38

38

Сухие руки с желтой, почти прозрачной кожей, так похожей на пергамент, покоились на белоснежных простынях. Капельницы и трубки, датчики, – все каким-то клубом опутывало тело Наташки так, что не подступиться. Где-то там под маской худенькое, почти детское личико. Ей было девятнадцать. Теперь почти двадцать четыре, а она осталась там, в том злополучном дне. Здесь будто лежало чужое тело, с обритой головой и впалыми глазами. Игнатов прижался щекой к простыням, там, где лежали истощенные, словно палочки-спички, Наташкины ноги.

Горячая слеза самовольно скатилась из глаз, пробороздила небритую щеку и впиталась в ткань.

– Прости, Наташка. Прости. До последнего буду биться за твою честь. Жизнью клянусь.

Валентина Андреевна подавила судорожный вздох. Она сидела напротив, практически у изголовья, с сухими глазами.

– Не надо плакать, Дениска, не надо, – тихо проговорила она. – Моя девочка устала. Измучилась. Там ей легче будет. Я отпустила, и ты отпусти. Это тебе нужна эта месть, а ей-то теперь уже все равно.

Денис дернулся, словно от пощечины. Посмотрел в выцветшие глаза этой невероятной сильной женщины, пытаясь понять слова, которые только что услышал. Закачал головой.

– Все равно добьюсь справедливости.

– Бог за все воздаст, – прошептала она, отказываясь спорить. – Ты просто еще этого не понял.

Она повернулась к Наташе, легонько взяла ее худенькую кисть, нежно погладила и, словно забыв о том, что рядом находится Денис, и только что они обсуждали настолько важное, тепло улыбнулась дочери. А потом еле слышно запела колыбельную.

"...Мне бы крылья, чтобы укрыть тебя;

Мне бы вьюгу, чтоб убаюкала;

Мне бы звёзды, чтоб осветить твой путь;

Мне б увидеть сон твой когда-нибудь.

Баю-баю-бай, ветер, ветер - улетай;

И до самого утра

Я останусь ждать тебя…"