Глава 21

— Ну а как иначе, — хмыкает он горделиво, и Никита бьет ему ребром ладони под коленку, так что ноги подгибаются, и он валится рядом.

— Вот теперь я верю в его искренность, — смеется Никита, и Аня подхватывает повышенный градус настроения. Бросается теперь на Камиля, а он укрывает ее полотенцем. А я беру свое, пакет с вещами и иду за выступ, чтобы переодеться.

Стоит мне укрыться, как тут же появляется Никита. Несколько взволнованный, но, кажется, раздраженный собственным состоянием.

Я, не стесняясь его, переодеваюсь. Потому что просить отворачиваться будет дольше. А после такого приключения тратить нервы не хочется. Да и нравится мне, когда он смотрит. Вот так. Это уже привычно. Удивляюсь больше, когда он берет полотенце и делает мне ширму от карьера.

— Зачем ты с ним поехала?

— А почему ты вернулся? — спрашиваю в свою очередь и, стянув мокрую футболку с лифчиком, поворачиваюсь к нему.

— Ну ведь я правильно сделал. Или тебе хочется стать русалкой?

— Разве твоя жизнь не стала бы проще? — вопросительно поднимаю брови и стягиваю шорты с купальными трусами, смотрю снизу-вверх. Кайфую от того, как его кроет.

Остаюсь голой. Быстро выглядываю из-за выступа. Смотрю, что Аня уже завернутая в полотенце сидит и играет в телефон Камиля, а сам он курит рядом. Разнервничался.

Возвращаюсь на голос Никиты.

— Думаешь, я желаю тебе смерти? — зло спрашивает, и я пожимаю плечами.

Иду к нему вплотную и почти касаюсь губ. Облизываю взглядом каждую черточку его идеально вылепленного лица. Кто же знал, что конопатый мальчик станет таким совершенным.

Насмешка судьбы. Гадкий утенок.

Никита в свою очередь рассматривает мое лицо, словно обрисовывая его детали, а потом задерживается на губах. Словно магнитом тянется ко мне, смело оборачивает полотенцем-коконом. Прижимается, почти вдавливаясь в мое тело.

Я даже не думаю сопротивляться, когда он меня целует. Сначала мягко так, чувственно, сладко. Пара секунд и его язык уже ласкает мой, делая поцелуй почти совокуплением. Долгим, смачным, вызывая в теле искры, что должны вскоре зажечь огонь.

Но несмотря на все яркое желание и член, что недвусмысленно трется о живот, я хочу услышать правду. Сейчас он не подумает уйти от ответа.

— Никита… — отстраняюсь, что ему очень не нравится.

— Ну что…

— Ты предпочел бы думать, что я умерла еще в детстве. Давай вот честно?

— Блять, как можно спрашивать это сейчас? — выдает он хрипло и смотрит на мою грудь, соски на которой теперь магнитом тянутся к нему. Но благо у меня, в отличие от мужчин, голова одна.

— Когда ты похоронил меня?

— Слишком рано. Когда понял, что хочу тебя не как подружку, а как девушку. Что думаю о тебе не как о маленькой сестренке. Тогда она у меня уже была, и я осознал разницу.

— И в чем?

— На воспоминания о тебе, на фантазии о том, какой ты вырастешь, я начал дрочить, — выплевывает он и отворачивается, проводя рукой по волосам, что в блеске солнца отливали красным. — Довольна?

Закрываю глаза, мысленно представляя, где я была в том возрасте. И каким он. Уже высокий школьник, за которым точно таскались девчонки, и я, идущая по пустыне, а после найденная военными и отправленная в приемную семью. Не самый лакомый кусочек для подростковых фантазий.

— Тогда я подумал, что если на тебя дрочу, то значит кто-то тебя уже трахает. И что ты не станешь это терпеть. Тогда я подумал, что лучше сохраню твой образ невинным. Бля, Ален. Я не знаю, как еще объяснить. Я не желаю тебе смерти. Сейчас меньше всего я хочу, чтобы ты умирала. Понимаешь?!

— Ясно, — сказать мне на это нечего. Лучше смерть, чем принятие моей судьбы. Ясно.

Надеваю на высохшее тело вещи, скрывая от Никиты интимные части тела.

— Я не хотел тебя обидеть, — говорит он. — Главное, что ты жива.

— Не главное, — усмехаюсь. — Для тебя не главное. Но я не в обиде. В том возрасте я была в гареме и училась пихать себе в зад и рот разные приспособления, так что ты прав.

— Ален…

— Я не в обиде, Никита, — улыбаюсь, сдерживая слезы. — Ты вытащил меня из такого говна, что я век с тобой не расплачусь. Ну или пока не придут документы.

С этим отвожу от красивого лица взгляд и выхожу к Камилю и Ане.

— Они, кстати, скоро будут готовы? Документы…

— Скоро, — бурчит Никита, поднимая на руки Аню, несет к машине. Мы с Камилем за ним.

Идем некоторое время, пока не отстаем, что даёт возможность оставаться вне зоны слышимости. Ветер уносит наш голос к воде…

— Он не сможет тебя любить, — замечает Камиль, и я поворачиваю голову. Послушаем. — У него слишком высокий порог ответственности перед отцом. Мания какая-то, чтобы тот им гордился. Первый на олимпиадах, первый на соревнованиях. Иногда его совершенство раздражает.

— И, конечно, ему нужна совершенная девушка. Невинная, без клейма, — киваю, все прекрасно понимая. Только понимание отзывается болью от ножевой раны.

— Ты умница. А вот, кстати, мне срать на отца и на невинность.

— Это предложение? — смеюсь я, но Камиль как никогда серьезен.

— Никогда не видел, чтобы кто-то бросался ради другого в воду столь стремительно. Человек всегда сомневается. Всегда, понимаешь?

— Не было времени сомневаться.

— Я бросился не сразу.

— Главное, что ты это сделал, — кладу я руку ему на плечо, а он притягивает меня к себе, обнимает, но тут же дергается от крика.

— Алена, в машину!

— Когда ты поймешь, что не нужна ему. Приходи ко мне, — шепчет он мне на ухо, а я качаю головой.

— Не приду, — отстраняюсь и улыбаюсь. — Для меня ты просто мужчина, каких тысячи, а Никиту я люблю.

— Вот так? Ты же его не знаешь.

— Не этого Никиту, а того, что он запрятал, когда стал жить этой лживой жизнью. Напоказ. Понимаешь?

— Не совсем.

— Ну и ладно, — улыбаюсь, треплю еще влажные темные волосы Камиля.

После чего под напряженным взглядом иду к Никите. Вот уж правда. Отелло.

— Ты не будешь с ним трахаться, — твердо говорит он мне на ухо, пока держит дверь, а я киваю со смешком.

— Конечно, нет. Он же на меня не дрочил…

— Что тебе говорил мой отец?

Этот вопрос я ожидаю с самого отъезда от карьера. Но задал Никита его только, когда неугомонная Аня успокоилась и уснула, отвернув курносый нос.

— Ничего, чего бы не говорил ты, — поворачиваю голову и делаю звук аудиосистемы потише, а Никита вдруг берет мою руку и к себе на бедро тянет. Очень вовремя.

— Никита…

— Он тебя не выгонит. Даже если ты начнешь приводить клиентов в дом.

— Какие открываются перспективы. И я бы обязательно ими воспользовалась, если бы не один очень неуравновешенный клиент, — смеюсь я тихонько и хочу отобрать руку, но он не отдает.

— Я может и папенькин сынок и должен свято чтить его наветы, но разве не может у меня быть плохой привычки?

Он бросает взгляд на спящую Аню и тянет мою руку все дальше. К бугру, что отчаянно рвется ввысь.

Наверное, на вредную привычку надо обидеться, но мне с Никитой так хорошо и спокойно, что обижаться на его не слишком вежливое обращение нет смысла.

В конце концов, «привычка» — это то, от чего сложно избавиться. И надо признать, мыли о Никите, желания, они давят на мозги и тоже вошли в привычку.

Разница в том, что я избавляться от нее не хочу.

— А как же запрет? — сама сжимаю руку на твердом «пульсе». — Не думала, что трахнуть меня важнее, чем поехать на работу…

Он хмыкает, поднимает правую руку на рычаг передач, чтобы переключиться. Я же с нетерпением жду ответа, потому что очень хочу, чтобы он что-нибудь придумал.

Потому что в отличие от него я честна с собой и своими желаниями. А Никита стал одним из самых важных. Надо сказать, вторым после возможности избавиться от клейма путаны.

— Пока ты прохлаждалась с Камилем, я все решил…

— Да ну? — поднимаю брови.

— Сегодня я встречаюсь с важным человеком. Он даст мне большой кредит на завод, который я давно проектирую. Это значит, что я смогу взять себе и машину, и тебя. Смогу не зависеть от милости отца.

После паузы мне приходит в голову неутешительная мысль.

— Печально, что у вас с отцом подобные отношения.

— Подобные? — напрягается Никита, хотя и так все понимает.

— Ты считаешь себя ему обязанным, и он этим пользуется, чтобы контролировать твою жизнь.

Никита сжимает руль до побелевших костяшек, долго молчит, пока колонки льют незамысловатую мелодию на русском. Я еще не всегда могу разобрать быстрый текст, но если песня плавная, то мне нравится подпевать.

Вот как сейчас… Слова, что так хорошо ложатся на мысли, и машина, разрезающая скоростью теплый ветер.

Всё, что держит нас двоих — воспоминаний нить

И первый взгляд твоих печальных глаз.

Но держит нас двоих воспоминаний нить -

Люби меня, люби, люби!

Лети за мной, играй в любовь.

Предупреждаю — времени нет, времени нет.

Лети за мной, играй в любовь.

Запоминай этот момент, этот момент снова!

(Караулова. Лети за мной)

Пауза затягивается, а скорость машины увеличивается. Никита торопится доехать домой и избавиться от меня? Или просто нервничает?

Я уже жалею, что заговорила о теме отца.

Сейчас мальчик начнет обижаться. Что приведет к новым оскорблениям в мой адрес. Но Никита молчит и на любую попытку завязать разговор осаждает меня.

Но мне это не мешает наслаждаться его присутствием. Запахом, что наполняет легкие. Профилем и тем, что моя рука его гладит. Мне приятно поглаживать его бедро, скользить выше, сжимать орган у основания. Мне нравится смотреть, как это действует на него. Как кадык двигается, как часто Никита сглатывает слюну, как желваки напрягаются, словно сам Никита сдержан и зол.

И сейчас причина только сестра, что спит за нами. Так бы он давно остановился, заставил меня сосать, возможно я бы и сама не прочь напороться горлом на его конец.

— Доиграешься… — сипло выговаривает он, быстро расстегнув ширинку, засовывает внутрь мои пальцы, что сразу обхватывают его горячий, крупный орган. Говорят, у русских мужчин не самый большой, если сравнивать с другими нациями. Врут. Или просто не трогали Никиту Самсонова.