Глава 17

— Алло, Никита Егорович, — я звонил в Москву. — Хорошие новости. Мы взяли Березова Александра, того военрука-вояку, помните? Так вот, у него при обыске нашли две интересные вещицы. Во-первых. Предсмертную записку его дочери. Там она писала отцу про своего ухажера Дицони, который воспользовался ею силой. Про то, как она забеременела и, не выдержав позора, решила свести счеты с жизнью. Выходит, всё он знал, почему да как. А нам лечил, что не в курсе и про цыгана, в том числе.

— А почему при осмотре места происшествия на суициде эту записку не обнаружили? — удивился Горохов.

— Березов молчит, но я думаю, что она ее спрятала где-то. Он, когда вышел из КПЗ — нашел. Сами понимаете, что при суициде, если нет оснований подозревать инсценировку и сокрытие убийства, осмотр делается поверхностно. Задачи перевернуть дом не было, вот и не обнаружили.

— Теперь ясень мотив самоубийства, — одобрительно проговорил следователь. — Нервная была эта Олеся Березова? Слабенькая?

— Да вроде обычная, просто соседи стали пальцем тыкать, шушукаться. На работе тоже клевать начали, мол, нагуляла, бесстыжая. Ее в милиции местной застращали, чтобы про изнасилование ни-ни… Караваев мне в красках рассказывал. А тут еще отца посадили. Вот и навалилось все разом, не выдержала девчонка.

— Железный мотив, чтобы прирезать Артурчика, — задумчиво проговорил Горохов таким голосом, будто сам бы так поступил. — Вот только это все косвенное. Прямых улик нет.

— Согласен, но при обыске Березов пытался сбежать. Взяли его аж за городом, в местной деревушке.

Я не успел даже задуматься, стоит ли пересказывать во всех подробностях, как трудно его было взять, как получил новый вопрос в лоб:

— Как же ты так его упустить умудрился? — Горохов укоризненно покачал головой (мне показалось, что я вижу это даже на расстоянии). — Ты же опытный оперативник, Андрей. Целый лейтенант уже.

Что ж, придется обрисовать в некоторых деталях.

— Я дверь в квартире блокировал, а он наших раскидал и в окно сиганул. Второй этаж, но ему пофиг было. Там внизу тоже прикрывали отход мои люди, но сами представляете, на что способен бывалый ГРУ-шник с опытом боевых действий. Но оплошность я исправил, теперь Александр в камере.

— Попытка к бегству, факт проживания в гостинице «Россия» в день убийства Дицони, душераздирающая записка дочери, — следователь задумчиво перечислял косвенные улики, словно взвешивал ценность каждой. — В принципе, этого хватит, чтобы предъявить обвинение. Но все равно шатко как-то… Нам бы его признание получить. Что он говорит?

— Отрицает все, зараза. Дескать, в Москву развеяться ездил после отсидки, про горе дочери узнал из записки, поплакал и успокоился. А то, что сбежать хотел — говорит, что испугался, что на него всех собак свесим. Мы же записку эту как раз нашли на обыске, он увидел это и в бега ударился.

— Вот-вот… Колоть его надо, Андрюша… Я скоро приеду. Может, Светлану Валерьевну подключим.

— Ее обязательно, — радостно кивнул я. — Но это еще не все... — Я выдержал паузу, нагоняя интригу. — Я же говорил, что при обыске две вещицы нашли.

— Не тяни уже, говори, Андрей Григорьевич.

— Мы там все перерыли и обнаружили в серванте, в вазочке, удостоверение убитого адвоката Слободчука. И корочки кровью перепачканы. По группе она совпадает с кровью убитого.

— Вот как? А вот это уже интересно…

— Да. Раньше считали, что адвоката прирезал сосед Лаптев. Электромонтер, который частенько выпивал между сменами и постоянно у Слободчука деньги стрелял. Так вот. Лаптев этот левша, хоть и переученный. Ударная рука у него все равно левая осталась. Я сам проверял. Назначили дополнительную медицинскую экспертизу, в выводах значится, что вероятно колото-резаная рана в области грудной клетки образована в результате удара правой рукой. Лаптева выпустили.

— Ну, допустим, только какой мотив у Березова убийства адвоката? Он скажет, что удостоверение ему подкинули. Ну или нашел на улице и подобрал.

Я даже уселся поудобнее и торжествующе проговорил:

— Не скажет. Мотив есть, я тут копнул глубже, и оказалось, что Слободчук выступал с иском против Березова, когда его за секцию в школьном подвале милиция прижала. На тренировке нос свернули одному из воспитанников. Так вот, его папаша из обкома и нанял адвоката, чтобы тот во все инстанции трубил, мол, незаконная эта секция, и нормы безопасности нарушаются. Если бы не адвокат, Березова, может, вообще бы не держали в КПЗ. А Слободчук шумиху поднял, резонанс раздул, как заказывали, особо не гнушался. Вообще добивался возбуждения уголовного дела по 219-й статье. То бишь «Незаконное обучение карате».

— Ага, все-таки мотив нарисовался! — не скрывая эмоций воскликнул следователь. — Получается, что Березов, когда освободился, нашел предсмертную записку дочери и решил отомстить? Первым пришил адвоката, которого винил в своем незаконном задержании. Ведь если бы не он, то отец, мог быть рядом с Олесей и не дать ей совершить чудовищную глупость.

— Совершенно верно.

— А потом, — продолжал раскручивать сюжет следователь, — Он отправился за Артурчиком. Личность артиста на слуху в Москве, по крайней мере, в определенных кругах. В принципе, легко было вычислить, где он проживал. Убил цыгана в «России», проститутку, что с ним кувыркалась, не тронул. Вопрос — почему?

— Скорее всего, понял, что она его не разглядела в темноте и не сможет внешность описать. Лишняя кровь ему ни к чему была.

— Тогда зачем этот гад убивал девушек в Зеленоярске?

А вот это действительно — вопрос.

— Вот это как раз самая большая нестыковочка, — признался я со вздохом, силясь натянуть хоть какой-нибудь мотив на эпизоды из убийств четырех женщин.

— Что между ними общего? У потерпевших? Выяснил?

— В том-то и дело, что ничего. Никакого отношения к Олесе, к Березову, к Дицони, вроде, не имеют… Такое ощущение, что убитый горем отец начал мстить, слетел с катушек, почувствовал вкус крови и покрошил невинных жертв уже просто впридачу. Чтобы другие отцы тоже страдали. Ведь убитые тоже чьи-то дочери. Так?

— Логично.

— Вот только первые два убийства женщин произошли до появления Дицони в Зеленоярске. Так что такая версия отпадает.

— Эх... Хорошая была версия, — Горохов замолчал, покряхтел. — А что делал артист в Зеленоярске?

— Это я тоже пока не выяснил, — напряженно отметил я.

Впрочем, выговаривать мне начальник не стал.

— Мне кажется, разгадка в этом. Я тут в Москве по своим каналам это попробую пробить, а ты там копай… Нужно во что бы то ни стало узнать причину визита столь высокого гостя из столицы в захолустье — и без всяких гастролей. Не отдыхать же он туда приехал? Что там такого интересного в окрестностях имеется?

— Абсолютно ничего. Обычный молодой рабочий городок. Из всех достопримечательностей только ГЭС. И то, далеко не самая большая в Союзе. Среднего пошиба, так сказать.

— Мда-а… Задачка. Ладно, благодарю за службу, Андрей Григорьевич. Работай дальше. Завтра доложишь. Я тут немного разгребусь и скоро к вам приеду. Этапировать Березова в Москву пока не будем. Можно, конечно, на этом дело Дицони закрыть, но уж хочется довести все до ума. Пока предъявить тренеру мы можем только два эпизода: Дицони и Слободчука. Чую, что остальные убийства — тоже его рук дело. Почерк так просто никуда не денешь.

* * *

Я бродил по ленинской комнате взад и вперед, словно зверь в клетке, и поглядывал в распахнутое окно.

— Что-ты мельтешишь, Андрюха? — Погодин развалился на потрескавшемся кресле из кожзама и дул на горячую кружку.

— Понимаешь, Федя, не дает мне покоя одна мысль, — задумчиво пробормотал я, меряя кабинет шагами. — Что общего между всеми убитыми, кроме порезов на животе? Ну ладно, адвокат и артист — их Березов винит в смерти дочери. Хотя сам этого не говорит. А остальные?

— Что ты заморачиваешься? — Погодин с шумом отхлебнул чай. — Считай, два эпизода ему уже железно припаять можно. Остальные прицепом повесим. Может, глядишь, и сознается в суде. Ему так и так вышка светит. Смысл юлить?

— Горохову вот тоже про общее интересно, — буркнул я, просто чтобы Федя со мной не спорил.

Я разложил на столе фотографии убитых женщин. Все молодые. Улыбчивые. Только улыбки какие-то холодные. Будто мертвые. Перебрал в мозгу их дела, вспоминая, как в прокуратуре читал томики.

Вахрамеев и его личный состав как раз отрабатывали сейчас окружение потерпевших. Теперь бросили все силы на это. Искали, что могло быть между ними общего, но пока безуспешно.

— Надо еще раз дела почитать, — задумчиво проговорил Погодин. — Сопоставить время и места преступлений. Заключения медиков посмотреть и найти десять отличий или сходств.

Я с удивлением уставился на Погодина:

— А ты гений, Федя…

В моем мозгу всплыл один интересный факт. Когда я был в первый раз в горпрокуратре и читал заключения судмедов, не обратил на него особого внимания. У одной из потерпевших, я точно помнил, был шрам. Интересный такой шрам. Вот я дурень! Почему сразу не догадался?

— Собирайся, Погодин, — я радостно подскочил к другу и выхватив у него кружку, отставив ее на стол. — Погнали в прокуратуру!

— Дай хоть чай допить! Только налил ведь!

— На пенсии чаи распивать будешь. Труба зовет. Все-таки ты гений!

— Скажешь тоже, — хмыкнул Федя. — Не надо меня так называть…

— Это почему? Скромничаешь? — ухмыльнулся я, недвусмысленно распахивая дверь кабинета.

— Гении долго не живут. И вообще. Они наполовину сумасшедшие.

* * *

— Разрешите? — постучав, я приоткрыл дверь в кабинет зампрокурора города.

— Андрей Григорьевич! — Егор Павлович приветливо закивал. — Заходи, дорогой. Слышал о твоих подвигах. Ловко вы этого военрука раскрутили. Когда Горохов приезжает? Уже, честно говоря, не терпится свалить ему эти все наши убийства. Теперь можно и объединять их. Подозреваемый есть. Поздравляю.

— На днях Никита Егорович будет здесь, — я вошёл внутрь, за мной семенил Погодин. — Мне тут кое-что вспомнилось. Нужно срочно это проверить. Как бы мне дела еще раз глянуть? По убитым девушкам. Организуете?

— Всегда пожалуйста, — Палыч встал, — сейчас принесу. Они уже почти что ваши. Жду не дождусь, когда Горохов примет их к своему производству.

Зампрокурора вернулся даже слишком быстро. В этот раз томики не пришлось собирать по разным кабинетам. Скорее всего, они еще после последнего нашего визита лежали у кого-то одного в сейфе, не разобранные. Конь в них не валялся с тех пор, и никто про папки не вспоминал. Так бывает, если темнуха голимая и наработок нет. О них вспомнят, когда сроки приостановления прижмут.

— Так… — я быстро отлистал первый попавшийся том до места, где было вшито заключение судмедэксперта.

Провел пальцами по тексту. Ага. Вот оно. Есть… Спешно раскрыл следующий том. Нашел нужное место. Снова пробежался глазами, ища в куче терминов и подробностях вскрытия нужное мне описание. Пробежишь глазами мимо — и не подумаешь на неё внимание обращать, потому как незначительная деталь-то… В выводах, которые штудировал тогда, естественно, не отражена.

Сколько таких примет прячется от нас? Даже представить сложно. Я подумал о том, что, наверное, всегда есть за что зацепиться, вот только сопоставить не всегда додумаешься.

— Что там нашел, Андрей Григорьевич? — Палыч с интересом уставился через мое плечо, вытягивая шею.

— Сейчас, сейчас, — бубнил я, открывая следующую папку. — Ага… Отлично! И здесь такой же.

— Что? — в голос спросили Палыч и Погодин.

— Подождите, товарищи дорогие, — я многозначительно улыбнулся. — Осталось последнее дело проверить. Блин. Где же там заключение? Потеряли, что ли? Блин. А, вот оно. Так-с… Есть!

— Да что там? — недоумевал прокурорский.

— А то, что у всех девушек есть одинаковые шрамы.

— Шрамы? — Палыч свел брови, отчего его худое лицо в купе с длинным носом стало напоминать коршуна… — Какие шрамы?

— Смотрите, — я ткнул пальцем в описательную часть заключения. — У всех потерпевших старые шрамы на животе. Поперек.

— Так это следы операции, — пробормотал Палыч.

— Совершенно верно. Убитых всех кесарили.

— Хм-м… — интересно получается, — Палыч почесал ухо. — Насколько я знаю, детей-то у них нет.

— Вот в том-то и штука! — я поднял палец вверх. — Вот что у них общего! Их всех кесарили, но ни у кого нет ребенка.

— А где же такую операцию делали? — спросил Погодин.

— Вот это нам и предстоит выяснить. Спасибо, Егор Палыч. Помчались мы дальше землю рыть.

Я спешно пожал руку прокурорскому и первым направился к выходу.

* * *

— Наконец-то, — медик-студент из роддома заговорщически огляделся, сидя в моей машине на переднем сиденье. — Я уже думал, вы про меня забыли, Андрей Григорьевич. Обещали сделать негласным сотрудником, а потом…

Берг осёкся, поглядывая на Погодина, который развалился на заднем сиденье.

— Не беспокойся, Гена, — успокоил я его. — Органы про тебя помнят. А это тоже наш сотрудник. Можешь при нем смело говорить.

Практикант опасливо покосился на здание роддома:

— Надеюсь, никто не заметил, что я к вам в машину сел?

— А что такое?

— Ну вы же сами просили приглядывать за работниками роддома и подмечать странности. Я теперь против них, как это сказать, копаю. Вот… — студент достал из недр мятого халата потрепанный блокнотик. — Вчера в 14.35 наша санитарка Курочкина вынесла из учреждения сумку. Подозрительную такую, пухлую, но легкую. Я спросил ее, что вы, тетя Маша, там несете? А она меня по носу щелкнула и сказала, что не мое, дескать, это дело. Но я-то глазастый. Видел, как упаковки ваты белеют из расстёгнутой молнии. Вату и бинты она с работы таскает. А еще, в пятницу в 15.45…

— Погоди, Гена, — прервал я рвение шпиона. — Нам вата по барабану.

— Но они еще и спирт тырят! — не сдавался Берг. — Этиловый.

— Это ты потом все подробно напишешь на досуге на листочке отдельном, а я куда следует передам.

— А как писать? — напрягся Берг. — Можно анонимно? Я же не могу свою подпись поставить, пусть даже для ОБХСС. Ведь меня тут потом сожрут. А практику кровь из носу пройти надо…

— Анонимно пиши, конечно. Я оформлю как оперативную информацию, полученную от агента.

— Здорово, — расплылся в улыбке студент. — А удостоверение мне дадут? Внештатника.

— Я же тебе говорил, Гена. Ты негласный сотрудник, это даже гораздо важнее, чем внештатник. — В голос я нагнал серьёзного пафоса. — Ты мои глаза и уши в преступном логове. Сейчас вот что. Скажи мне лучше, братец. Тебе знакомы эти девушки?

Я показал ему фотографии убитых.

— Красивые, — улыбнулся Берг. — А что они натворили?

Наверное, подумал, что такими симпатичными могут быть только какие-нибудь мошенницы.

— Ничего, — я постарался не усмехаться. — У них шрамы от кесарева сечения, потому вопрос этот именно к тебе. В вашем роддоме их оперировали?

— Совсем не обязательно это кесарево. При операции на матке или ее удалении остается похожий шрам. А почему вы их самих не спросите? Я вот только одну припоминаю. Вроде лежала у нас. Вот эта, которая на Ротару похожа, — студент почесал вихры, он мне все больше напоминал Иванушку-дурачка, хотя для героя сказки был слишком худой.

— Потому что их больше нет в живых, — вмешался Погодин, лопнуло терпение у человека.

— Как — нет? Так это их убили? — вздрогнул студент. — Весь город об этом гудит. Говорят, у нас завелся потрошитель. Ну помните, как в Англии был?

— Тот проституток убивал, — кивнул я, — а этот — обычных женщин. Слушай второе боевое задание, Геннадий. Вот тебе список их имен и фамилий. Узнай по вашим журналам, лежали они в Зеленоярском роддоме или нет. Если лежали, то кто их оперировал и что случилось с их новорожденными детьми. Справишься?

— Попробую, — озадаченно пригладил жиденькие усики Гена. — Это надо тетю Зину примаслить. Она у нас журналами заведует.

— Ну ты же мужчина, товарищ Берг, — подбодрил я его. — Придумай что-нибудь. Включи харизму, обаяние. Очаруй даму.

— Даме семьдесят лет, мы недавно юбилей на работе справили, — вздохнул практикант. — Трезвый юбилей, как комсомольская свадьба, представляете?

— Тогда купи ей банку кофе. Шоколад. Что там еще дарят у вас в больнице? Вот, возьми на расходы, — я достал кошелек.

— Не надо, — замотал головой Гена. — Я сам справлюсь. Придумаю что-нибудь.

— Уверен?

— Конечно, — гордо кивнул тот и многозначительно добавил. — Я же теперь сотрудник. Негласный…

— Все тогда. Сроку тебе два дня. Как узнаешь, позвони по этому телефону, — я написал свой номер ленинской комнаты ему в блокноте. — И помни. Советская милиция на тебя возлагает большие надежды.

— Есть! Андрей Григорьевич. Разрешите идти?

— Иди, Гена. Только давай аккуратней. Никто не должен знать, какую информацию ты собираешь.

Берг выбрался из «Волги» и, озираясь на окна роддома, засеменил к крыльцу.

— Что за цирк, Андрюха? — разулыбался Погодин. — Где ты этого чудика откопал?

— Сам прибился, — ответил я. — Парнишка старательный, пускай нам поможет.

— На фига такие сложности? Мы же официально можем все в роддоме перевернуть, всех опросить и сами все узнать. Делов минут на сорок.

— Хочется без шума и пыли, Федя… — я задумчиво погрыз кончик авторучки. — Если все официально делать, чую, вспугнем его.

— Кого вспугнем? — недоумевал Погодин.

— Знал бы кого — давно бы сам прихлопнул гада…