Глава 14

— Это кто? — я снял картину со стены и тряхнул ею перед клювом художника.

Тот пожал плечами:

— Да так, образ из головы. Никто. Вымышленный персонаж, так сказать… Навеяло, знаете ли, бывает.

— Ясно, — я аккуратно поставил картину на пол и, поглядывая на нее, будто боялся, что она испарится, подошел к живописцу.

Резким движением схватил его за пудельные патлы и подтащил к картине.

— Смотри внимательнее, Карлуша! Кто это?! Вспоминай!

— Андрей! — воскликнул ошалелый Погодин. — Ты что делаешь?!

— А ты не узнал ее, Федя? Плохо ты работаешь с оперативными делами, плохо фотки потерпевших запоминаешь! Это же Вера Соболева собственной персоной.

— Соболева? — Погодин вытаращился на картину.

— Каких потерпевших? — выл художник. — Что вы творите?! Я все вам расскажу! Отпустите! Прошу…

Я отпустил художника. Тот картинно схватился за сердце и на всякий случай отскочил от меня на безопасное расстояние. Чуть отдышавшись, стал сбивчиво рассказывать:

— Эта девушка обратилась ко мне, сказала, что дело у нее щекотливое, нужен приватный, так сказать, портрет для ее мужчины. Подарок хотела ему сделать. Неделю мне позировала, задаток дала, а потом исчезла. Вот картина и осталась у меня.

— Эту девушку, — процедил я, — убили год назад. А у тебя дата на полотне стоит двухмесячной давности! Говори правду!

— Как — убили?! О Боже! — Карл проникновенно снова прижал руки к груди. — Она и была год назад, а когда пропала, картина осталась валяться без надобности. Потом я ее решил дописать по памяти и продать. Раз клиент потерялся, имею право. Я же не знал, что ее убили! Господи, я дописывал портрет мертвеца! О Боже!..

— А почему ж ты врал, что из головы образ выковырял?!

— Так привычка! ОБХСС мне в затылок дышит! К цеховикам меня приписать хотят! А это срок немаленький! Потому и на двери нет звонка с фамилией моей. Живу тихо, как мышь под полом.

Тут я с художником соглашусь. Цеховики в СССР были обычными подпольными предпринимателями, коммерсантами. Теми, кто потом будет пользоваться общественным уважением за так называемую деловую жилку и хватку. Во время хрущевской оттепели их вообще расстреливали. А сейчас это были преступники, расхитители государственного имущества, мошенники и предатели Родины. Именно так их клеймила партийная идеология за то, что те, по сути, исправляли ошибки плановой экономики и восполняли дефицит действительно востребованных товаров, вместо никому не нужных безобразных пальто и сапог, массово штамповавшихся на предприятиях, зачастую в убыток самим фабрикам.

— Карл Генрихович, — смягчился я. — Давай все по-порядку. Это очень важно для поимки убийцы. Расскажи, что она говорила, как на тебя вышла, для кого именно она готовила сюрприз?

— Пришла она примерно год назад. Верой представилась, сказала, что меня ей порекомендовал знакомый.

— Какой знакомый? — подключился Погодин.

— Не знаю, так и не сообщила. Да мало ли. Я многим картины на заказ рисовал. У меня клиенты так и приходят, по сарафанному радио. Я взял авансом червонец. Работал с ней. Спрашивал, в разговор вовлекал, чтоб нам молча не сидеть, но про себя она ничего не рассказывала. Я подумал, что она актриса или в театре где-то работает.

— Это почему? — насторожился я.

— Потому что не каждая дама запросто сможет оголяться перед мужиком незнакомым, а у той ни тени смущения. Одежду скинула, будто перчатки сняла. Вот и подумал. На проститутку вроде не похожа, значит, актриса. Я угадал? Кем она работала?

— Неважно, — отрезал я. — Из соседей твоих с кем-то общалась?

— Нет, конечно! Если тетя Фрося узнает, что я деньги зарабатываю, вмиг куда надо позвонит. Я Веру сразу предупредил, чтобы изображала мою женщину для соседей. Чтобы кобелем меня окрестили, все лучше, чем цеховиком и спекулянтом. Так я со всеми клиентками поступаю. Многие возмущаются, мол, замужем, или не желают терпеть такое непотребство, как я, в любовниках даже на словах. Но я уже привык, не обижаюсь. А эта прямо сразу согласилась. Либо вертихвостка, либо точно актриса…

— Скорее, первое, — кивнул Погодин. — А если мужиков портреты рисуешь, как выкручиваешься?

— С теми проще. Выпиваем с ними взаправду, и делов-то. Сразу всем понятно, что друг пришел.

— Дядя Карл, вспомни. На чем Вера приезжала? Может, кто-то подвозил?

— Конечно, помню! Пару раз ее Волга белая забирала. Новой модели. Красивая такая, как жизнь моя до женитьбы. Я в окно видел, такую трудно не запомнить. К коммуналке на машинах обычно не подъезжают. Максимум — на велике или на инвалидке. Гаврилыч получил от Собеса в прошлом году такую, как безногий ветеран войны. Страсть, какая уродливая коробчонка с мотором от “Планеты”. Больше ревет, чем едет, потому что полтонны гробина весит. Только сам он на ней не ездит. Дети у него эту мотоколяску отняли. Приезжают к нему раз в неделю сюда на ней. Тарахтят.

— Номер у Волги какой? — с надеждой спросил я. — Ты же художник, зрительная память ого-го. Запомнил?

— Я с цифирами не дружу, молодой человек. Вот лицо или другую абстракцию воспроизвести, это завсегда пожалуйста. А значки безликие у меня не откладываются. Увольте…

— А кто за рулем волги был? Видел?

— Я ж не рентген, чтобы сквозь машину глядеть. А из Волги мужик не выходил.

— Мужик? Откуда знаешь, что мужик за рулем был, а не женщина?

— Женщинам так не улыбаются. Когда Вера в машину садилась, лицо у нее было, будто синюю птицу за хвост изловила. Светилась вся.

Художник завистливо ухмыльнулся.

— Ясно, — кивнул я. — Если что-то вспомнишь еще, сообщи, пожалуйста, через Федю. Это очень важно.

— С радостью, а почему дело для вас такое важное, будто Вера родственницей вам была?

— Для нас каждое дело важное, — улыбнулся я. — Но Вера не единственная жертва. Ты уж постарайся, повспоминай на досуге…

— Не единственная? — художник поднял брови так, что те будто сдвинули со лба его кудри. — Так что получается? Это тот, что на Волге — душегуб? Ой, мама… А он же знает, где я живу, наверное…

— Ничего не получается. Тот, что на Волге, возможно, ни при чем. Но мы должны его опросить. Тебе не о чем волноваться. Живи спокойно, пиши картины. А эту, — я кивнул на Веру. — Припрячь пока. Изымем потом, как положено, под протокол.

— Да, да, конечно… Все равно она никак не хотела продаваться, будто вас ждала, душа неприкаянная. Заработать на ней не получилось, но свое я авансом отбил.

— А теперь давай приступим к субъективному портрету, я буду тебе описывать внешность, а ты рисуй. И сам у меня спрашивай, детали уточняй. Я же не Рафаэль, портреты не мастак строгать.

— Хорошо, — Карл подошел к мольберту, взяв изящно двумя тонкими и нежными, как у кисейной барышни, пальцами остро отточенный карандаш. — Ну-с… Я слушаю, молодой человек.

— Значит, так… — я почесал затылок. — Лицо у него ничем не примечательное, обычный прямоугольник по форме, нос ни широкий, ни узкий, стандартный такой. Лоб шире обычного, будто мозг выпирает. Губы тонкие, лживые. Самое интересное — это глаза. Колючие и холодные. Цвета непонятного, как у рыбы. Волосы русые, средней длины, прическа — как у всех мужиков, с челкой. Так… Что еще? Ага! Морщин в меру, на вид лет сорок с гаком. Седины, бороды и усов нет. Щеки еще чуть больше обычного, но не обвислые, как у бульдога, а моложавые, как у Аленушки из народных сказок. Пока все… Если что, спрашивай.

Карл уже что-то накидывал на лист широкими отточенными взмахами руки:

— Про брови не сказал!

— Хм-м… Брови не помню, хоть убей… Наверное, неприметные бровки, раз в памяти не отложились. Не как у нашего, — я многозначительно ткнул пальцем вверх. — Ну как? Получается? Можно посмотреть?

— Нет! — неожиданно резко вскрикнул творец, чуть передвинув мольберт, чтобы не дай бог мы не увидели его шедевр раньше времени. — В процесс нельзя вмешиваться. Я не смогу так работать. Расскажи про подбородок.

— Подбородок нескучный, будто из кирпича вытесан. Не сказать, что массивный, но и немаленький. Средний, но формой силу хозяина выдает.

— А рост, вес примерно какой у него?

— Какая разница? — я недоуменно развел руками. — Ты же морду рисуешь, а не всего человека.

— Разница есть. Все элементы внешности взаимосвязаны. Я должен иметь полное представление о натурщике.

— Натурщик… Рост средний или чуть выше. Телосложение без пуза и жирка, как у спортсмена или сталевара, что в горячем цеху за смену весь жирок вытапливает. Ну что, готово?

— И теперь не все готово. Как говорится, стрижка только начата…

Мы просидели еще минут двадцать. Наконец, Карл откинул рукой челку и с удовлетворенным видом развернул к нам мольберт. Мы с Погодиным раскрыли рты. Первым пришел в себя Федя:

— Дядя Карл, это что за Чапаев?

— Да это не Чапаев! — подхватил я. — Это Бармалей какой-то! Маркс твою Энгельс! Откуда усы-то у него появились?! А?

— Ну ты так описал, — оправдывался художник, — что я подумал, образ без них будет неполон. Усы — это символ зрелости и мужественности.

— Ядрен-батон! К черту символы! Ты не плакат рисуешь, а портрет преступника. И почему у него морда на дуболома из армии Урфина Джюса похожа? Я же человека просил нарисовать! Не похож на шубника! Перерисовывай.

Я даже потянулся, чтобы сорвать поганый листок с мольберта. Карл Генрихович, конечно, не дал, удержал его ладонью.

— Не могу я со слов творить. Искусство на мелочные придирки разменивать!

— Придирки? Да с таким портретом мы кого искать должны? Нет такого человека в природе, и это уж точно не наш мошенник!

— Простите, но я не могу работать, когда на меня давят. Что мог, то сделал.

— Ладно, дядя Карл, — снисходительно проговорил Федя. — И на этом спасибо. Ты уж извини моего друга за резкость, просто он на тебя надежды возлагал. Я сразу знал, что ничего не выйдет. Не можешь ты портреты рисовать со слов. Не привык ты по указке работать. Всегда такой был.

— Вот и я про то же, — распушил хвост художник. — Я птица вольная, высокого творческого полета. Не могу под дулом у мильтонов творить.

— А это мысль, — на моем лице появилась гаденькая улыбка, я повернулся к Феде. — Если и вправду на него ствол навести?

Художник хотел что-то сказать, но задохнулся от возмущения, лишь хлопал глазами.

— Да ладно, шучу я. Спасибо, Карл Генрихович, что не отказал. Но ты на досуге про Веру повспоминай все-таки. Может, вспомнишь еще что… А мы тогда к тебе больше приходить не будем. Обещаю…

* * *

На следующий день прямо с утра в кримотдел приперли тот самый ящик с инструментами, который в пылу погони бросил лжесантехник, на дактилоскопическую экспертизу. Погодину пришлось накануне рассказать о своей самостоятельной засаде коллегам, чтобы оформить изъятие ящика, как положено. Правда, к моменту изъятия больше половины инструментов ушлые граждане успели скоммуниздить.

Экспертизу Паутов отписал Вите, как наиболее опытному дактилоскописту. Он благополучно закинул материалы в долгий ящик. Я это дело просек и убедил его приступить к экспертизе вне очереди, пообещав взамен, если что, прикрыть его на малозначительных выездах.

Тот больше вопросов не задавал, и к одиннадцати мы разложили содержимое ящика на стол под софитами. Пакля, гаечные ключи, изолента, резинки и прочая хрень, все испачкано в в субстанции, напоминающей мазут.

Витя шипел и морщился, когда обмахивал объекты специальной широкой колонковой кистью, периодически погружая ее в баночку с порошкообразной сажей. Но вместо того, чтобы показать нам папиллярные узоры, сажа налипала на жирный мазут. Естественно, следов рук мы нигде не обнаружили. Черт! Так и знал… Но попробовать стоило.

— Все? — спросил меня Витя. — Доволен? Я же сразу сказал, что ничего здесь не будет. Объекты исследования, как с помойки.

— Спасибо, Витек. Я сам упакую, иди…

Я вертел в руках каждый предмет, словно пытался его разговорить. Но ничего примечательного так и не обнаружил. Уже начал складывать их обратно в извозюканный сажей ящик, как мое внимание привлек мазок затертой краски на его дне. Под слоем грязи что-то явно было написано. Я поскреб широкой твердой отверткой и вычистил надпись. ЖЭК № 17. Дальше шрифт мельчал и совсем стерся. Очевидно, это был инвентарный номер. Есть зацепка! Быстренько поскидав инструменты в ящик, я отпросился у Паутова на очередное занятие по физо и поскакал к кабинету Погодина. “С пинка” распахнул дверь:

— Собирайся, Федя! Надо в ЖЭК сгонять!

Погодин от неожиданности подскочил на стуле и спрятал маленькое зеркальце со стола.

— Опять прыщи давишь? — улыбнулся я. — Девку лучше себе заведи!

— Какую девку? То есть, в какой ЖЭК? Зачем?

— Ящичек с инструментами нам на пальчики принесли, только следов там нет и быть не могло.

— Это почему?

— Потому что, Федя, только в кино следы на спусковом крючке пистолетов остаются. А в жизни поверхность в идеале должна быть чистая и гладкая, как стеклышко. Тогда только потожир узоры оставляет. А на грязи и на мазуте — дохлый номер. Но там на ящике, вот смотри, номер ЖЭКа есть. Инструменты эти рабочие, унитазы и раковины ими по-настоящему чинили.

— Ты думаешь, наш шубник сантехником работает?

— Ну почему же сантехником? Младшим помощником старшего слесаря. Ну нет, конечно! Мы найдем прошлого хозяина этого ящичка и спросим с него! Как так случилось, что ящик у преступника оказался? Понимаешь?

— Ага, — кивнул Федя и, отомкнув сейф-гробину, достал пистолет. Гордо прицепил кобуру на пояс, продев ее через брючный ремень.

— О, я смотрю, ствол с собой берешь? Мужик! Давно пора. Если б тогда у меня был пистолет — не ушел бы шубник.

— Так пистолет бы я бы тебе все равно не дал, не положено ведь!

— Знаю, Федя, ты мой пистолет и мое удостоверение, спасибо за это. Еще бы машину служебную нам выбил, цены бы тебе не было.

— Ты что? У нас на весь розыск всего две машины. И то, одна начальника и зама возит.

— Да знаю я. Шучу. В стране, где гаишники на дохлых мотоциклах ездят, рано пока думать о служебном транспорте для оперов.

* * *

До ЖЭКа пришлось добираться, как всегда, на общественном транспорте. Нужная остановка оказалась оккупирована огромной лужей. Но закаленных в битвах за сидячие места граждан она не остановила. Толпа весело и дружно ринулась на штурм автобуса, подхватила нас и занесла внутрь. На сиденья мы не претендовали и скромно повисли на поручнях “скотовоза”. ЛиАЗ-луноход имел стоячих мест раза в три больше, чем сидячих. За сходство со стойлом и получил свое народное прозвище. Пожалуй, это был самый любимый и одновременно нелюбимый советскими гражданами автобус. Любили его за вместимость, за мягкие сиденья, за то, что можно сесть на боковой диванчик и наблюдать, как рулит водитель, и одновременно видеть улицу через огромное лобовое стекло. А на кочках, если стоять на задней площадке и подпрыгивать, то можно раскачать корпус так, что весь автобус будет пружинить. Выпускали его с пятидесятых вплоть до нулевого. Не автобус, а машина времени. Но были у него и свои недостатки. Летом, в час пик в тридцатиградусную жару, он превращался в металлическую жаровню. Откатные малюсенькие форточки и вечно неработающие люки на крыше не справлялись с вентиляцией. К тому же, скотовоз отличался тихоходностью. Он даже на трассе не мог выдать больше семидесяти километров в час.

Но сейчас была осень, поневоле жавшиеся друг к другу граждане лишь раздражали вторжением в личное пространство.

Автобус тронулся, плавно покачиваясь, словно утка на пруду. Вырулил на улицу и стал неспешно набирать скорость. Но вдруг резко затормозил. Люди синхронно качнулись вслед. Опершиеся на поручни ребрами, вскрикнули и стали кидать водителю стандартное, мол, не дрова везешь, аккуратнее давай, а то и амбицию в кровь можем разбить за такое вождение. Где только таких водителей берут? Вот раньше шоферы были, а сейчас…

Миры разные, а незыблемые проблемы общественного транспорта одинаковы. Из СССР они перекочуют и в Россию. Хоть и сменились скотовозы на микрики-маршрутки, но в час пик все то же самое.

Через несколько остановок в автобусе стало посвободнее. По “стойлу” даже можно было ходить. На остановке возле Драматического театра в скотовоз взгромоздилась женщина с уставшим лицом и двумя раздувшимися от продуктов авоськами в руках. Седые виски и хмурый взгляд добавляли ей лишний десяток лет. Она ловко примостилась возле бокового поручня рядом с компостером и выдохнула.

Сердобольная женщина, что сидела рядом с парнем патлатой наружности в модной джинсе, громко, на весь автобус (дабы заручиться праведной поддержкой честных граждан) обратилась к соседу:

— Молодой человек! Вы почему бабушке места не уступаете?

Парень, оторвав клюв от редких электронных часов на своей руке, нехотя встал и кивнул даме с авоськами:

— Садитесь, бабуля.

Что тут началось…