Глава 10

— Да, — кивнул Горохов. — Представьте себе, якобы улеглись на рельсах зачем-то, и поезд их раскатал. Но ведь на массовый суицид не похоже. Не тот контингент. Парни на хорошем счету были и в школе, и в спортивных секциях. Расследование зашло в тупик. Ни свидетелей, ни других зацепок. Сошлись во мнении, что подростки просто уснули.

— Уму непостижимо! — причитал Алеша. — Как можно умудриться уснуть на рельсах?!

Катков расслабил галстук и вытер испарину со лба. Я смотрел на его раскрасневшееся лицо и не понимал, как он еще в милиции умудряется работать, с его-то впечатлительностью? Интересно, он на трупы хоть раз в своей жизни выезжал? Надо будет спросить. А то еще в обморок грохнется, если придется нам по долгу службы труп оформлять. Но, с другой стороны, кого попало Горохов бы не взял в свою группу.

Просто у каждого свои недостатки. Я переводил взгляд с одного на другого. Леша мягок, как кисейная барышня. Я сам слишком молод. Горохов слишком категоричен. Света… А Света слишком красива. Каждому это мешает строить карьеру, делать дело — но только не здесь, не в этом отделе. Команда собралась у нас что надо. Каждый дополняет друг друга и нивелирует недостатки сотоварищей.

— Судмедэксперты в экспертизе, — продолжал следователь, — утверждают, что смерть наступила в результате наезда локомотива. Травмы от колес получены прижизненно… Токсикологические исследования показали отсутствие алкоголя в крови погибших.

— Получается, что уснуть на рельсах они не могли, — задумчиво проговорил я. — Трезвыми это сделать нереально. Очень странная смерть. Невозможно так уснуть, чтобы поезда не услышать. И вообще, для чего устраиваться спать на рельсах?

— Я долго думал над этим делом, — Горохов потушил сигарету и тут же прикурил вторую. — Много нестыковок. Будем на месте разбираться. Но в то, что их никто не убивал — слабо верится.

Все закивали.

— Согласен, — вслух сказал я. — Если даже предположить, что они на спор легли на рельсы, и кто первый соскочит, тот слабак, все равно маловероятно, что погибли бы все пятеро. Кто-то им явно в этом помог. Но кто и зачем?

— А может, их сначала убили, — предположил Алексей, — а потом положили на рельсы?

— А то я об этом не думал? — покачал головой Горохов. — Но я уже говорил, что, согласно заключению — травмы от поезда получены тогда, когда они еще были живы.

— А если убить и сразу положить на рельсы? За пять минут? — не сдавался Алексей. — Сможет определить экспертиза их прижизненность?

— Конечно, — кивнул Горохов. — Мотор кровь не качает, там получается своя специфика образования гематом, когда сердце остановилось. Мне как-то объясняли.

— Тут три варианта, — вмешался я. — Либо их вырубили, и они были без сознания, либо их силой удерживали, что маловероятно, либо они сами легли под поезд по непонятным причинам. Это уже — в порядке бреда почти.

— Вот это мы и должны выяснить, — Горохов, на радость Свете, наконец, раздавил второй бычок о дно пепельницы, и снова к пачке тянуться не стал, — Тем более, назревает скандал. Родители погибших жалобы пишут. Их понять можно, странная смерть детей до конца так и не расследована. Если мы не докопаемся до истины — авторитет органов будет подорван. Значит, так… Вылет сегодня вечером в 22.00 часов из Домодедово. Лететь больше четырех часов. В Абакане другой часовой пояс, плюс четыре часа к московскому. Стало быть, прибудем рано утром по местному времени.

— Туда еще и самолеты летают? — удивленно вскинула бровки Света. — Надеюсь, не “кукурузники”?

— Нет, большой самолет. “Ту-154”.

Вопрос совсем не глупый, особенно, если ты всего пару раз выезжал из большого города. Но я уже заметил, как легонько приподнял бровь наш начальник.

— Это радует, — заулыбалась Света в ответ. — Трясти не будет и ветром не сдует.

— Но вот дальше, — нахмурился Горохов, сделавшись почти грозным, — придется два дня на собачьих упряжках добираться. Как у вас отношения с собаками, Светлана Валерьевна? Не боитесь? Говорят, псины чуют чужой страх.

— Как — на собаках? — вытаращила глаза Света. — А сколько там на улице градусов сейчас?

— Да шутит он, — не выдержав, кивнул я на Горохова. — Там обычный регион. Ну, может, чуточку похолоднее, чем Москва. Сибирь все-таки. И дороги, и автомобили там имеются.

Света с облегчением выдохнула и с благодарностью на меня посмотрела. Катков тоже заулыбался — видно, и он в байки начальника поверил.

— Эх, Петров, — покачал головой Горохов. — Даже разыграть не дал. Ладно. Все свободны. Сбор здесь с вещами ровно в семнадцать часов. Отсюда машина нас отвезет в аэропорт. Одежда по сезону, с собой теплые вещи с учетом сибирских морозов. Февраль, говорят, в Хакасии холодный — это уж без всяких шуток.

***

Самолет сел на подсвеченную фонарями единственную полосу маленького аэродрома. Прокатился еще пару минут и встал. За иллюминаторами чернота.

— Уважаемые пассажиры, — из подхрипшего динамика раздался голос стюардессы, — наш самолет совершил посадку в аэропорту города Абакана. Местное время шесть часов сорок пять минут, температура воздуха минус восемнадцать градусов.

— Нормальная такая Сибирь, — Алексей таращился в иллюминатор, пытаясь хоть что-то разглядеть. — Погода обычная. У нас даже холоднее на пару градусов, вроде, было.

— И люди здесь такие же, — заверил я его. — И выпивать с ними можно…

Но вовремя умолк — ведь, по легенде, я все это высмотрел в передаче, а там всех житейских тонкостей не расскажут. К самолету подкатил трап, и мы, подхватив чемоданы (Светин, естественно, взял я) зашагали к выходу.

Здание аэропорта оказалось, по Московским меркам, крошечным. В зале ожидания, стены которого украшали хакасские орнаменты и барельефы в рабоче-крестьянском стиле, сновали только встречающие и немногочисленные пассажиры нашей “Тушки”. Судя по всему, других рейсов в ближайшее время не предвиделось.

Мы быстро нашли нужного человека. Действительно, странно было бы не заметить единственного человека с плакатом, на котором гуашью с засохшими потеками было выведено: “тов. Гарохов”.

Шеф сделал вид, что не заметил досадную ошибку в своей фамилии. Подошел к встречающему и протянул руку:

— Никита Егорович.

Перед нами стоял невысокий, с подростковым телосложением хакас. Черные как воронье крыло волосы уже с проседью. Сеточка морщин на улыбчивом лице свидетельствовала, что дядя уже совсем взрослый. Хотя со спины показался бы пионером.

— Здравия желаю, — встречающий разулыбался, отчего его азиатские глаза превратились в щелочки.

Примерно треть окружающих нас людей была азиатской внешности. Но никого это не трогало. Только Света, хлопая длинными ресницами, с интересом оглядывалась по сторонам.

— Начальник уголовного розыска РОВД Усть-Абаканского райисполкома майор милиции Чипсараков Петр Петрович, — доложился встречающий. — Приставлен к вашей группе помощником, водителем и гидом одновременно.

Горохов недоуменно посмотрел на провожатого:

— Целого майора нам в водители дали?

— А больше некого, — улыбался Петр Петрович. — У нас в районном ОВД не все водить умеют. А если кто умеет, то с гостями Московскими обращаться не обучен.

— А как с нами надо обращаться? — еще более удивленно прищурился Никита Егорович. — Мы собираемся хорошо поработать, как и вы.

Местный майор мягко усмехнулся, прощая приезжим некоторую напряженность, и ответил:

— У нас ведь как принято? Для усиления эмоций мат пихать через слово заведено. А если может сотрудник не материться, то далек от оперативной деятельности. А я и сдерживаться привык, и УАЗом могу управлять, и кое-что знаю по этому делу. На нашей земле все произошло, в районе глухой таежной станции Усть-Бюрь.

— Ясно, — кивнул Горохов и быстро представил нас Чипсаракову.

На майора он, конечно, совсем не тянул. Потертый тулупчик. Валенки шитые-перешитые, ушанка кроличья с проплешиной. Одет как все вокруг. Под тулупчиком ни намека на костюм или рубашку. В горловине выглядывает серый свитер.

Мы в дубленках, пальто и пыжиковых шапках смотрелись по сравнению с местными очень презентабельно. Не по-советски даже как-то.

Погрузились в серую “буханку” (она же “таблетка”) и выехали с парковки аэропорта.

— В гостинице “Абакан” остановились? — спросил Петр.

— Да, а как вы узнали? — Горохов с интересом разглядывал огромную статую на въезде в город — бронзовую фигуру хакасской женщины, поднимающую руки в небо в знак приветствия гостей. В правой руке она держала чашу, символизирующую гостеприимство.

— Да у нас одна гостиница, “Дружбу” еще строят. В этом году обещали запустить.

От аэропорта до города оказалось меньше километра. Всего через три минуты мы въехали в аккуратный сибирский городок, улицы которого заросли панельками и тополями, казавшимися хмурыми в долгих утренних сумерках. Потом эти тополя все вырубят и заменят на вязы. От тополя пуха много, да и ломкое это дерево. При сильном ветре буквально напополам сломаться может.

— Когда начнем? — спросил Петр. — Сегодня, наверное, с дороги отдыхать будете? В самолете сильно не поспишь.

Он сочувствующе нас оглядел. Смотрелись мы, наверное, и вправду грустно — по внутренним московским часам сейчас вообще была середина ночи.

— Некогда отдыхать, — возразил Горохов, стараясь изобразить начальственную бодрость. — Примем душ, позавтракаем и за работу. Подъезжайте за нами в гостиницу через пару часиков.

От таких слов шефа Алексей завздыхал и засопел. Он рассчитывал еще сегодня потюлениться. Любил эксперт поспать и, судя по сложению — хорошо покушать.

Гостиница наша стояла на центральном проспекте, которому, естественно, дали имя Ленина.

Мне достался номер с Алексеем. У Горохова и Светы, конечно, были отдельные.

***

Буханка свернула влево с федеральной трассы Абакан-Красноярск, по указателю на “Сорск”, и затряслась по разбитому асфальту.

— Сколько ехать? — спросил я Петра.

— До Сорска пару часов, потом в сторону Усть-Бюря чуть меньше двадцати километров.

Горохов развернул еще пахнущую краской карту Хакасии, прикупленную в местном книжном магазине “Кругозор”. Расстелил ее на столике в салоне буханки.

— Вот, товарищи, — он водил карандашом по бумаге. — Это небольшой тупиковый городок Сорск, ничем не примечателен, там молибден добывают. Население на комбинате работает.

— Да городом-то его сложно назвать, — вмешался Петр. — Больше на поселок рабочий похож. Но многоэтажек полно, как в городе и полагается. Население тысяч в пятнадцать примерно.

— Спасибо за дополнение, — кивнул Горохов и продолжил. — Возле города в шести километрах железнодорожная станция Ербинская. С нее ребята уехали на московском поезде до станции Усть-Бюрь, что в глухой тайге. Обратно должны были вернуться тем же маршрутом. Товарняк наезд совершил вот здесь. В пятистах метрах от станции Усть-Бюрь.

— Выходит, они почти добрались до перрона? — спросил я.

— Да. Но почему именно здесь они легли на рельсы, непонятно. Доедем до места, там посмотрим.

— Здесь ветка ж/д полотна загиб делает, — я провел пальцем по карте. — Получается, что поезд выныривает и сразу в тела утыкается. И не успевает затормозить.

Горохов пригляделся к еле заметному изгибу на карте:

— Молодец, Петров. Скорее всего, так. По карте трудно судить. На месте разберемся.

УАЗик нес нас мимо степных деревенек. Добротные дома раскинулись по левой стороне от дороги. Одно из поселений носило гордое название “Московское”. Света даже заулыбалась, сонным взглядом выловив указатель.

Дальше дорога пробежала мимо деревушки-станции Ербинское, затем мы миновали Сорк, не заезжая в него, и через полчаса выехали к таежной деревушке Усть-Бюрь.

Брусовые, потемневшие от времени дома с деревянными крышами и вросшим в землю фундаментом смотрелись архаично — этакая местная экзотика. Лишь крашенные окна и ставни свидетельствовали, что это не поселение отшельников. Печные трубы коптили небо. Вокруг раскинулся океан тайги. Подернутые инеем вековые ели величаво застыли, утыкав пространство до самого горизонта.

— Какое глухое место, — пробормотал Алексей. — А снегу-то сколько! Утонуть можно. С дороги лучше не сворачивать. И народу не видно. Тихо, как на кладбище.

— Населения в деревне немного, не больше тыщи живет, — деловито пояснил Петр. — В леспромхозе работают да пути обслуживают. В сороковых годах здесь военнопленные японцы древесину заготавливали. Многим удалось сбежать. Говорят, они до сих пор в тайге прячутся и нападают на одиноких путников.

Алексей передернул плечами, а Чипсараков хитро прищурился, довольный тем, что нагнал жути на москаля.

Буханка принесла нас к станции. Вместо здания ж/д-вокзала — подобие заброшенной сторожки. Покосившаяся дверь перечеркнута ржавым засовом с амбарным замком на конце. Под крыльцом намело сугроб. Видно, что никто сюда давно не заходил.

— Станция проходная, — пояснил Петр. — Поезд московский только минуту стоит здесь. Обычно никто отсюда не уезжает. Только путейцы захаживают да ремонтники молотками по поезду постукивают. А дальше пешком, — проводник повернулся и махнул рукой на уходящую ветку путей. — Там все произошло. Придется по шпалам идти. Снегу нынче много.

Мы оставили Свету в пыхтящем УАЗ-ике (решили, что осмотр места происшествия для психолога роли не играет), а сами выдвинулись в нужном направлении.

Морозный воздух был настолько чист и свеж, что казалось, им невозможно надышаться. Но после городов вдыхать полной грудью сразу нельзя. Голова может закружиться.

— Пришли, — Петр обвел рукой участок рельсов. — я почему помню, вот тут сосна покореженная напротив торчит. Молнией, наверное, повредило.

Мертвая сосна со сломанной макушкой и поперечным суком напоминала почерневший могильный крест. На ее ветке восседала ворона. Что-то колупала, держа в когтях, и искоса поглядывая на нас черным немигающим глазом.

— Судя по изгибу полотна, — оживился Алексей, — рельефу местности и средней скорости движения локомотива, на этом участке дороги видимость почти нулевая. Андрей был прав. Поезд не сможет затормозить даже днем. А если ночью, то и вообще машинист мог не заметить тела.

— Так и было, — закивал Чипсараков. — Поезд тряхнуло, тогда только машинист стал присматриваться и тормозить.

— Место выбрано не случайно, — продолжил Алексей. — Чтобы все произошло наверняка.

От его ленивой осанки и мечтательного вида не осталось и следа.

— Как вы могли все не понять, что это произошло не случайно? — нахмурился Горохов на Петра.

— Прокуратура так наша решила, — развел руками тот. — Причина смерти — наезд состава. Других зацепок нет. Вот и решили все списать на несчастный случай.

— Ясно. Значит, так. Я подготовлю постановление на эксгумацию. Санкцию у прокурора получим. Родственники, думаю, против не будут, ведь дело возобновляется по их инициативе. А иначе в принудительном порядке придется этот вопрос решать. Назначу повторную судебно-медицинскую экспертизу. Первичную где проводили?

Горохов говорил быстро, жестко.

— В Хакасском областном бюро СМЭ.

— Значит, повторную в Красноярск отправим. Хотя нет. Долго это все затянется. Укажу, чтобы провели ее в Абакане, но комиссионно.

— Не знаю, — пожал плечами Чипсараков. — Есть ли в этом смысл? Первичную экспертизу Кузнецов проводил. Врач высшей категории. Уважаемый судмед со стажем. Ошибки быть не должно. И потом, как мы могилы вскроем, когда земля стылая? И снегу ого-го.

— Ошибка или нет, это мы сами решим, товарищ майор. Ваше дело нам помогать. А землю углем топить будете. Костер жечь и послойно снимать. Ни разу зимой не эксгумировали?

— Да как-то не приходилось.

— Вот и потренируетесь. Подберите людей и инструмент.

Мы вернулись к УАЗу. Возле машины терся мужичок в телогрейке, собачьих унтах, поеденных молью, и с ружьем за спиной. Света стояла рядом и что-то ему объясняла. Завидев нас, мужичок поспешил прочь.

— Это местный, — увидев наше недоумение, объяснила Света. — Думал, что их участковому новую машину дали. — Света кивнула на буханку. — Подошел поздороваться.

— Местные безобидные ребята, — заверил Чипсараков. — Участкового уважают.

— Вот только ружье у этого местного явно нелегальное, — прищурилась Света.

— Откуда вы знаете? — удивился майор.

— Я ненавязчиво с ним побеседовала, он понятия не имеет, что представляет собой разрешение на оружие. И куда участковый только смотрит?

Все взгляды снова обратились к Петру.

— У нас глубинка, — оправдывался тот. — Свои законы. Среди местных жителей каждый второй — охотник. Всегда в тайге промышляли.

— Закон для всех един, — выдал заезженный постулат Горохов. — Наличие нелегального оружия — это недоработка участкового по линии профилактики преступлений.

— Так-то оно так, но что же теперь, пересажать всех? За дедовские двустволки?

— Если надо, пересажаем, — едко заметил следователь. — А где нам товарища Кузнецова найти? Привезите-ка вы его мне на беседу этого хваленого судмедэксперта.

— Не получится быстро к вам его доставить, — развел руками Чипсараков. — Он из областного бюро СМЭ в Саяногорск перевелся. Город новый, пять лет назад отгрохали. Завод самый большой алюминиевый построили, и город возле него поставили. Восемьдесят километров от Абакана.

Петр Петрович не терял присутствия духа от начальственных замашек и угроз Никиты Егоровича, а все так же спокойно, деловито обо всем докладывал. Как будто сам был не коренастым человечком в тулупе, а вековой сосной. И не собирался ни пугаться, ни стыдиться местных укладов, ни тем более перед кем-то заискивать. Не из высокомерия — просто такое казалось ему, видимо, неинтересным.

— Ясно, — Горохов повернулся ко мне. — Андрей. Сгоняй завтра в этот Саяногорск. И возьми с собой Свету. Побеседуйте с Кузнецовым обстоятельно. А мы с Алексеем эксгумацией займемся.

***

Нитка асфальта тянулась через холмистую степь. Минут через сорок в утренней дымке впереди показались величественные очертания Саян с вечно заснеженными вершинами. Саяногорск — третий по численности город Хакасии — раскинулся у подножия гор в живописной излучине Енисея.

Буханка въехала в ровный, выстроенный будто коробками дворов, городок с кучей уличных транспарантов типа: “Даешь стране алюминий” и “Металлург — оплот промышленности”.

Контора городского бюро судебно-медицинской экспертизы располагалась прямо в здании городского морга. Даже вход был один.

Наш водитель остался в машине, а мы со Светой вошли внутрь приземистого неказистого здания, больше похожего на склеп, чем на государственную контору.

После яркого дневного света пришлось привыкать к полумраку каземата. Стены небрежно облеплены мелкой кафельной плиткой непонятного песочного цвета. Уже затертой серыми разводами, несмотря на то, что задние новое, как и весь городок. С потолка свисала единственная лампочка на черном проводе, заляпанном известкой. Провинциальное бюро СМЭ сильно отличалось от областного.

Длинный узкий коридор уходил в обе стороны и напоминал тюремный. Пахло формалином, беломором и смертью.

Света поежилась и взяла меня за локоть.

— Есть кто? — крикнул я.

Эхо гулко пронесло голос по коридору, в конце которого, наконец, скрипнула дверь, и из кабинета вышел субъект с пожелтевшей кружкой в руке в неряшливом, помятом грязно-белом халате и домашних тапочках. Седая клочковатая щетина на его лице оттеняла мешки под глазами и отеки от явных алкогольных возлияний.

Отросшие патлы волос с проседью непослушно спадали ниже ушей. Долговязая фигура сутулилась, будто кого-то опасалась.

— Что вам угодно? — спросил судмед.

— Нам нужен товарищ Кузнецов Павел Игнатович, — я вытащил курсантское удостоверение и, не раскрывая его, сверкнул красными корочками. — Мы из милиции.

— Из области, что ли? — вглядывался в нас выцветшими красноватыми и грустными, как у бульдожки, глазами сотрудник морга, не признав в нас саяногорцев.

— Из Москвы. Вы Кузнецов?

— Я, — пробормотал врач. — Из москвы?.. А в чем, собственно, дело?

— Где нам можно побеседовать?

— Пожалуйста, пройдемте в кабинет.

Мы последовали за ним и очутились в лаборатории для вскрытия. Посреди стоял стол из нержавейки с кровостоками и шлангом. На столе — синюшный труп какого-то мужика с уже распоротым животом, вскрытой грудиной и выпиленным фрагментом лобно-теменной части черепа. Света ойкнула и выскочила в коридор. Такой “пейзаж” мало кому понравится.

— Простите, — сказал Кузнецов, прихлебывая из кружки, — я сюда недавно перевелся. Своего кабинета нет пока. Мне его из подсобки переоборудуют. Вот приходится в лаборатории ютиться. Но если вам неприятно созерцать тело, можем в коридоре поговорить.

Судмед хитро прищурился, будто испытывал меня на крепость.

— Ничего, — я нарочно подошел к трупу поближе, разглядывая растекшееся по нержавейке тело. — Меня все устраивает. А Светлана Валерьевна, если что, в коридоре подождет.

Я глянул в раскрытую дверь.

— Ну уж нет, — Света взяла себя в руки и бочком протиснулась в лабораторию, искоса поглядывая на разделанную тушку. — Я в норме. А вы, Павел Игнатович, могли бы и предупредить, что у вас тут рабочие моменты в кабинете присутствуют.

Голос Светы приобрел железные нотки. Я понял, что сейчас она прочистит ему мозги как надо. Зря он так с нами. Внутри этой хрупкой барышни живет настоящий монстр-мозгоправ. Кому хочешь в душу залезет.

— Вы проводили в августе 1978 года вскрытие пятерых подростков, что погибли под колесами товарняка, — начал я. — У нас на руках копия вашего заключения, — Я развернул планшетку. — Экспертиза за номером 10203. Помните?

— Конечно, — закивал Кузнецов и часто заморгал, его игривый настрой сразу улетучился. — Как такое забудешь?

— Расскажите подробнее о вашем исследовании. Не было ли чего-нибудь странного в полученных травмах? Может, есть что-то интересное, чего вы не отразили в заключении?

— Ничего интересного нет, — затряс неряшливой гривой судмед. — Все написано в заключении. Полно и исчерпывающе. Как же, не отразил бы.

— Мы читали, но у нас есть сомнения по поводу токсикологической составляющей в заключении. Анализ показал отсутствие в крови сильнодействующих веществ, в том числе, алкоголя. Скажите, Павел Игнатович, вы ведь эксперт с опытом. Разве можно было так уснуть на рельсах и не услышать приближающегося поезда?

Я сам чуть повернулся, так что судмед, автоматически повернувшись за мной, смотрел теперь на разверстый труп.

— Не знаю, — бормотал Кузнецов. — Мое дело маленькое — установить причину смерти. Я все сделал согласно общепринятым методикам. Исследование провел полно и всесторонне, — бубнил эксперт фразами из методички. — Мои выводы не вызывают сомнений и обоснованы.

— Мяу, — в лабораторию важно вошел жирный полосатый кот. Раскормленный настолько, что был больше похож на беременную рысь. Он подошел к миске в углу, где краснел кусок мяса. Я отвернулся и не стал размышлять о происхождении плоти. Вряд ли коту это мясо покупали.

— Значит, ничего нового нам рассказать не можете? — я сверлил глазами Кузнецова, а тот, задрав ворот халата, вытирал им вспотевший лоб.

— Все написано в заключении, — бормотал он. — Мне нечего добавить.

— Послушай, ты! — неожиданно встряла Света.

Я с удивлением глянул на нее. Лицо каменное, взгляд холодный, как у статуи Дзержинского. В голосе сплошной металл.

— Пока ты тут нам лапшу вешаешь, наши люди эксгумируют тела. Мы проведем повторную экспертизу и лично проконтролируем ее ход. Лучше сейчас расскажи все, как было. Не усугубляй…

Я еще никогда не слышал, чтобы она так разговаривала. Неужели ее настолько разозлило то, как эксперт пытался вывести ее из игры?

— Мне нечего добавить, — вдруг взвизгнул судмед и задергался. — Если у вас нет других вопросов, прошу вас не мешать работать! Я все уже сказал.

Забавно, ведь его работа от него не убежит.

— Мы еще вернемся, — уже спокойно проговорила Света. — После повторной экспертизы…

— Ваше право, — замахал руками Кузнецов. Прошу, уходите, мне нужно работать…

— Пойдем, — Света еле заметно кивнула мне.

Мы вышли в коридор. Я недоуменно посмотрел на нее:

— Почему мы ушли? Клиент готов. Его осталось только дожать.

— Он ничего не скажет, — покачала головой Света. — Чтобы не замкнуться в себе, ему нужно немного переварить услышанное.

— Знатно ты его выбила из колеи.

— Это называется метод конфронтации. Нужно в лоб выдать аргументы оппоненту, чтобы у того возникло чувство безысходности. Сейчас пять минут ждем и возвращаемся.

— Зачем?

— Думаю, он уже будет сговорчивее.

Я повел плечами — пять минут, так пять минут, теперь уже мы ничего не теряем. Как бы не так.

Звон и грохот донеслись из лаборатории. Я рванул дверь и заскочил внутрь. На сером кафеле пола среди опрокинутых лотков из нержавейки в луже собственной крови лежал Кузнецов. Через перерезанные вены на руках красными ручьями утекала из него жизнь.

— Не надо эксгумировать тела, — прохрипел он и закатил глаза.