Глава 15

Семья Максима возвращается в палату спустя каких‑то десять минут. Но по одному лишь взгляду моей бывшей свекрови я понимаю, что она не просто в шоке, она в глубоком, неподдельном шоке от того, что здесь происходит и от той странной игры, которую мы с ее семьей затеяли.

— Олеська… — начинает она, растягивая губы в натянутой улыбке.

— Не надо, — прошу её одними губами, без звука, надеясь, что она поймёт. Но женщина уже берёт меня за локоть и мягко, но непреклонно уводит.

— Давай выйдем, — тихо, но твёрдо просит она.

Вздыхаю и киваю.

Что ещё остаётся?

— Ребята, мы на пару минут! Быстро! — отзывается Ольга, оглядев всех в палате.

— Мам… — пытается возразить Максим, но она лишь отмахивается.

— Всё будет хорошо, сынок! Не съем я твою… жену, — бросает она с горькой усмешкой и выводит меня из палаты.

Мы останавливаемся неподалёку. Всего в паре шагов от двери, но достаточно далеко, чтобы нас не услышали.

— Оправдываться не буду, — начинаю я, глядя прямо перед собой. — Меня попросили, я помогаю.

— Зачем? — её голос звучит резко, почти обвиняюще. — Хочешь вновь ему сердце разбить?

Сжимаю кулаки. Эти слова бьют по самому больному.

— Это ваш сын меня преследовал, — говорю я, и голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — Из‑за него, по сути, случилась эта авария. Да, я не справилась с управлением, но ваш сын стал причиной того, что я не сосредоточилась. Я… не только я виновата в этой аварии.

Она молчит. Лишь глаза её наполняются болью, но не за меня, а за своего сына.

— Олеся… Он страдал без тебя, — наконец произносит бывшая свекровь. В её голосе звучит отчаяние.

— А мне без него, думаете, было легче? — с вызовом спрашиваю, чувствуя, как внутри поднимается волна обиды. — Вы хоть знаете, что мне пришлось пережить? И лишь мой муж…

— Ты вышла замуж? — перебивает она меня изумленно.

— Да. За Андрея Лапина, двоюродного брата Альберта. У нас есть дочь, — отвечаю я, и на мгновение мне становится легче от этих слов. Как будто произнося их вслух, я напоминаю себе, что у меня есть опора за стенами этой больницы. Есть жизнь, которая не связана с прошлым.

— У тебя семья? — переспрашивает она, словно не может поверить.

— Да, — киваю, глядя ей прямо в глаза. — Есть семья.

— И что ты тогда, дурёха, здесь делаешь? — ее голос становится мягче.

Молчу.

Что сказать?

Как объяснить то, что даже для меня остаётся загадкой?

— Я… — начинаю, но слова застревают в горле.

— Олеся, не надо всё это делать из жалости к Максиму, — говорит она, перебивая меня. — Он же вспомнит всё, и тогда станет ещё хуже. Гораздо хуже.

На мгновение закрываю глаза.

Она права.

Абсолютно права.

— Знаю… — киваю, чувствуя, как все внутри сжимается от мыслей, что будет, когда Максим обо всем вспомнит. — Я пойду.

— Да. Иди. Я сейчас тоже подойду… — вздыхает она. — Нужно переварить все это… Ох, детки… наворотили вы бед…

Киваю, разворачиваюсь и медленно иду обратно в палату. Но уже у самой двери слышу её голос — тихий, но отчётливый:

— Олеся, а сколько твоей дочери?

Медленно оборачиваюсь к Ольге. Каждое движение даётся с трудом, словно воздух вокруг сгустился, превратившись в вязкую субстанцию, сквозь которую приходится продираться.

Сердце колотится как бешеное. Гулкие удары отдаются в ушах, в висках, во всём теле.

Дыхание перехватывает, и я делаю судорожный вдох, пытаясь собраться с силами.

Огромными, почти остекленевшими глазами смотрю на женщину, не зная, как ей ответить. Слова застревают в горле, превращаются в колючий ком, который невозможно проглотить.

— Олеся? — её голос звучит мягко, но настойчиво.

— Это имеет какое‑то значение? — наконец выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но в нём всё равно слышится дрожь. Слабая, но заметная.

— Подозреваю, что имеет, — тянет она, прищурившись. В её взгляде четкое понимает, что она сопоставила дважды два и обо всем догадалась.— Мы встретились на собрании для первоклассников. Это значит, что твоя дочь — первоклассница. Ей лет шесть‑восемь… Напомни, сколько лет назад вы расстались с Максимом.

Я опускаю взгляд вниз, уставившись на свои сцепленные пальцы. Они дрожат, и я пытаюсь скрыть это, сжимая их крепче.

Время словно замедляется, растягивая каждую секунду в вечность.

— Олеся, ты что, родила от Максима? — произносит бывшая свекровь. Не спрашивает. Утверждает. В её голосе — не обвинение, а скорее горькое осознание.

— Это не имеет значения, — шепчу я, всё ещё не поднимая глаз.

— От Максима… Как зовут‑то? — её голос становится тише, почти ласковым.

— Ильяна. Иля или Кудряшка, — отвечаю тихо.

— Иля… Покажешь? — просит она, и в её взгляде проскальзывает тепло.

— Хорошо, — киваю я, доставая телефон из кармана.

Пальцы едва слушаются, пока я открываю галерею и нахожу нужный альбом в телефоне.

Она берёт телефон, начинает листать снимки. На её лице мягкая, почти материнская улыбка.

— Красивая, — тихо произносит она. — Я хочу её увидеть.

— Она сейчас с моим мужем в командировке, — отвечаю я.

— Она знает, кто её отец? — спрашивает Ольга, отдавая мне телефон обратно.

— Нет. И не узнает, — говорю я твёрдо, почти резко. — Для Илы Андрей — её единственный отец. И так останется.

— Максим знает? — её вопрос звучит осторожно, будто она боится ранить меня ещё сильнее.

— Да. Но не помнит сейчас, — шепчу, и эти слова словно режут меня изнутри.

— Ох, — вздыхает она, закрывая глаза на мгновение. — Он же вспомнит.

— Но это ничего не изменит, — я стараюсь говорить уверенно, хотя внутри всё дрожит. — Я с мужем. И для Илы Андрей был и будет отцом. Мы с мужем не собираемся им запрещать общаться, но с условием, что Максим не будет втягивать Илю в разборки.

Молчание. Тяжёлое, густое, наполненное невысказанными мыслями.

— А я? Я тоже хочу с внучкой общаться, — наконец произносит Ольга, и в её голосе слышится искренняя, почти детская просьба.

Я смотрю на неё бабушку, которая хочет быть ближе к своему внуку.

— Тогда, когда она приедет, я привезу её к вам, — отвечаю я тихо. — Но пока Иле рано знать правду. Это единственное мое условие. Не хотелось бы уже в таком возрасте наносить травму дочери.

Ольга кивает.

Она не спорит, не настаивает. Просто принимает мои слова, как есть.

Делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках.

Всё это — слишком.

Слишком много правды, слишком много боли, слишком много вопросов без ответов.

Но я знаю одно, что я должна защитить свою дочь. От прошлого, от ошибок, от боли, которую когда‑то пережила сама.

Максим

— Ну и куда они? — вырывается у меня.

Голос звучит резче, чем я хотел.

Впиваюсь взглядом в закрывшуюся дверь, за которой скрылись Олеся и мама. Внутри всё кипит от бессилия.

— Поговорить, — коротко бросает Альберт, не отрываясь от экрана телефона.

— О чём?! — не сдерживаюсь я, повышая голос. — Разве здесь нельзя было?! — резко дёргаю рукой, но тут же замираю от вспышки боли в рёбрах. — Вставать мне не дают. И сами уходят! Как я могу защитить жену, когда из меня делают инвалида?!

— Успокойся, старик! — Альберт наконец поднимает на меня глаза, и в его взгляде читается тревога, которую он старательно пытался скрыть.

Напряжённо выдыхаю, пытаясь взять себя в руки.

Перевожу взгляд на Эстель. Девушка стоит в стороне, почти сливаясь с тенью у окна.

Такая тихая, скромная… и всё же в ней чувствуется что‑то родное.

— И чего ты не сказала мне, что сестра моя? — спрашиваю ее, вздохнув.

— Врач сказал без сильных потрясений, — она пожимает плечами, опуская глаза. Её пальцы нервно перебирают край свитера.

— Садись, потрясение, — хмыкаю я, указывая на край кровати. — Рассказывай. Ничего не помню, но чувствую, что мы с тобой близки.

Она медленно подходит, осторожно садится на край постели. В её движениях неуверенность, будто она боится сделать что‑то не так.

— Близки, — кивает она, и на её лице появляется слабая улыбка. — Я для тебя младшая сестрёнка. Мы с тобой и правда близки. Хочешь, фотографии покажу? Видео?

— Верю. Но показывай. Хоть немного, может, вспомню, — отвечаю я, стараясь скрыть волнение.

Эстель бросает короткий взгляд на Альберта. Тот молча кивает, и она достаёт телефон. Начинает листать альбом, поворачивая экран ко мне.

Фотографии мелькают перед глазами: мы с ней на пляже, смеёмся; она обнимает меня за плечо на фоне осеннего парка; мы вместе печём печенье, и её лицо испачкано мукой… Каждый снимок как осколок забытой жизни, который больно режет сознание.

— А это кто? — я останавливаю её, указывая на фотографию с двумя детьми, которые радостно улыбаются в камеру.

— Дети мои… — виновато шепчет она, опуская взгляд. — Ты, кстати, их тоже любишь.

— И у тебя дети… — я вздыхаю, чувствуя, как в груди что‑то сжимается. — Альберт, вот скажи, почему одна моя сестра с детьми приходит, а твоя жена нет?

— У неё есть обстоятельства, — отвечает он сухо, и в его голосе звучит что‑то, похожее на боль.

— А почему у нас нет общих фоток? Есть ты, я, Альберт, а Маша? — я снова обращаюсь к Эстель, но она лишь опускает глаза. — Почему ее нет с нами?

— Потом, Максим. Не смущай девочку. Ей и так сложно из‑за того, что ты её единственной не помнишь. А ты — брысь! Почувствовал в ней слабость и давай её пытать. Оставь её, — резко вмешивается Альберт.

— А кого мне ещё мучить?! Вы же ответов не даёте! — я срываюсь на крик, и сам пугаюсь этого звука. В ушах шумит, в глазах темнеет от напряжения.

— Хочешь ответов? — с вызовом спрашивает Альберт, поднимаясь со стула. Его голос звучит твёрдо, почти жёстко. — Тогда слушай.

— Хочешь ответов? — с вызовом спрашивает Альберт, поднимаясь со стула. Его голос звучит твёрдо, почти жёстко. — Тогда слушай.

— Конечно! — восклицаю я, резко поднимаясь на локтях. Больно. Но больнее от кокона незнания.

— Я женился второй раз. Эстель — моя жена. У нас с ней дети и…

— Чего?! — мой голос обрывает Альберта на полуслове. Оезко выпрямляюсь, глаза широко раскрыв от шока.

— Да вот такие дела…

— То есть поэтому Машки нет на фото? Не простила вам? — я продолжаю, но мои слова повисают в воздухе, потому что никто не отвечает.

Да что такое?!

Почему все молчат?

Почему смотрят на меня с этой странной смесью жалости и тревоги?

В этот момент дверь палаты открывается, и в комнату входят Олеся с моей мамой. Их появление словно разрывает натянутую тишину.

— Что происходит? — спрашивает Олеся, медленно оглядывая нас всех. Её взгляд мечется между мной, Альбертом и Эстель, пытаясь уловить суть происходящего.

— Эстель — жена Альберта. Они развелись с Машкой. Надеюсь, ты ей не изменил с Эстель, гаденыш? — выпаливаю я, не в силах сдержать поток вопросов, которые рвутся изнутри.

— Нет! — резко отвечает Альберт, и в его голосе слышится не просто отрицание, а настоящая боль.

Машка ему изменила?!

— И я принял то, что вы вместе? Что муж моей одной сестры с другой сестрой? Или Эстель не сестра? — продолжаю я, чувствуя, как голова идёт кругом от противоречивых мыслей.

— Сестра… — тихо подтверждает Эстель, опустив глаза.

— Как ты мог променять Машку? Она же с тобой с самого начала пути была! Или она тебя изменила? Что произошло?! — мой голос срывается на крик.

Я не понимаю ничего.

Всё вокруг кажется каким‑то безумным сном!

— Максим, — Олеся аккуратно подходит ко мне. Её движения плавные, осторожные, будто она боится спугнуть меня. Она садится на край кровати — туда, где только что сидела Эстель. — Альберт, позови докторов. Пусть принесут…

— Сейчас, — коротко бросает Альберт и стремительно выходит из палаты.

Несколько минут в палате звучит тишина. Моя жена собирается с силами.

— Максим, — вновь обращается ко мне Олеся. Её голос звучит мягко, но в нём чувствуется напряжение. Она берёт мою руку, сжимает её, словно пытается передать мне часть своей силы. — Никто никому не изменял. Эстель и Альберт сошлись не после развода с Машей, а… — она тяжело сглатывает, и я вижу, как её глаза наполняются слезами. Она бросает короткий взгляд на вошедших докторов и на Альберта, который возвращается в палату. — Максим, Маша… она… её больше нет. Она умерла восемь лет назад…

Её слова обрушиваются на меня, как лавина.

Время останавливается.

Воздух в палате будто сгущается, становится тяжёлым, почти непроницаемым. Я чувствую, как внутри всё рушится — словно мир, который я знал, рассыпается на осколки.

— Умерла? — шепчу я, и этот шёпот звучит так тихо, что, кажется, его никто не слышит. Но все смотрят на меня с болью, с сочувствием, с невысказанной печалью.

Пытаюсь осознать сказанное, но мысли путаются, разбегаются, как испуганные птицы. Воспоминания — или то, что я считал воспоминаниями — смешиваются с новой реальностью, которую мне только что открыли.

— Восемь лет… — повторяю я, и эти слова звучат как приговор. Как нечто, что невозможно принять, невозможно понять.

В палате повисает тяжёлая тишина. Слышу лишь своё прерывистое дыхание и далёкий гул голосов за дверью. Всё остальное — размыто, неясно, будто я смотрю на мир сквозь мутное стекло.

А затем… затем пропасть. Куда я улетаю.