышать, мысли вновь принялись живо шарить в головах, а языки развязались и затараторили кучу всякой чепухи. Напарники вновь тешили друг друга пустыми разговорами, изо всех сил стараясь сделать дорогу не такой скучной, как она есть.

Бескрайние Степи стали весьма изощренной пыткой после красот немого Леса. Поднявшееся на центр неба солнце пекло в спины так сильно, что пришлось снять рубашки и ехать полуголыми, уже ощущая, как сгорает кожа, приобретая совсем не аристократичный малиновый цвет. Вокруг, куда ни глянь, на сотни верст разбегались острова шелестящих прошлогодних трав, меж которых неуверенно пробивалась молодая — малахитовая и нежная, притягивающая конские рты. Горячий воздух нес ароматы пыли и свободы, навалившейся жары, горькой полыни и посеревшего бессмертника, оставшегося с минувшего года. По небу лениво проплывали одинокие овцы-облака, и чародеи развлекали себя тем, что придумывали, на что они похожи.

Иджис называл то диковинных животных вроде броненосца, то цветы, то плывущие вдаль корабли. Крайт, наблюдавший за полетом облачных овечек, искренне утверждал, что все они похожи на огромные, исполинских масштабов фаллосы, чем доводил старшего мага до белого каления. Только плюнь — зашипит. Проверять он не собирался.

Потом наступил час крайтовых песен. Он залихватски отбросил волосы на спину, удобнее уселся в седле, вытащил лютню и с видом профессионала подтянул ослабшие струны, не переставая по ним дергать. После ритуального треньканья и прислушивания к рождающимся хриплым звукам, и менестрель, и лютня начинали петь — петь красиво и чисто, ничуть не хуже настоящих сирен, что сидели на голых скалах и голосами топили величественные корабли. Юноша пел много похабщины, красочно расписывая детали, пел общеизвестные незамысловатые песенки, но иногда, если Иджису удавалось его упросить, исполнял свое — зачастую очень грустное и тяжелое. В строках мелькало прошлое, затронувшее годы в княжеском поместье, а потом — грязь и унижения. Старший маг понимал, что красавец с чуткими пальцами и глазами, что ярче малахита — Рафаэль, но это едва ли заставляло его испытывать злость и ревность. В такие моменты он сосредотачивался лишь на голосе менестреля и на его меняющемся лице — печальном и немного детском. Особенно сильно он любил песню о царевиче, хозяине пылающих закатов.

Часто Крайт что-то мурлыкал себе под нос и дергал струны совсем тихо, как бы делая лишь набросок, и лишь спустя четыре дня по Степям спел напарнику новое произведение — песню о диких травах и вине. Маг густо покраснел, узнав в строках себя — «чародея, в чьих волосах, темном пепелище, запутались рыжие искры, в чьих глазах разливались реки алкоголя». И менестрель, видящий это, самодовольно улыбался, бегая пальцами по ладам.

И так — пять дней. Они очень походили друг на друга и отличались только разговорами и разными развлечениями. Иногда чародеи и вправду смотрели на облака до тех пор, пока не затекали шеи, иногда наперегонки неслись на лошадях, как сумасшедшие. Часто играли в «угадай, что вижу», но это быстро им наскучило, потому что кроме полыни и неба впереди ничего не «виделось». Часами напролет они рассказывали легенды и сказки, в чем Крайту, на удивление старшего, не было равных. Юноша знал огромное количество сказаний народа своей матери, и Ардэшар с жадностью слушал эти истории, с удовольствием впитывая в себя что-то новое и прекрасное.

Изредка им попадались скудные заросли, и тогда приходилось щедро наламывать ветки, связывать их и водружать на лошадей, чтобы не замерзнуть ночью. С едой проблем не намечалось, мешок сухарей и пару килограммов вяленого мяса пер на себе Пепел, однако сдавалось им, что на предполагаемые три недели пути этого может и не хватить. Хуже дело обстояло с водой — они с нетерпением ждали визита на Ведьмины Болота, где какой-нибудь относительно чистый источник позволит пополнить им мельчающие запасы влаги.

Да, так продолжалось целых пять дней. Песни, сказки, дурацкие игры и ночи у костра. И, конечно же, любовь — любовь необузданная и горячая, как раскаленные головни. Она коварно накрывала их ночами, властно подчиняла и доводила до безумия под черными небесами, выжимая подчистую оставшиеся после дня в седле силы. Любовь заставляла их вкушать друг друга, как дорогое вино, изучать, как карты новых земель, открывать, как невиданные острова. И это было прекрасно. Даже для Иджиса, на горле которого багровые пятна не успевали заживать.

Наверное, на третий день (они не могли вспомнить, на третий или все же на второй) им обоим приснился один и тот же сон, и Ардэшар сказал, что просто так подобное не случается. Они вскочили среди ночи с придушенными криками, подпрыгнули, как ужаленные, и еще долго не могли уснуть, тревожно озираясь.

Снились им всадники. Всадники, что мчались на конях и хотели их смерти, читая заклинания и поджигая Бескрайние Степи страшной силой чар. Это казалось столь реальным, что каждый из них прекрасно помнил и лица преследователей, и запахи горящей полыни, а Иджису даже казалось, будто он ощущал на языке вкус крови. К утру, проваливаясь в беспокойную дрему, они все же решили, что если за ними кто-то погонится, они наверняка это заметят, ведь степь на то и степь, что не растет в ней лес, где можно сделать укрытие и понадежнее спрятаться.

— Я так или иначе почую опасность, — заверил старшего мага младший. — А если нет — мы все равно увидим погоню достаточно быстро, чтобы успеть набросать план бегства или приготовиться к бою. Я кое-что умею. А ты, судя по тому рукотворному аду перед Лесом, умеешь чуть больше, чем «кое-что».

На том и сговорились, продолжая путешествие и сокращая версты, оставшиеся до визита в Ведьмины Болота — места страшные и мрачные, такие, куда не сунешься даже на спор. Но выбора у них не было. Звезда ждала их и лишь с большим энтузиазмом косила людей налево и направо. А сон, их страшный сон, уже сбывался и мчался со стороны Леса, не иначе как дав крюк в сотни верст и нагнав чародеев лишь на шестые сутки пути по Степям.

Сон обретет жизнь через несколько часов, распустится кровавым цветком яви, и еще неизвестно, кто пострадает сильнее, а, может, даже не переживет стычки.

А пока — дорога. Дело движется к вечеру, охапки хвороста хрустят на конских спинах и Крайт мучает струны лютни, распевая куплеты о ненасытной куртизанке Кармен. Все как обычно. И ничего не предвещало беды, кроме общего кошмара, покусавшего чародеев клыками паники глубокой ночью.

К вечеру, когда чародеи смогли вздохнуть полной грудью, почувствовав чуть прохладный ветер, с неба слизало последние облака, и они лишились своей увлекательной игры. Полынь и сухие ромашки мешали «угадайке», превращая развлечение в верх кретинизма, а истории, кажется, все же иссякли даже у Иджиса. Они лениво держались на лошадях и который час пялились на однообразные пейзажи — серые полосы сухой травы, расположившиеся под окрашивающейся в золото ленточкой заката. Наверное, Болота покажутся им черными зарослями от силы через пару дней, и оба путника, плюнув на опасности и подстерегающую за каждым углом смерть, с нетерпением ждали хоть какой-то смены ландшафта.

Крайт потянулся в седле и щелкнул позвонками так, что Ардэшара перекосило. Княжна фыркнула, Пепел продолжал спокойно идти. Закат разгорался медленно, как сырые дрова.

— Знаешь, друг, я вот тут надумал новостей узнать, — вдруг заявил парень, активно жестикулируя ловкими пальцами.

— Чего надумал? — с недоверием повернулся старший маг.

— Отправлю в Арул-Тэшар свою птаху, конечно же! Сам посуди, мы оторваны от цивилизации на сотни и сотни верст, тащимся к Звезде и понятия не имеем, что да как в столице. Причем уже недели две. А чума, дорогой мой, распространяется так же быстро, как и сифилис с появлением нового балагана очередной сутенерши. Ну, лети!

С ладони юноши вспорхнула небольшая серая птица — неприметная и такая же скучная, как унылый пейзаж Степей. Иджис, признаться, был только рад узнать о последних новостях королевства и огорчался лишь тому, что сам не догадался провернуть что-то подобное со своими пернатыми вестниками. Вскоре сгусток крайтовой магии превратился в крохотную точку на горизонте и исчез. При хорошем раскладе столичную обстановку они разведают уже утром или ближе к полудню — чародейские птицы летали гораздо быстрее обыкновенных и преодолевали прямо-таки фантастические расстояния за толику времени.

И они заскучали вновь.

Солнце как следует разбежалось и теперь на глазах опускалось к серой линии далекого горизонта, опаляя богатым светом и бескрайние пространства, и лениво бредущих лошадей, и их всадников — утомившихся за день и как всегда не выспавшихся. Где-то высоко-высоко звучали переливы невидимых птиц, а легкий ветер с тихим свистом пролетал сквозь горькую сухую полынь. Отдаленно слышалось резвое цоканье конских копыт по окаменевшей степной земле. Да, наверное, под эти звуки можно было и уснуть.

И тут Крайт понял, что если он замешкается, то наверняка уснет с Ардэшаром. И уж точно навсегда.

— Прости! — едва успел выпалить юноша прежде, чем его пальцы молниеносно распрямились и выпустили импульс.

Княжна на ходу рухнула, перевернувшись через голову от удара. Из ее ноздрей, ушей, глаз и рта хлынула яркая кровь, расползающаяся под мордой чернеющим и впитывающимся в сухую землю ореолом. Иджис, хватаясь за голову, судорожно пытался понять, что происходит, но как это сложно, когда перед глазами стоит чернота, а ребра горят пламенем после встречи с каменной почвой!

Когда же он осознал происходящее, времени думать хоть еще немножко не осталось. Крайт, сиганувший с Пепла чертом, с готовностью читал заклинание и раскалял пальцы, намереваясь, кажется, спалить всю Степь. В паре сотен метров от него неслось полдюжины вооруженных до зубов всадников, трое из которой — чародеи. Картинка сложилась. Ардэшар живо представил себе собственное остывающее тело в том случае, если бы парень не смел его с седла импульсом. От разбушевавшейся фантазии ему вдруг стало плохо.

Он тут же вскочил на ноги. Двое против шестерых. Неимоверно справедливое соотношение и фантастические шансы на удачу. Конечно же, маг язвил и, не скрывая чувств, боялся. Однако права выбора у них не было. Они все равно не смогут сбежать на одном коне.

— Иджис?

— Ну?

— Делай то же, что и у Леса, — хищно прищурившись, прошипел юноша, и с его пальцев посыпались рыжие искры, — не думай.

И земля полыхнула пожаром. Пепел взбесился, рванул, спасаясь от огня, берущего чародеев и их преследователей в огромное кольцо. Полыхающая арена тут же взорвалась молниями, взвыла пеленой крайтова пламени, что сорвалось с его уверенных рук и жадно впилось в лицо одного из всадников. К вони тлеющей полыни примешалась вонь горелой человечины и обугленных волос. Желудок старшего мага был где-то в районе глотки, но он, повинуясь просьбе, не думал, а в сердцах благодарил дядю за его безмерную жестокость во всем, что касалось боевых чар. Мужчину, что летел прямо на Иджиса верхом на огромном коне, подбросило в воздух и скрутило в жгут вместе с лошадью. Огненная арена вздрогнула от дикого, рвущего перепонки рева. На сухую траву брызнула кровь. Ардэшара едва не вывернуло наизнанку.

Крайт с трудом отбился от заклинания и чудом ушел от удара, отлетев в сторону и едва не попав под копыта. Его вела интуиция, она же, влившись в его сознание, заставила нырнуть под конское брюхо и выслать импульс, подбросив и животное, и сидящего на нем чародея в сторону. Дело закончили сжавшиеся пальцы. Потерявшего на мгновение внимательность всадника Сила подняла над землей и опустила так, что проломила череп с характерным звуком. Оставшаяся троица была внимательнее и гораздо искуснее тех, кто успел распрощаться с жизнью. Троица наступала и сыпала заклинаниями, кои Иджис с большим трудом успевал парировать. Их припирали прямо к огненной стенке.

Воздух взвыл и с диким гулом взорвался. Сфера, наколдованная Ардэшаром, вот-вот готова была треснуть. Все или ничего — другого шанса нет. Да и кто они, чтобы дать отпор троице, обученной убивать чуть ли не с рождения?

— Доверься мне, — шепнул юноше маг и сфера, спасающая их от участи быть изжаренными в сплошном водопаде огня, дала новую трещину. — Ничего не бойся. Я ведь с тобой.

Барьер хрустнул и сломался, как яичная скорлупка.

Вооруженная троица равнодушно смотрела на два тела, лежащие почти друг на друге — запутавшиеся в темных, дымящихся плащах и покрытые пеплом, словно грязным снегом.

— Делов-то, — сплюнул на землю всадник-колдун и, щелкнув пальцами, развеял чары, выжигающие Бескрайние Степи. В небо поднялся черный дым, резко контрастирующий с кровью и золотом опускающегося солнца.

— Троих один черт положили, — буркнул наемник, оглядываясь на изуродованные тела товарищей.

— Значит, заставим Альянс заплатить больше. Ну, что стоишь? Доставай железку. Уговор шел на головы.

— Заткнись, Гаррет, без тебя знаю.

Наверняка они даже не поняли, что произошло, ибо все случилось за несколько ошалелых ударов сердца. Стоило всаднику сползти с лошади и вытащить из притороченных к седлу ножен меч, стоило занести его над крайтовой шеей, земля взорвалась и подлетела черными комьями на несколько метров вверх. Двое из преследователей умерли еще в полете. Лошади, рухнув, поломали шеи, и лишь одна, стоявшая дальше всех, с визгом отшатнулась, избежав смертоносных чар.

Гаррет оказался очень живучим парнем. Живучим настолько, что, пролетев несколько метров и приземлившись прямо на Ардэшара, тут же схватил его за шею. Крайт не успел даже вскрикнуть. Рука старшего мага, метнувшаяся к поясу, была быстрее.

На лицо Иджиса хлынула горячая кровь из перерезанного горла. Все закончилось так же быстро, как и началось.

В небо поднимались тяжелые клубы черного дыма. Под небом, полыхающим закатным пламенем, лежало полдюжины трупов. В пыли, в притоптанной полыни, хищно поблескивал окровавленный кинжал юноши, что однажды подарил его напарнику, уверяя в необходимости каждому, пусть даже чародею, быть при оружии и днем, и ночью.

А Иджиса, дрожащего от рыданий, выворачивало наизнанку.

========== Глава двадцать вторая: «Серые проводники» ==========

Много-много лет назад, когда Иджис обучался на третьем году, с ним произошло большое несчастье. Мальчик, прилежно отсидев все уроки и, разумеется, блестяще ответив на тех, где посчастливилось оказаться в числе опрошенных, спешил домой — в западное крыло огромной школы. Учебные классы и жилую часть здания разделяли роскошные, прямо-таки царские сады, что благоухали летом тысячами знойных ароматов, а сейчас, в пасмурный зимний день, они казались серыми и совсем раздетыми. Мальчик спешил, тащил на спине неподъемную сумку с книжками, торопился как всегда в аскетическом одиночестве, рассматривая начищенные носки сапог.

В этот день он возвращался позже всех, потому что помогал учителю убирать целые горы звенящих склянок и медных котелков, оставшихся после такого долгого урока по изготовлению зелий. Теперь на школьный двор опускались сумерки цвета серых кошек, и все пространство, обозримое и необозримое, накрывала глухая тишина, не разрываемая даже хрипом скрюченных ворон. У него было столько планов! Выучить и то, и это, написать письмо дяде в канун зимних праздников, прочитать книгу, кою ему посоветовал учитель — всего не перечесть! А что еще приятнее — завтра настанет выходной день, и любимым занятиям можно посвятить всю ночь. Стоит только запастись чаем, свечами и энтузиазмом.

Но кое-что решило основательно попортить планы прилежного Иджиса.

Кое-что такое, что ухитрилось прошмыгнуть на школьный двор и притаиться в голых кустах. Мальчик и не заметил бы пса на своем пути, если бы тот, роняя с пасти пену, поблескивая воспаленными красными глазами, не принялся рычать. А когда юный школьник понял, что нужно бежать и звать старших, оказалось слишком поздно.

Рыжий лохматый пес, зверюга большущая и кажущаяся огромной в силу длинной косматой шерсти, бросилась на мальчишку, словно гадюка. Бросилась и готова была разорвать горло, выкупаться в крови, да только страх Иджиса тот бросок прекратил на полпути. Юный Ардэшар не думал. Он испугался до ужаса, замер на месте, а дело сделала сорвавшаяся с языка формула и выскочившая из напряженных пальцев магия. Пес, взвизгнув, рухнул в снег и конвульсивно дернулся. Вместе с пеной изо рта вытекла тонкая струйка яркой зараженной крови.

А учителя, зафиксировавшие магический всплеск и выскочившие во двор, застали душераздирающую картину: мертвую бешеную собаку, буравящую стеклянными глазами серое небо, и мальчишку — рыдающего и позеленевшего от подступившей тошноты. Только вот плакал он не от страха, а от жалости. Он смертельно сокрушался, убив пса.

И даже будучи двадцатишестилетним мужчиной, Ардэшар помнил тот пасмурный зимний день. Повзрослев, он понял, что укус бешеной собаки мог бы обойтись ему ценою в жизнь, но чувства боли, раскаяния и отвращения к собственным рукам, способным убить каким-то там жестом, он не забыл. Не забыл. И теперь, глядя широко раскрытыми в ужасе глазами на эти самые руки, блестящие от крови, он кипел от страха, ненависти и слабости. Он переступил порог человечности. Лишил жизни четверых. Поразбивал их головы, переломал кости, выбил из тел души и перерезал горло, как свинье на бойне.

Его снова вырвало. С кончика длинного носа в лужу сорвалась капля чужой крови.

— Иджис…

Руки Крайта будто бы появились откуда-то из другого мира. Они обняли, прижали его к себе — окровавленного и перемазанного пеплом и сажей. Им было наплевать на отпечаток убийства, наплевать на все. Они оказались вдруг необычайно мягкими и теплыми, покачивающими, как качают детей, обливающихся слезами из-за очередного кошмарного сна.

Ардэшар давился собственной беспомощностью. Крайт, в отличие от напарника, неплохо владел собой и нашел силы уговорить его подняться. Он увел его подальше от дымящегося поля, посадил перед собой, тщательно вымыл от крови мокрой тряпкой, дал прополоскать рот и умыться, а потом щедро влил в него львиную долю припрятанного на черный день спирта. Когда у старшего мага перехватило дыхание и защипало в глазах, он стал лучше соображать и почти вернулся в реальность. Как ни странно, Иджис не почувствовал себя пьяным от ядреной сивухи и теперь пытался окончательно добраться до окружающей действительности.

За спиной поднимались густые и черные клубы едкого дыма. Кое-где, потрескивая, полыхало чародейское пламя, сжигающее полынь и одинокие пучки прошлогодних ромашек. Трупы, словно игрушки, валялись на земле — неестественно вывернутые, страшные и темные. Тут и там алели лужи крови, кою жадно впитывала пересушенная земля. Гнедые брюхи лошадей поднимались над сухой травой все еще теплыми бочками, а над одним из погибших, над тем Гарретом с перерезанным горлом, стоял единственный живой конь — вороной. Будто бы поспешно нацепивший траур. Княжна темнела отдаленной точкой в Степи. Пепел успел вернуться и теперь трусливо прижимал уши, помахивая опаленным хвостом.

— Как ты? — наклонился Крайт, убирая с глаз напарника мокрые змейки волос.

— Лучше, спасибо, — тихо и точно в пустоту ответил Иджис, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Посиди еще немного и приди в себя, дружище. Выглядишь на редкость паршиво. Я проверю, что можно забрать у тех товарищей. Потом заберу свободного коня и все то, что было на твоей лошади. Хорошо?

Ардэшар только вымученно кивнул и с немой благодарностью принял из рук юноши половину фляги. Ему не хотелось видеть, что он собирается делать с телами. Он смотрел на заходящее солнце и пытался не думать о произошедшем, но ему все еще чудился привкус чужой крови. Последующую волну тошноты маг заглушил глотком крайтовой бормотухи. Наверное, прошло не меньше часа, прежде чем парень вернулся верхом на трофейном вороном. К счастью, Иджис не знал, кто ездил на нем до сего дня. Солнце окончательно утонуло за линией горизонта, и небо быстро темнело, теряя живую краску вечерних пожаров. Больше не дымило. Трупы потеряли очертания в надвигающихся сумерках и стали похожи на темные бревна. Так даже лучше. Гораздо лучше.

— Ты в порядке? — наконец опомнился старший чародей, поднявшийся на слабые ноги. — Тебя не ранили?

— Пара синяков, — покачал головой Крайт, — сущая чепуха.

— И ты… ты спокоен? После всего этого?

— Мне уже приходилось убивать. А после первого трупа всегда легче. Впрочем, — юноша оглянулся на пепелище и нехорошо прищурился, — нам стоит как можно скорее убираться отсюда. Бери Пепла, он спокойнее. Я не уверен, что мы сможем сегодня заснуть, так что и останавливаться на ночь не будем. Уходим.

И они ушли, оставив за собой выжженный пятачок Степи, «припорошенный» телами преследователей и тушами их коней. Ушли быстро, дав лошадям пятками в бока, и больше не оглядывались назад. Они покинули поле боя молча и не проронили за всю ночь ни единого слова. Не заговорили чародеи и тогда, когда вошли в Ведьмины Болота — места страшные и мрачные, как гравюры в некромантских трактатах.

Но даже спустя несколько дней их путь отличался крайней немногословностью. Крайт не пел, не играл на лютне. Он не рассказывал глупых историй, ровно как Иджис не расщедривался на истории умные и познавательные. Никаких развлечений и угадаек, никакой магии на огне, ничего. Не нашлось места даже любви — любви, коя, казалось, лечит раны лучше молчанок и серых мин. Ардэшар сильно замкнулся в себе, и юноша поразил и мага, и себя терпением, достойным святого. Файрхаль не позволял себе чего-то более откровенного, чем объятия во сне и сдержанные поцелуи, находящие в полутьме виски и впавшие щеки. И Иджис был безмерно благодарен ему. Так продолжалось целую неделю — мучительную, длинную и окрашенную в цвета траура, раскаяния и ненависти к себе.

Через эту самую неделю, омраченную молчанием и скорбью, на небе появилась черная точка, стремительно пикирующая вниз. Со временем точка та приняла вполне отчетливые очертания птицы, коей и являлась — это прилетел чертовски запоздавший крайтов посланник, принесший известия из помрачневшей столицы Арул-Тэшар`а. В чешуйчатых лапках пернатого друга они нашли сверточек бумаги, пахнущий вином, маслами и богатством — не иначе как письмо от очередной владелицы борделя. Та, впрочем, хоть и писала с массой ошибок, явно разбиралась в столичной обстановке и отдавала должное красивым словам. А писала она следующее, размахивая буквы красными чернилами и оставляя кровавые пятна клякс:

«К. Ф. от М. А. Г: с –А — Т`р. Чума зверствует на улицах города и вытравляет все живое, мы с каждым днем теряем надежду, коя все призрачнее маячит где-то совсем далеко. Места на погостах давно закончились, трупы горами лежат в ямах прямо посреди дорог и круглосуточно горят. От дыма невозможно дышать. Я никогда не видела столько крыс. Никогда не видела, чтобы покойники валялись вдоль улиц, как разбросанные игрушки. Город пустеет. Чем ближе в сторону Гор — тем страшнее свирепствует Черная Смерть. К язвам примешивается безумие. Альянс молчит уже месяц, и единственные, кого мор обходит стороной — чародеи. Люди говорят о них страшные вещи. Пошел слух, что Звезда невольна. Я не знаю, куда ты сбежал, раз все еще жив, но надеюсь, что чума непременно обойдет тебя стороной. Да продлит дни твои Светозарная, мой юный дружок.

P.S.: Дни Мерраи сочтены. Скоро Звезда объявит шах и мат.

P.P.S. Если надумаешься вернуться, то обязательно приходи. По тебе страшно скучают местные князья».

Их опасения подтвердились. Картинка окончательно сложилась, и сомнений в том, что за «спиной» Звезды стоит Альянс, не осталось. Иджис разозлился настолько, что забыл о резне. Крайт, всю жизнь недолюбливающий столичных фанфаронов, лишь горько вздохнул и принял факт, как должное. Так или иначе, они все равно сделают все возможное, чтобы прекратить движение мясорубки.

— В наших руках тысячи жизней и безграничная власть, — хлопнул по жесткому плечу юноша. — Я давно перестал жалеть о наших смертях. Если эти трусливые собаки не нашли в себе силу пожертвовать всем ради королевства, то мы с тобой уж точно ее отыскали и взяли в кулак. На кого еще надеяться людям и Меррае? Кто, если не мы?

Крайт не умел произносить торжественных и воодушевляющих речей, но на Ардэшара подействовало и это. Он и вправду отбросил свои сокрушения по поводу утраченной веры в Альянс — случившегося не изменить. Он вернулся к себе прежнему и преображенному в последствии, сбросил с плеч тягость траура и смирился с кровью на руках. Да, у него не было выбора, хотя, казалось бы, все с рукой на сердце утверждали обратное. Птица-вестник прилетела на Ведьмины Болота ранним утром, еще до того, как они затушили костер и оседлали коней. И, не дожидаясь восхода солнца, не различимого за плотной стеной болотной хмари, Иджис распорядился выдвигаться. По его подсчетам, граница этих омерзительных, провонявших гнилью мест закончится если и не сегодня, то наверняка завтра. А он в последнее время ошибался все реже.

Болота стали их пыткой. Потраченную на их преодоление неделю чародеи почти не разговаривали и отдыхали лишь по ночам, без сил проваливаясь в шестичасовой мертвецкий сон. Дважды они едва не утонули в трясине, бессчетное количество раз тянули из омута тяжелых лошадей и каждую ночь стучали зубами от сырости и холода, не заболевая только в силу иммунитета. Им приходилось терпеть вонь протухшей воды и вечерами по-черному ругаться, пытаясь разжечь сырой хворост. Им приходилось терпеть промозглый холод и неимоверное количество влаги после жарких дней в Степи, а это, надо заметить, здорово подкосило их, и без того мрачных, почти безликих.

И, о великое счастье, Иджис действительно не ошибся. Спустя семь с половиной суток, сразу после полудня, они впервые жадно схватили ртами свежий воздух, обласкавший их посеревшие лица, поцеловавший посиневшие губы и дрожащие тонкие веки. Раскинувшаяся перед ними картина оказалась не менее безысходной и мрачной, чем Болота. Одно радовало — пропитавшийся печалью и безнадегой воздух не пах гнилой ряской и истлевшими стволами искореженных деревьев.

«Черт побери, — подумали чародеи в одно и то же мгновение, убито прикрыв глаза, — мы и вправду здесь. На Пустыре Проводников, на этом жалком клочке земли, затерянном на самом краю королевства. С наступлением ночи мы увидим то, о чем с опаской писали в книгах. Мы прикоснемся к запретному. Увидим Серых, увидим Цветочницу и то, что стало их вечным проклятием. Звезда уже смотрит на нас с вершин Гор Ледяных Королей. Королей, ставших верной стражей Великой Черной Королевы».

Пустыри — они и есть пустыри. На многие версты разбросало голые скучные земли, не радующие взор ничем, кроме редких сочных травинок и бесконечных, блеклых, как мыльная лужа, цветов. Веками над бесплодной почвой плыли темные тучи, не пропускающие и самый тощий лучик солнца. Это было великое царство пасмурных дней и дождя, грустного воздуха и скучных цветов, неведомым образом пробивающихся сквозь каменные толщи трескающейся земли. Лошади печально смотрели на бедную растительность и глотали слюну. Пепел с сомнительной гордостью хвастался обтянутыми серой шкурой ребрами. Чародеи, недоедающие уже не первую неделю, и сами могли потягаться за право называться дистрофиком. Обстановка выглядела все более паршиво. Крайт с чувством сплюнул в прибитую проморосившим дождем пыль. Вечерело.

— Останавливаемся прямо здесь, — решительно произнес он и соскочил с вороного, стаскивая с его широкой спины внушительную связку собранного по пути хвороста. — Надо бы отдохнуть по-человечески.

— Но Пустыри не займут много времени, — возразил старший маг. — Если как следует поторопить лошадей, выберемся уже к середине ночи на луга. Неужели тебе так горит заночевать на этих землях? Это самоубийство.

— Это здравый смысл, дорогой мой. Еще шаг — и Пепел протянет ноги. Я, признаться, тоже. Причем с удовольствием. — Напарник засомневался, но коня остановил. Нерешительно сполз вниз, перебрасывая через пепельную голову поводья. Юноша взял его за руку и заглянул в глаза. — Кончай ломать комедию, Иджис, за ночь Меррая едва ли откинется. Перед собственной смертью я страшно горю желанием увидеть своими глазами то, чем меня пугали с младенчества. Да и, знаешь… мы ведь неинтересны Проводникам. Они нас не увидят, даже если мы начнем на них бросаться. Вряд ли эта легенда лжива. Тебе ведь и самому наверняка интересно.

Ардэшар, признав правоту компаньона, кивнул и принялся распрягать исхудавшего Пепла. Вскоре им придется оказаться и от лошадей — не позволят Горы. Там, за границами Пустырей, раскинулись сочные цветущие луга, островок жизни между двумя гигантскими погостами. Один слыл местом, куда уносят души. Другой искрился голубизной прозрачного льда и девственной чистотой снега.

Костер разгорелся живым пламенем, бросил на лица теплый свет. Ночь окутала Пустыри, и выбившиеся из сил чародеи, устроившись рядом, лениво жевали осточертевшие сухари с осточертевшим вяленым мясом, кое на вкус напоминало соленый картон. Они многое отдали бы за кружку хорошего пива и щедрый кусок жареной телятины с печеным картофелем. Они отчаянно старались об этом не думать.

Вскоре стало немного лучше. Крайт, опустив на седло голову, рассыпав грязное полотно давно не мытых волос, бережно обнимал Иджиса. Тот в свою очередь слушал мерное биение молодого бойкого сердца и, глядя в танцующий рыжий огонь, грел бок юноши, запустив теплые руки под его рубашку. В эту ночь они впервые за неделю горечи и траура целовались, не думая ни о чем. И тогда, когда успели увлечься, когда сплелись языками и почувствовали нехватку кислорода, Файрхаль крупно вздрогнул, спешно отстранившись.

— Что такое? — с недоумением спросил Ардэшар, облизываясь.

— Обернись.

Зимними ночами детям рассказывали много сказок — волшебных, добрых, весьма поучительных. Рассказывали им и страшные. Но будучи ребенком, малолетний Крайт больше всего боялся сказки о Серых Проводниках, кои несли на руках мертвецов, при жизни совершавших очень плохие дела. Проводники были обречены до скончания веков тащить из Мира Живых в Мир Мертвых проклятые души — убийц, предателей, воров — и, предавая их бесплодной земле, крестить вечными муками. Души мучали огнем, льдом и железом. Тоской и страхами. Болью и унижением. И когда тело летело в бездну свежей могилы, когда его сдавливало пудами окаменевшей земли, приходила Цветочница, старуха в белых одеждах, достающая из плетеной корзины тусклый цветок и сажающая его на месте погребения проклятого.

Страшная сказка жила своей мрачной жизнью на глазах остолбеневших чародеев. Старуха сажала цветы, заботливо наклоняясь над каждой свежей могилкой, и, казалось, не знала усталости. Серые Проводники, эти высокие человекоподобные призраки, несли на руках души. Души летели в бесконечно глубокие могилы и принимали на себя тяжесть земли с Пустыря. Они уже страдали, хотя не успели познать ни железа, ни льда, ни смертельной тоски. Проводники уходили и возвращались вновь, сбрасывая души. Старуха трудилась. Без конца и без края.

И все — в невыносимой тишине. Даже редкие травы не шелестели, а кони перестали дышать.

Не дышали и чародеи. Чародеи видели Смерть. Не ведьму в черном плаще с ржавой косой через костлявое плечо, не крик, заставший на губах умирающего человека, а тысячи Серых Проводников и иссохшую женщину в белых одеждах.

С корзинкой бесконечных блеклых цветов.

========== Глава двадцать третья: «О том, как путешествие подошло к концу» ==========

Крайт в последний раз провел по струнам пальцами и накрыл их ладонью, заглушая чистый звук, разносящийся над бесконечным изумрудным лугом, залитым светом.

— Вот так, мой дорогой друг, закончилась история доблестного защитника юных дев и всех тех, кто был обижен и обездолен, — высокопарно произнес юноша, — а история эта есть быль, о коей поведал мне славный старик, вспомнивший вдруг свою молодость. Да будет земля ему пухом, черт возьми!

Иджис усмехнулся и наградил менестреля аплодисментами. Менестрель, обезоруживающе улыбнувшись, отвесил поклон и, отложив лютню, растянулся в сочной траве, рассматривая чистую синь высоких небес.

— Чтоб меня бесы задрали, ну и красиво же тут! Даже похабщину петь не хочется!

— Красиво, — полностью согласился старший маг, окидывая взглядом высокие горы, царапающие острыми вершинами небеса. — Но, сдается мне, эта красота таит в себе немало коварства. Как думаешь, Звезда ждет нас на верхних уровнях или прячется в какой-нибудь нижней пещере? Горам нет конца и края, трудновато будет найти в ледяных коридорах одну маленькую звездочку.

— Этим займусь я, — спокойно произнес парень, точно ему вовсе не придется умирать в скором времени. — Ты забыл о моем чутье? Знаешь, мне кажется, я уже ощущаю сильную ауру Черной, хотя она все еще довольно далеко. У нее очень странный запах. Какая-то неправильная смесь юности и древности. А еще, — ухмыльнулся он, сводя разговор в шутку и пытаясь разрядить атмосферу, — я чую, что с твоей шеи начали сходить засосы. Очень несправедливая штука. Я, понимаешь ли, очень старался поставить их покрепче. Надо исправить в скором времени.

Иджис лишь глупо рассмеялся и упал в траву под весом напарника. Они так и лежали друг на друге — без рубашек, исхудавшие, уставшие, но отчего-то слишком счастливые в час, когда сама Смерть дышала в затылок и проводила костлявым пальцем меж крыльев лопаток. Впервые за долгое время они сделали привал средь бела дня, позволив лошадям как следует поесть и напиться, а себе — отдохнуть и впитать кожей теплое горное солнышко. После тревожного Леса Семи Владык и раскаленных однообразных Степей, после темных провонявших Болот и траурных Пустырей, заросших поминальными цветами и идущих по швам от тысяч Серых Проводников, горные луга стали для них настоящей сказкой — красивой и доброй. Они наконец смогли как следует отмыться в ледяной речушке и напиться свежей водой. Позволили себе разнообразить осточертевшие сухари с вяленым мясом роскошной форелью, зажаренной на костре, и кислыми горными ягодами, коих было здесь в избытке.

Чародеи больше не чувствовали, как на них смотрят Владыки или как гонятся преследователи, жадные до чужой крови. Их не пугали призраки Серых и болотные духи со светящимися глазами, что часами напролет выли в протухшей ряске. О, Светозарная, здесь, в конце концов, не скакала меж могилок старуха в белых лохмотьях с корзинкой в руках!

Здесь все было иначе.

Под чистым синим небом изумрудами, хризолитами, малахитом и нефритами пестрел сочный мягкий луг. Меж травинками драгоценной россыпью искрились сотни тысяч ярких нежных цветов, поражающих разнообразием дурманящих ароматов. Быстрая холодная речка брала начало где-то у подножия Гор Ледяных Королей и серебристым, кристально-чистым полотном мчалась по лугу, тараня путь табуном быстроногих хрустальных лошадей. В небесной вышине заливались птицы. На западе гигантской стеной высились Горы, за которыми вечерами пряталось конопатое солнце.

Лошади мирно паслись, утопая в прибрежных травах по брюхо. Чародеи растянулись на изумрудном полотне, впитывая болезненно-бледной кожей теплоту вечной весны. Они с трудом смогли вспомнить, что города королевства уже облачились в золото ранней осени. «Знать бы, какой сегодня день, — подумал Ардэшар, рассматривая бездонную небесную синь. — Впрочем, я все равно не доживу до двадцати семи. И почему мне настолько наплевать? Потому, что я, наконец, по-настоящему счастлив? Потому, что Крайт лежит у меня под боком — живой и довольный, как кот? Жаль, что мы не встретились раньше. Жаль, что нам не быть вместе. И сильнее я жалею лишь о том, что не могу придушить весь Альянс собственными руками. Думаю, от этого не отказалась бы даже Черная Звезда».

Отдаленное журчание ручья усыпляло, как материнские руки, тепла которых маг никогда не чувствовал. Ему было действительно хорошо и безгранично спокойно. Юноша крепче обнял его, мягко поцеловал, щекоча лицо прядями распущенных волос, выгоревших за недели их путешествия добела. Иджис охотно ответил, запустив пальцы под тонкий файрхалев пояс и прижавшись к нему всем телом. Взаимную эрекцию, упирающуюся в животы, они ощутили почти одновременно, оскалившись друг другу во влажные губы извращенными улыбками.

Им вдруг стало абсолютно плевать на то, что страсть накрыла их прямо средь бела дня, на траве, в двух шагах от смерти. Им просто хотелось вновь изучить изгибы тела и утонуть в большом желании, словно в бездонном соленом море. Лошади дернули ушами от первого громкого вздоха, пронесшегося над лугами. Губы Иджиса скользнули по юношескому подбородку.

Над полуприкрытыми веками дрожало теплое солнце и бесконечная синь. Кожа покрывалась мурашками от прикосновений ловких пальцев парня, увлеченного иджисовой шеей. Они вновь обо всем забыли и сосредоточились друг на друге. И это, по их общему мнению, оказалось гораздо приятнее самобичевания и мыслей о смерти. Ардэшар, поймавший крайтовы губы, растворившийся в горячей влажности его рта, настойчиво ласкал парня огрубевшей рукой, заставляя его рвано дышать и прогибаться в спине, как большая белая кошка. Крайт, зажмурившись от нахлынувшего удовольствия, толкался в его руку и до одури отвечал на долгие, тяжелые и глубокие поцелуи, потерявшись и во времени, и в пространстве. В этот раз его хватило совсем ненадолго. Член в ладони старшего мага дрогнул, и между пальцев просочилась вязкая белесая сперма.

Но разве есть предел таким прекрасным вещам, как любовь?

— Я сейчас умру, — прошептал Иджис в губы парня. — Не заставляй меня прощаться с жизнью раньше отмеченного срока.

Просьба с приказным оттенком вернулась ответом, заставившим Ардэшара судорожно схватить ртом воздух и сжать в пальцах светлые длинные пряди. Губы Крайта прокладывали все новые и новые дороги, поблескивающие слюной, по бледной коже. Они спускались от подбородка к острым ключицам, пересекая напряженное горло, петляли по груди, стекали к впалому животу и обрывались где-то в районе тонкого кожаного ремешка, вдруг сорванного с бедер, как нечто абсолютно лишнее и несуразное, не вписывающееся в общую картинку. Когда Иджис почувствовал во рту юноши собственный член, изнывающий от тягучей боли и напряжения, то готов был поклясться, что на синем небе вдруг заискрились мириады мерцающих звезд, пляшущих перед глазами серебристыми стрекозами. Огрубевшие от струн лютни пальцы, поалевшие губы, теплый язык, узкое ребристое горло — они сводили старшего чародея с ума и вынудили полезть на несуществующие стены от приторной сладости воплощенной в движения любви. Он крепче сжал белые волосы, зажмурился до боли, накрыв глаза рукой, но перед ними все еще плясали звезды и расплывались белые круги. Он не знал, куда деться, как не разорваться на куски, как перестать ловить пересохшими губами горный воздух, охлаждающий легкие снежно-травяной свежестью. Ему и не надо было знать.

Тяжелый стон утонул в океане луговых трав. Пальцы разжались, и Иджис почувствовал прохладное юношеское тело — угловатое и белое — на себе. Потом — увидел. Перед глазами все еще плыло, и только ярко-карамельный взгляд оказался четким и удивительно ясным. Он с благодарностью принял вязкий и солоноватый поцелуй пересохшими губами. Ему вдруг показалось, что от таких чувств можно и расплакаться. Кажется, пара слезинок действительно скатилась по его щекам, оставив блестящие мокрые дорожки, потому что Крайт уже ловил их кончиком пальца — увлеченно и не без лишенной привычного похабства ухмылки.

— Если бы мне однажды сказали, что я буду кого-то по-настоящему любить, — признался Файрхаль, — любить так, что и жизнь отдать не жалко, я бы от души рассмеялся. Но если бы какой-нибудь индивид заявил, что и меня полюбит кто-то в ответ, подразумевая под тем «кем-то» именно тебя, я бы, пожалуй, даже и смеяться не стал, приняв того индивида за слабоумного.

— Я лучше и вовсе промолчу, — усмехнулся Иджис, — ты видел меня тем, кем я был двадцать шесть лет.

— О да! Еще как видел! Только, боюсь, больше не горю желанием видеть того зануду и ханжу — сил на то, чтобы раскрывать кучу припрятанных за семью печатями достоинств еще одного Иджиса Ильмара эст Силверлива Ардэшара у меня точно нет!

Старший маг задумчиво всмотрелся в глубокую небесную синь, напоминающую ему прохладное морское дно. Он вдруг пожалел о том, что эта высокая ляпис-лазурь не может хлынуть на него освежающим потоком, подхватывающим тело и качающим на легких соленых волнах.

— И не придется, — совершенно серьезно заверил его Ильмаров сын. — Звезда здорово облегчает нам с тобой жизнь.

Крайт вдруг притих и в мгновение ока сник. Иджис произнес эту фразу быстрее, чем успел осознать, и почувствовал себя очень паршиво и виновато. Им так повезло оказаться в этом прекрасном месте, впитать кожей теплый свет и заняться любовью на краю мира, у подножия величавых и могучих гор, а он вновь все испортил тяжелыми мыслями о неминуемой смерти. Он закрыл глаза и принялся переваривать нахлынувшую боль где-то глубоко внутри себя.

— Зачем ты так? — спросил Крайт, не поворачиваясь к нему. — Я часто играл со смертью, а теперь иду к ней добровольно и не могу сказать, что действительно рад этому. Я не скрываю того, что по большей части мне плевать на корчащихся в муках и дохнущих от чумы. Не ради спасения человечества я здесь. Да, мне хотелось самоутвердиться и вернуть себе имя, показать отцу и матери, что их паршивый щенок вырос в нечто большее. Бунт молодости. Но я встретил тебя и, нет, не хочу умирать, хотя пытаюсь делать вид, что принимаю свою судьбу с благоговением.

— Меня рвут на части те же чувства, — сухо признался Ардэшар, хотя слова с трудом пробивали себе путь и выскальзывали из губ. — Прости, что так вышло. Я тоже боюсь. Наверное, если бы ты и я… если бы мы стали заниматься всем тем, чем занимаемся сейчас, я бы предложил тебе бросить все и просто сбежать. На север, например. Не знаю.

Над ними прошел порыв прохладного ветра, и изумрудная волна качнула луг, чтобы врезаться в подножие Гор пеной желтых душистых цветов. Пепел фыркнул и застриг ушами. Иджис рассмеялся.

— Черт возьми, я ужасный эгоист, — нервно прыснул он. — Бил себя в грудь и тешил мысли спасением королевства, а теперь признаюсь тебе в том, что готов сбежать! Ударь меня, пожалуйста.

Однако вместо этого юноша сжал его руку и отпечатал сдержанный поцелуй на полупрозрачном виске, где билась синяя живая венка. Стоял роскошный теплый полдень. Горы как на ладони, только потянись — и прикоснешься, порежешь пальцы об острые края. Каких-то пару верст — утонешь в хрустале бесконечных пещер, задохнешься морозным воздухом, уколешься о льдинки, а одна из них наверняка попадет в самое сердце. Распахни пошире глаза — и увидишь Черную Звезду, парящую где-то высоко-высоко и мерцающую опасными искрами.

— Да кому, если не нам, закончить начатое, — поставил точку парень и поднялся с травы, подавая руку напарнику. — На все королевство двое сыскалось — дорогая шлюха и скучный писарь. В самый раз для спасения миров и времен! Не удивлюсь, если какой-нибудь идиот напишет об этом историю спустя сотни лет, а эту историю прочтут и скажут, мол, ай-ай, какие же были в то время мерзкие люди, раз пожалели своей паршивой жизни ради спасения тысяч. Но мы-то с тобой иные. И вообще… с чего ты взял, что мы обязательно умрем?

Иджис захлопал ресницами. Казалось, его ошарашил этот вопрос. Но ведь предание, легенды, страшные сказки и красивые сказания о Звезде, рассказы учителей и самого Альянса!..

— О, Светозарная, тоже мне, ученый муж! — воздел очи горе Файрхаль. — Этой вшивой байке тысяча с хвостиком лет, и нет ни одной бумажки, где было бы написано хотя бы что-то вразумительное и ясное. Никто, поверь, никто не знает, что такое Черная Звезда и что с ней делать. Она там. Факт. Но что она такое есть — загадка, кою нам предстоит разгадать, а, может, узнать у самой Звезды. Вот же дрянь, от этих разговоров я совсем потерял покой! На коней и в путь. Бесит меня эта… неопределенность!

Юноша влез в рубашку и завязал распущенные, неважно прочесанные волосы цветастой широкой лентой, больше похожей на потрепанный девичий шарфик. Он даже приложил к губам пальцы, чтобы свистнуть и позвать коней, но вдруг почувствовал иджисову руку на своем плече.

А потом маг, притянув его к себе и крепко обняв, оставил на полураскрытых губах поцелуй — горячий, как раскаленная в жерле вулкана магма. По юношескому телу прошла теплая волна. Он даже закрыл глаза от удовольствия и, опомнившись, с охотой ответил.

— Если не умрем, — спросил Ардэшар, заглядывая в затянутые маревом медовые глаза, — останемся с тобой вместе?

— Обещаю, — произнес Крайт. — Но если и умрем, то, даю слово, упаду поближе к тебе.

А потом они неспешно оседлали коней и тронули их пятками, пересекая малахитовый океан крупной рысью. Они не взяли с собой никаких припасов — только по фляге воды. На боку Иджиса болталась сумка со свитком, в коем был запечатан ларец для Звезды. Им, собственно, большего и не требовалось. Хотя тревога копошилась в их животах скользкими угрями, черными и липкими, желание покончить с проклятием Черной звезды оказалось сильнее страха. Слова юноши вселили в них обоих надежду на то, что шанс выбраться пусть и призрачен, но все же существует. Кому, если не им, проверить это? Увы, храбрецов не нашлось.

Лошади тонули в малахите по брюхо. Луг и Горы разделяло ничтожное расстояние, которое совсем скоро закончилось — в прекрасный полдень, благоухающий цветами и шелестящий травами, словно пенистые волны. Журчал скачущий по камням ручей, искрился на вершинах снег, хрусталь льда переливался в пещерах россыпями бриллиантов, а Горы монотонно гудели, пропуская меж ребер ветер. Чародеи уже хотели отпустить коней и шагнуть в ледяное царство, как услышали крики, а потом увидели то, что их издавало — троицу всадников, несущихся через луг настоящим ураганом.

Иджис приготовился забрать еще несколько жизней, уже зашептал заклинание, но вдруг почувствовал, как Крайт осадил его и сказал прекратить. На груди одного из конных сиял королевский символ. Оружие троицы покоилось в ножнах, и, хотя все они оказались чародеями, никто не посмел поднять руку в магическом жесте.

Они терпеливо выждали их приближения, не спустившись с коней. На них смотрели двое мужчин и женщина — красивые, как сказочные эльфы, но подпорченные долгой погоней и секущим кожу ветром.

— Мы уже не надеялись догнать вас, — произнесла женщина, не успев отдышаться. — Гнали за вами аж от Арул-Тэшар`а!

— Мы приехали сюда, чтобы поблагодарить, — продолжил один из всадников, совсем молодой, почти мальчишка. — От имени умирающей королевы и всего королевства. От имени самих нас.

— Приехали, чтобы попросить прощения за то, что по вине Альянса вы здесь — на пороге собственной смерти, — докончил третий и вылетел из седла.

Они по очереди обнялись, пожали друг другу руки, поймали взгляды. Ни Крайт, ни Иджис не знали никого из них, но понимали, что чародеи не имеют никакого отношения к предателям и тому, что они затеяли пару месяцев тому назад, связавшись со Звездой.

— Так значит, чума — дело рук Альянса? — спросил Ардэшар, хотя и без того знал ответ на свой вопрос.

— Когда Меррая об этом узнала, стало слишком поздно. Королева доживает последние дни в подземельях, куда ее упрятали. Пару дней назад случился переворот. Альянс захватил власть.

— Так и думал.

— Мы заберем ваши тела, — мрачно пообещала женщина. — И похороним, как подобает. Мне жаль, что это самое большое, чем мы можем отплатить.

Пара чародеев лишь утвердительно кивнула, а Крайт внес коррективу и попросил похоронить их вместе.

А потом они, стащив с лошадей узды и седла, отпустили их на луга и вошли в горные пещеры, не оглядываясь. Все, что можно было сказать, уже сказано. Осталось лишь завершить начатое. И Черная Звезда, услышав в хрустальных коридорах тихие шаги, соскочила с ледяного выступа, чтобы встретить гостей и не утруждать их поисками в бесконечных лабиринтах.

Полы ее голубого платья зашуршали по сверкающему холодному полу.

========== Глава двадцать четвертая: «Черная Звезда» ==========

Наверное, это действительно случилось около тысячи лет назад. Наверное, королевство действительно практически полностью вымерло, а прежде полыхало в пламени чумы столь же сильно, сколь полыхало и сейчас. Не исключено, что тысячу лет назад какой-нибудь правитель лежал в собственной постели, в одиночестве, и уже не раздавал приказов, не подписывал амнистий и не вышагивал королевской персоной по роскошному замку. Может быть, эти десять веков тому назад и правда сыскался храбрец-чародей, коему хватило смелости дойти до Гор Ледяных Королей, искусности поймать Черную Звезду, младшую сестрицу нынешней смертоносной, и заключить в ларец на вечное заточение. По крайней мере, в эту легенду свято верили вот уже сотни лет подряд, и даже самые чистые умы, рассмотревшие вариант того, что легенда есть небылица, глубоко в душе продолжали смаковать красивую историю безымянного героя.

Факт оставался фактом — легенда переходила из уст в уста и не отпечаталась ни на одном раннем достоверном источнике. Вернее сказать, ее изложили на бумаге лет этак пятьсот назад, когда не жил на свете ни один из ныне здравствующих колдунов. Почему народ заговорил о пришествии Черной Звезды, едва произошло затмение и люди стали умирать от чумы, неизвестно. Несомненно, что-то жило в Горах, что-то творило свои черные дела, но забирало ли то нечто жизнь? Что это самое нечто представляло из себя? Не знал никто.

Крайт и Иджис говорили об этом, наугад бродя в светлом хрустале горных коридоров. Они подивились лишь тому, что не подняли тему подлинности красивой легенды раньше, но теперь-то было поздно. Слишком поздно. Юноша уже чувствовал ее присутствие где-то в опасной близости. Он смаковал запахи и тихо говорил, пытаясь описать собственные ощущения.

— Она пахнет вечной юностью и вечной древностью, — отражался от оледенелых стен его голос, — она пахнет тоской и одиночеством, смертью. Я не могу представить то, как она выглядит — звездой или иначе, но стоит мне закрыть глаза, как перед ними пляшут светлые искры, чистые, как снег. Ох, Иджис, похоже, мы совсем не знаем, куда идем и к чему! Альянс запудрил нам мозги, взахлеб расписывая парящую под потолком звезду, бросающуюся проклятиями, словно те — блохи, а она — уличный кот!

Напарник не счел нужным резюмировать вышесказанное. Он тихонько вышагивал вслед за ведущим, позволяя себе стать ведомым, и отчаянно пытался предположить, что на самом деле ждет их впереди, за очередным полупрозрачным поворотом. Но пока перед его глазами раскидывался бесконечный хрустальный лед и голубой иней, свисающие с потолка сосульки и обледеневшие столбы сталагнатов. «Удивительно, — подумалось ему, — два месяца тому назад я встретил вылетевшего из борделя мальчишку, выряженного фазаном, торчал в роскошных городах, спивался в дорогих тавернах, а сейчас иду с этим самым мальчишкой — уставшим, измотанным, отощавшим — за собственной смертью. Мы преодолели Лес Семи Владык, Топи, Пустыри Проводников. Я спас его от проклятия, едва не прикончив эликсиром, а он изгнал из меня одиночество, подарив самые прекрасные моменты в моей жизни. Еще час назад мы лежали в траве и занимались любовью, а теперь бродим по ледяным коридорам, ориентируясь по запахам, как королевские гончие. И все-таки жизнь — удивительная и непостоянная штука. Если мы все-таки выживем — напьюсь. Напьюсь до потери сознания, а потом лягу в постель и не вылезу из нее, пока не почувствую, что умираю от изнеможения. Я хочу жить так, как он научил меня. Меня тошнит от одной мысли, что есть хотя бы призрачный шанс вновь стать королевским писарем и лекарем на побегушках. О, Светозарная…»

И пока они шли в молчании и тишине, Иджис обдумал тысячи тысяч мыслей — разношерстных, как пятнистые кошки. Ему неважно было, о чем думать — главное, абстрагироваться от осознания того, что Звезда все ближе.

Кажется, они шли целую вечность по коридорам, хотя там, в наружности, наверняка все еще стоял день, раз пещеры не утонули во тьме. И они брели бы еще пару таких тяжелых вечностей, если бы Крайт не остановился на месте, как пораженный молнией. Он ни слова не сказал, только на ощупь нашел руку Иджиса и сжал ее.

Ардэшар мог поклясться собственной головой: у них обоих пересохло во рту, а губы задрожали.

Они не стали читать заклинаний, крушить пещеры потоками сжатого воздуха и разъяренного огня, о нет, в этом не было нужды. Перед ними стояло то, что не напоминало парящую под потолком смерть. В том, что они увидели, не находилось и мизерной капли черного. Уж тем более — звездного, чумного и страшного, как кладбище в полнолуние, как сгорающие трупы, сраженные проклятием.

— Я вас совсем обыскалась, — вздохнула женщина и склонила голову в глубоком почтении. — Вы, наверное, ужасно устали, пока добирались сюда из самого Арул-Тэшар`а?

Чародеи не проронили ни слова, продолжая стоять на месте и во все глаза пялиться на безымянную миледи в голубых одеждах. Стало вдруг так тихо, что отчетливо слышалось шуршание складок ее платья — длинного и весьма простого.

— Не бойтесь меня, пожалуйста, — попросила женщина, и в ее льдистых, но мягких глазах читалось искреннее сожаление. — Пройдемте за мной. Думаю, вам есть, о чем сказать мне.

Наверное, они шли за ней долго, но с той же уверенностью можно было поклясться, что путь не занял больше двадцати минут. Женщина безошибочно шла по коридорам, постоянно петляла и бесконечно шуршала подолом платья. Ее шаги оказались почти беззвучными. Она была очень красива.

Белая, стройная, облаченная в простое платье цвета погожего весеннего неба, она и близко не напоминала то бесформенное чудовище, коим ее величали. Длинные волнистые волосы едва ли не до колен — пепельные, сияющие; полупрозрачные, словно лед, мягкие мудрые глаза; нежная линия бледных губ и осторожный изгиб бровей на лице, точно нарисованном легкой акварелью. Она не носила украшений и не использовала макияж. Кажется, она даже не знала, что это такое — вечная узница Гор Ледяных Королей.

Когда они добрались до нужного места, тревога успела немного ослабнуть. Чародеи не позволили себе разговаривать за спиной Звезды (они уже не сомневались, что это Черная Звезда), но их взгляды стали спокойнее, а походка — не столь напряженной. В том месте, где они оказались, было светло от парящих в воздухе голубых огоньков. На ледяном полу лежала огромная шкура белого медведя, стены украшали картины кисти самого Мороза, зимнего кудесника. Нашлось здесь и несколько мягких теплых кресел, и невысокий столик, и бесконечная полка, на коей лежали и уж точно не пылились книги и свитки, оказавшиеся здесь неведомым образом.

Звезда пригласила чародеев присесть и не позволила себе опуститься в мягкое кресло раньше, чем на то решились эти странные двое — совсем еще юноша и молодой мужчина, между которыми, она видела это, трещала разрядами необычная связь.

По жесту ее бледной женской руки, нежной и утонченной, на столике появился графин вина и три изящных хрустальных бокала. Она осторожно разлила кроваво-красные озерца благородного алкоголя и сделала первый глоток, показывая тем самым, что не предлагала гостям яд или что похуже.

— Жаль признавать, но это всего лишь иллюзия, — вздохнула она и отпила еще немного. — Я, кажется, уже тысячу лет не пила настоящего вина.

Чародеи признались себе, что иллюзия оказалась самым прекрасным напитком в их жизни, обволакивающим язык терпкостью, оттенками сотен трав и легкой фруктовой сладостью. Они надеялись, что это вино не станет последним из всего того, что им доводилось выпивать.

— Вы не от Альянса, — произнесла женщина в голубом. — Что вам нужно?

— Мы знаем, что Альянс обманул Вас и заставил наслать на королевство мор, — прозвучал в хрустальной тишине голос Иджиса. — Мы знаем, что Вы, Черная Звезда, невольны и потому забираете жизни людей. И, надо признаться, мы пришли, чтобы остановить и Вас, и Ваше проклятие, и всё то, что натворил Альянс. Любой ценой.

Звезда мягко улыбнулась, отпила вина и наполнила бокалы гостей. Кажется, ее давно так не смешили. Манеры и воспитание не позволили ей рассмеяться и сказать прямо, что даже столь отважные человечки не способны ее остановить силой и чарами. Но она, понимая серьезность дела, все же не стала юлить и исхитряться. По правде, она была зла. Зла, как тысяча морских чудовищ. А еще она очень устала.

— Меня зовут Аэлла, — улыбнулась «Звезда». — Альянс… Они были здесь. Год назад, наверное. Правду сказать, год кажется парой часов после сотен лет заточения… Эти бездарные глупые колдунишки, возомнившие себя не пойми кем. Только вот надо бы сказать, дорогие мои мальчики, что ни один человек на этой земле, ни один чародей, будь он хоть четырежды архимагистром, не сможет обмануть меня. Я невольна, — продолжала она, — и это действительно так. Тысячу лет назад великий чародей заточил меня, но отнюдь не в ларце, как гласит ваша сказочка, а в этих горах. В величественных Горах Семи Королей. Я была глупа и жестока…

Аэлла прикрыла светлые чистые глаза и позволила океану воспоминаний унести ее на тяжелых волнах в далекое прошлое. Она не всегда была Черной Звездой. Тысячу лет назад она слыла искуснейшей чародейкой, в руках коей сосредоточилась власть — почти безграничная, опьяняющая и развращающая. Сила, данная ей чем-то свыше, струилась в теле и била живым ключом, но ей казалось, что и это — мало. Тогда Аэлла обозлилась на весь мир, ей вдруг показалось, что она достойна гораздо большего. Еще бы! Прекрасной, как весеннее утро, чародейке открывались тысячи дверей, но тысячи — лишь крупица миллионов.

Ей было мало силы. Мало власти над окрестными землями. Она прекрасно осознавала свое могущество, и когда поняла, что на одном почитании людском далеко не уплывешь, прикоснулась к запретному. К черной магии.

Аэлла не сомневалась: силой можно добиться невероятных успехов. Когда в руках держишь столько могущества, грех не заявить о своем владычестве не то что над одним королевством, но и над всем миром. Знавшие ее чародеи пытались отговорить искусную колдунью от страшного замысла, однажды даже покусились на ее жизнь, понимая, что Аэлла на грани безумия. Но она пропускала их уговоры мимо ушей, а тех, кто позарился на само ее существование, жестоко наказала, забрав за столь неосторожный и глупый шаг жизни.

Тогда чародейка провозгласила себя владычицей пространств и времен. «Сильному править века!» — любила она повторять, и, конечно же, не встречала поддержки. Спустя месяцы несогласий и противостояния со стороны людей и чародеев, Аэлла наслала на близлежащие королевства огонь чумы. Крыса явилась точно из ниоткуда, принесла на плешивой шкуре блох и высекла искру болезни, разгоревшейся пожаром небывалого размаха. И живые души испугались. И поняли они, что чародейке-деспоту суждено править на костях еще сотни лет.

Но не все оказались готовы склонить головы к ногам владычицы. Сыскался в королевстве тот, кого не устраивал произвол сошедшей с ума сумасбродки и тиранши. Этот кто-то носил имя Шаммас, и Звезда хорошо помнила его.

— Смуглый, черноволосый, красивый и спокойный, — звучал в хрустале льда голос женщины, — он был такой же сильный, как и я. Мы отличались лишь тем, что свою силу он использовал во благо — благо человечества. Он приехал к подножию Гор на караковом коне, вошел ко мне безоружным и попросил прекратить сеять мор. Конечно же, я отказалась и высмеяла его. Предложила примкнуть ко мне, разделить владычество, если ему хватит на это смелости. Смелости ему хватило на гораздо большее…

Шаммас принял бой и вскоре заставил Аэллу вопить от боли и извиваться в путах, шипеть и плеваться ядом, словно прекрасная, но смертоносная змея. Он вновь позволил ей сделать выбор, остановить чуму и вернуться в ряды вольных колдунов. И, услышав отказ, он, даровав ей жизнь, но отняв свободу, заточил в пещерах Гор Ледяных Королей навечно. Шаммас слыл чародеем справедливым и строгим. Напоследок он сказал ей пару слов и обрек на вечное служение тем храбрецам, что найдут в себе силу и храбрость добраться до Гор.

— Тысячу лет назад Шаммас сурово наказал меня, заточив в прекрасной хрустальной клетке, — вздохнула Звезда и откинулась на спинку мягкого кресла, сжав пальцы на подлокотниках добела. — Но страшнее то, что он сказал перед смертью. Моя участь с того мига — выполнять по одному желанию явившихся, сколь абсурдным оно бы ни казалось.

Так Аэлла, получившая впоследствии выдуманное имя Черной Звезды, сеющей мор, стала вечной узницей Гор. Шаммас, потратив все силы на ее заключение, погиб где-то в пещерах и разделил с чародейкой участь пробыть в Горах вечность. Вскоре его имя забыли. Даже история о страшном море со временем почти позабылась, обросла выдумками, стала легендой.

Год назад чародей Альянса прибыл в ледяные чертоги и встретил в пещерах узницу, коя выполнила его желание и вновь нашептала лютую чуму, что должна была выкосить большую часть народа и свалить под конец королеву Мерраю, освободив для алчных колдунов Альянса трон. И вот теперь они здесь — Звезда, Иджис Ардэшар и Крайт Файрхаль. Пьют иллюзию вина и слушают отражения слов от ледяных стен. В хрустальной клетке.

— Теперь мой долг — выполнить по одному желанию для каждого из вас. Просите, чего желаете, — произнесла Аэлла и устало улыбнулась — вечная узница и проклятая душа. — Можете даже выйти и посовещаться. Я в вашем полном распоряжении и сил у меня хватит на любой ваш каприз. Власть, богатство, признание — что угодно.

— А как же смерть, о которой твердят легенды? — спросил Крайт и поднял глаза на Звезду.

— Если ты только попросишь ее у меня.

Чародеи переглянулись и кивнули друг другу. У них не было необходимости совещаться, тратить часы на то, чтобы придумать желание и отхватить кусок послаще. У них, по сути, имелось все необходимое, и тратить бесценное желание на собственные нужды они хотели меньше всего. Но перед тем, как произнести заветные слова, они не могли не задать один вопрос.

— Вы все еще мечтаете о власти? — прозвучал в напряженной тишине голос Иджиса и растворился в ледяных коридорах.

— Я мечтаю лишь о покое, — честно призналась Аэлла.

— Тогда я желаю, — поднялся Крайт, — чтобы чума покинула королевство, а все те, кто еще жив, исцелились.

Черная Звезда согласно кивнула и мягко улыбнулась, прикрывая спокойные глаза.

— Благородно, мальчик, очень благородно. Даже для изгнанного князя.

Иджис поднялся и встал рядом с юношей. Единственное, что он чувствовал сейчас — это решительность и уверенность в принятом решении. У него есть все: дом, средства, чтобы жить, и даже любимый человек. Так почему бы и не пожертвовать одно желание тому, кто нуждается в этом больше всего? Крайт, словно слышащий его мысли, опустил на его плечо ладонь, соглашаясь с еще несказанными словами.

— Я желаю, чтобы Вы были свободны, Аэлла, — произнес старший чародей, — исполните мое желание и станьте одной из нас — вольной волшебницей. Используйте силу с умом и во благо. Помните о том, что произошло тысячу лет назад.

На белоснежных щеках женщины заблестели мокрые дорожки слез. Хрустальная клетка дала трещину, и воздух вокруг тихо загудел от магической вибрации. Сила, пронизывающая Горы, давила на виски и проходила сквозь тела, как раскаленный нож сквозь кусок масла.

— Да будет так.

Комментарий к Глава двадцать четвертая: «Черная Звезда»

Не ждали? А вот пожалуйста! :)

========== «Кто, если не мы?» ==========

— Ну вот и прибыли, — вздохнул Крайт и слез с белоснежной кобылы, оправляя складки безупречно чистой и совсем новой одежды. — Черт, я словно жук на булавке!

— Не нервничай так, — отозвался Иджис. — Я барахтаюсь в точно таком же море, что и ты. И, да, подними воротник немного. Вот, так хорошо. Боюсь, столь роскошные пятна на твоей шее несколько смутят присутствующих.

— Ими я обязан только тебе, дорогой друг, — нервно хихикнул юноша и принялся подниматься по ступенькам.

Проклятие Черной Звезды рухнуло, словно карточный домик. Поздней ночью, уже чувствуя на горле прикосновение ледяных пальцев смерти, Меррая вдруг схватила губами воздух и подскочила в кровати, рассматривая вытянутые перед собой руки — белые и лишенные гниющих чумных язв. Ее не лихорадило, не ломало в предсмертных муках. Она была совершенно здорова. Она и тысячи жителей королевства, с коих внезапно упала тяжесть поистине страшного бремени.

Как только Аэлла стала свободна, хрустальная клетка бесконечных горных пещер дала трещину и рассыпалась в пыль, наполнив пустоту животов Гор льдистыми внутренностями. Звезда и чародеи едва успели покинуть обваливающиеся коридоры, а когда вылетели наружу, хватая свежий воздух, многочисленные ходы затопило лавинами снега и раскрошившегося в хрустящую крошку льда — сияющую и холодную. Выбравшись, они встретили непонимающие и шокированные взгляды тройки столичных всадников, потратили на рассказ о случившемся тысячу лет назад и тысячу лет спустя всю дорогу. Дорогу спешную, безопасную, но забравшую из ослабленных тел последние силы.

К тому времени, когда полдюжины уставших и осунувшихся чародеев вернулись со стороны Гор Ледяных Королей, на столичной площади высился эшафот, непривычно «оживленный» десятками разряженных трупов: Альянс мерно покачивался на виселице и однообразно болтал распухшими ногами, сопровождая выпученными глазами всякого, кто проезжал мимо. В ту же ночь, когда Меррая пришла в себя, королевские войска, преданные правительнице до глубины души, вломились в дома колдунов и заковали в цепи, лишив возможности чародействовать и бежать. Утро Альянс встречал вместе с королевой, лично вышибавшей пни из-под ног людей, некогда служивших ей верой и правдой.

Иджис, Крайт и Аэлла, грязные от дорожной пыли и настигшего их ливня, сонные и слабые, но необычайно спокойные, первым делом навестили Мерраю и рассказали ей все. Они разговаривали глубокой ночью. Королева, полураздетая, с растрепанными волосами, лишенная роскоши украшений, слушала внимательно, кивала головой, много молчала. Они были на равных — совсем молодые герои, Черная Звезда и венценосная монархиня.

Меррая, выслушав их до конца, предложила троице остаться, привести себя в порядок и утром устроить официальное торжество. В итоге осталась только Аэлла, поклявшаяся на собственной крови в верности королеве. Чародеи, переглянувшись, попросили десять дней на отдых и путь до Аллраэлла и обратно. Монархиня не возражала, только дала новых коней: белоснежную кобылу для Крайта и спокойного вороного жеребца для Иджиса. А потом, наплевав на королевские обычаи и голубую кровь, крепко обняла их. Тех, кому была обязана жизнью.

И им действительно пригодились те десять дней. На отдохнувших лошадях они быстро добрались до иджисова дома, утонувшего в пустоте и безмолвии, немытыми ввалились на кровать и проспали, плотно прижавшись друг к другу, целые сутки. Лишь на третий день в городе они стали приходить в себя: отъедаться, отмываться, стричься, бриться, неторопливо заниматься любовью и приближаться к осознанию того, что все закончилось. Заросший пылью и тоннами фолиантов дом Ардэшара стал для них лучшим местом, где можно понять произошедшее и окончательно удостовериться в том, что эта история — не сон. Что они действительно вместе пережили проклятие того князька (кстати говоря, приговоренного к вечному заточению), прошли сквозь Лес Семи Владык, Степи, Топи и Пустыри Серых Проводников, где старуха в белом сажала бесконечность блеклых цветов на свежие могилы. Потом был луг, любовь и океан изумрудной травы. И — Горы. Прекрасные Горы с прекрасной узницей, сошедшей с тропы тирании только спустя тысячу лет. Жестокий урок Шаммаса перевоспитал Черную Звезду, вернув ей некогда забытое имя и утраченную доброту.

И рассмотрев эту получившуюся картинку, эту прописанную золотыми чернилами историю, Иджис с Крайтом напились до чертей, перебив кучу бутылок и расплескав пару рек вина, пока ужас пережитого не вышел из них, словно едкий дым. После винной ночи им действительно стало легче дышать. До визита в столицу оставалось трое суток.

Крайт настоял на роскоши и лоске. Они потратили уйму времени, чтобы найти в городе действительно подходящие наряды, но в Арул-Тэшар отправились во всем своем великолепии. Юноша щеголял в изумруде и золоте — невысокий, но до невозможности красивый в новом кафтане, полупрозрачной рубахе, начищенных черных сапогах из нежной кожи. Иджис ничуть не уступал ему, хотя несколько неуверенно чувствовал себя в обилии роскоши цвета крови и черненого серебра. Если старший чародей, глядя в зеркало, видел переодетого писаря, то, оборачиваясь на Файрхаля, не сомневался в том, что перед ним стоял князь самых чистых кровей.

Казалось, что страшного таилось в визите к самой Меррае по личному приглашению? Величие дворца, золото и напыщенные графы, князья, виконты, толпы фрейлин, ломящийся от напитков и яств стол, манеры. Наверняка высокопарные дифирамбы в их честь — честь спасителей целого королевства. Но более всего этого вместе взятого и умноженного во сто крат чародеев смущала одна-единственная мысль: во дворце будет чета Файрхалей и одинокий Ильмар Ардэшар. А это, надо признать, пугало их обоих сильнее, нежели то надуманное приближение смерти у Гор. Ильмар наверняка не выдаст что-то оригинальнее рукопожатия и холодного кивка. Но чего ждать от Ригберда и Биргитт, однажды заставших собственного сына в постели с учителем и выставивших обоих за дверь с проклятиями?

Об этом они и думали, вышагивая по королевскому залу под оглушительные раскаты музыки. Меррая, сидя на троне, оказалась гораздо прекраснее и величественнее той женщины, которая встретила их ночью в рубахе — сонная и лохматая. Теперь на них смотрела настоящая королева в золоте, бриллиантах и шелках. По правую руку монархини сидела Аэлла. Ее завитые пепельные волосы под серебряной витой диадемой волнами ниспадали на сапфирово-синее платье, украшенное одной-единственной брошью в форме изящной розы, усыпанной алмазной крошкой. И на губах Аэллы, некогда Черной Звезды, цвела мягкая умиротворенная улыбка.

Иджис и Крайт остановились одновременно. То, как близко они стояли друг к другу, бросалось в глаза всем присутствующим: в том числе траурно-черному Ильмару и изысканной, богатой чете Файрхалей.

— В этот торжественный день я, королева Меррая, дочь прославленного монарха Царгаса, от имени всего королевства и имени собственного благодарю двух юных чародеев, спасших род людской от страшной смерти, от черного мора! Иджис, сын Ильмара и Силверлив, Крайт, сын Ригберда и Биргитт — да пропишут имена ваши золотыми чернилами в повести королевства! Слава героям!

Зал взорвался аплодисментами и криками. Сотни благодарных людей, исцелившихся по их воле, стояли вдоль стен и рукоплескали, не отводя взглядов от собственных спасителей, смутившихся от торжественных речей, пылких благодарностей и мокрых от слез глаз. Когда рука королевы поднялась в воздух, зал смолк в одно мгновение. Меррая не все успела сказать.

— В связи с произошедшим переворотом и государственной изменой, Альянс был наказан по всей строгости: справедливо и своевременно. Я, как правительница королевства, объявляю о созыве нового объединения лучших чародеев под началом Аэллы Гимран. Иджис Ардэшар, Крайт Файрхаль, вы согласны служить своей королеве в качестве волшебников нового Альянса?

Чародеи встали на колено и склонили головы, принимая почести Мерраи. Зал ликовал и оглушал. Музыка, льющаяся из звонких и громогласных инструментов, била по ушам торжественной симфонией. Конечно, королева не стала говорить при всех присутствующих о дополнительных привилегиях и наградах. Она предпочла промолчать о том, сколько денег было перечислено на счета молодых магов по ее скромной воле и какое «скромное» поместьице присваивалось каждому из молодых людей.

А потом начался пир, и трудно сказать, сколько он продлился. Столы поражали обилием вин всевозможных сортов, сладкого ликера, выдержанного коньяка, пенного пива. На блюдах радовали глаза зажаренными боками печеные куры и гуси, рябчики, перепела, лебеди, фазаны, молочные поросята. Чего здесь только не было: паштеты из печени, мраморная говядина, нежная телятина в вине, свинина под сладким соусом и фаршированная форель. В прохладе раскрошенного льда чернели россыпи свежих мидий, горами высились фрукты, изумительно пах горячий хлеб. Но прежде, чем сесть рядом с королевой и приняться за еду, у чародеев оставалось одно незавершенное дело. Они переглянулись и, выдохнув, направились в разные концы зала. Иджис — к мрачному чародею, напоминающему угольного ворона. Крайт — к Файрхалям.

Ни мать, ни отец юноши ничуть не изменились за четыре года его отсутствия. Когда Крайт подошел ближе, он изумленно встретил медовыми глазами такой же тягучий и сладкий взгляд трехлетнего и белоголового ребенка, цеплявшегося за подол светлого платья Биргитт. А ведь он не знал… не знал, что где-то далеко подрастает его младший брат — по-детски пухлощекий и пока еще неуклюжий Кир Ригберд ан Биргитт Файрхаль.

Юноша не знал, что сказать. Он стоял от семьи в нескольких шагах и не опускал влажных глаз, нервно сжимая края роскошного кафтана: вернувшийся после стольких лет обиды, ненависти и невыносимой боли, изматывающих кошмаров, унижений — брошенный волчонок, выросший в молодого и сильного волка. Но слова, как оказалось, были вовсе не нужны. Первой не выдержала Биргитт, со слезами бросившаяся на шею сына. Поколебавшись и плюнув на случившееся четыре года назад, к супруге присоединился Ригберд, и даже совсем маленький Файрхаль, не зная, как растолкать родителей, обнял брата за ногу. Их душили слезы — счастья и облегчения. Они, не сказав ни слова, забыли об обиде и простили друг другу всё.

Когда Крайта все же отпустили из крепких объятий, он, присев, поднял на руки Кира, и тот, видимо, сразу признал в похожем на него юноше родную кровь, касаясь пухлыми ручонками длинных льняных прядей брата, струящихся меж пальцами, как жидкая платина. Тяжелый груз наконец свалился с крайтовых плеч. И воссоединение с семьей оказалось даром гораздо более щедрым, нежели членство в Альянсе и благодарности самой королевы.

Как и ожидалось, Ильмар действительно лишь пожал руку сына, но в его жестоких глазах, страшных глазах карателя, мастера изощренных пыток, кои способны развязать любой язык, горела гордость. Он одобрительно кивнул головой и похлопал жесткое плечо Иджиса. Впервые он смотрел на него, как на равного. Теперь колдун признавал его и с гордостью называл сыном, родной кровью.

— Я был уверен, что твое письмо — чья-то серьезная ошибка, — произнес Ильмар. — Когда узнал, что ты и правда рванул за Звездой — поставил на тебе крест и не сомневался в том, что у тебя нет шанса не то что вернуться, но и дойти до Гор. Ты дал моим убеждениям крепкую пощечину, Иджис, и я беру все свои слова обратно. Прости, что не верил в тебя двадцать семь лет. Я горд тем, что ты мой сын. Твоя мать делит эту гордость вместе со мной.

Молодой чародей искренне улыбался. Он никогда еще не чувствовал отцовского тепла и его неподдельной, искренней радости. Единственное, о чем он жалел, так это о том, что не мог обнять самую дорогую ему женщину — собственную мать.

— Не желаешь перебраться в столицу? — спросил Ильмар. — Одно из моих поместий пустует лет пятнадцать, если не больше. Немного денег — и засияет вновь.

— Я не один, отец. Я и Крайт…

— Это не имеет значения. Полагаю, с твоим воспитанием я чертовски опоздал. Да и потом… — мужчина вздохнул и потер переносицу, — меня не прельщает идея смывать с рук кровь и возиться с толпой внучат, поэтому твое… твое сожительство мне в какой-то степени выгодно. Так что с поместьем? В любое время дня и ночи для вас открыты двери.

— Столичный лоск не для него, — ухмыльнулся невесть откуда явившийся Крайт. — Простите, что случайно подслушал ваш разговор, я не хотел. Рад знакомству, господин Ильмар. Я наслышан о Вас.

На удивление Иджиса, отцовское лицо не исказило отвращение. Он, выпрямившись статным жестоким вороном, с уважением пожал маленькую юношескую руку и вскоре ушел, оставив их вдвоем.

Файрхаль, светясь неподдельным счастьем, коротко коснулся тонкого запястья Ардэшара, скользнул по ладони, по кончикам пальцев. Ему очень хотелось поцеловать его, но едва ли переполненный зал оценил бы их выражения чувств.

— Черт возьми, — выдохнул юноша, прикрывая слезящиеся глаза, — черт возьми, ударь меня, я сплю! Мы стоим посреди королевского дворца, живые, здоровые, вместе, воссоединившиеся с семьями! Год назад я кроил вены и ненавидел весь мир. Сегодня я понимаю, что нужен. И им, и тебе. Спасибо, Иджис. За то, что спас на границах Леса. За то, что поборолся за мою жизнь, когда я лез на стены, будучи проклятым, и выл подбитой собакой. Спасибо, что поверил мне и принял тем, кем я являюсь. Что остался со мной.

Чародей, наплевав на сотни глаз, обнял его за шею и прикоснулся к губам. Порицания и осуждения не волновали его ни капли. Гораздо важнее то, что человек, которого он смог полюбить, который сам его полюбил, рядом. Он настолько близко, что ощущается биение бойкого молодого сердца, теплое дыхание в шею, руки на плечах. Пожалуй, за это действительно стоило бороться. Вместе с поверженной чумой и своим именем, вписанным в историю, Иджис Ардэшар приобрел нечто бесценное и жизненно необходимое. Прекрасное, как рассвет над бесконечным изумрудным морем луга, как воспоминания о первом поцелуе и переливы звонкой лютни.

— При нашей первой встрече ты был невыносим, — усмехнулся воспоминаниям старший маг. — Хлеще моровой язвы, право слово. Я ведь ненавидел тебя — позёра и развратного авантюриста. Но кому, как не мне, благодарить тебя, Крайт? Да и вообще… Все это мелочи. Ради тебя мне и жизни не жалко. Может быть, не случись это приключение с нами, я так бы и писал у себя в мрачной комнатушке, прожигая годы и обрастая пылью. Может, и ты сдался бы, порезав руки глубже и увереннее. Но теперь-то все иначе. Что думаешь?

— Думаю, что хочу стащить эти тесные кафтаны и упасть с тобой в постель.

— Ты неисправим, Файрхаль, — вздохнул Иджис.

— Да кому, если не мне, доводить тебя?

Ардэшар скосил взгляд на выход из замка. На улицах уже давно стемнело, а столичное поместье Ильмара по великому недоразумению пустовало и скучало по человеческому теплу. Нет, он слабо верил в совпадения, но это, определенно, им являлось.

— Ты что надумал? — поднял бровь юноша.

— Думаю, что столичный лоск, цитирую, не для меня. Знаешь, меня мутит от такого количества людей и дьявольской смеси ароматов. Но вот идея прихватить со стола пару бутылочек вина и скоротать ночь в апартаментах отца кажется очень даже интригующей. Как на это смотришь?

И Крайт, двадцатилетний неугомонный мальчишка с шаловливым блеском в тягуче-сладких глазах, смотрел на идею Иджиса очень и очень положительно, лавируя между гостей королевского двора и утягивая его следом — сквозь океан роскоши и блеска.

В самом деле, кому, если не им, посвящать эту лунную осеннюю ночь вину и любви?

Кому, если не им, разрушать тишину старого поместья?

Кто, если не они?