9

Больше всего новому слову в своём лексиконе радовался сам Чудовище. Он с удовольствием повторял на все лады «Кы-ы-са» столько раз, что не будь он слаб рассудком, я так или иначе заставила бы его замолчать. Однако невинная ущербность Чудовища сковывала мою волю.

К тому же, осознав положение, я пришла к выводу, что отыгрываться на единственном существе, с которым можно было контактировать хоть как-то, пусть даже на уровне жестов и взглядов, было бы верхом неблагоразумия.

Несколько раз я возвращалась к памятным словам крысиной ведьмы об убежище: «и только от тебя будет зависеть, превратишь ты его в ад или в рай». Положим, на рай это место совсем не походило, да и никогда не станет походить, но от моей стойкости и здравомыслия действительно зависело многое.

Главное — не сдаваться, уговаривала я себя, и когда-нибудь фортуна повернётся лицом.

Всё можно исправить, если пока душа не разорвана в клочья.

Поэтому я регулярно совершала обход дома и двора — в надежде на вдруг открывшуюся лазейку, и так же упрямо продолжала разговаривать с Чудовищем, как если бы он мог меня слышать.

Так проходили дни и ночи, а я по-прежнему была заперта в этом месте, и даже не смогла определить, где именно нахожусь. Небо иногда озарялось адскими всполохами, иногда приобретало нежную петербургскую перламутровость; во дворе рос обычный бурьян, но среди заурядных сорняков качались на тонких полосатых стебельках цветы с прозрачными лепестками. В библиотеке рядом стояли книги, набранные незнакомым шрифтом — таких букв я не знала, и книги на русском, английском и других знакомых языках.

Словом, это был какой-то перекрёсток миров, но такой, где на всех направлениях стоят запрещающие движение знаки. Утешало одно — мы с Чудовищем притёрлись друг к другу и неплохо ладили.

Просто удивительно, насколько быстро исчезло психологическое напряжение от разницы в наших размерах. Совсем скоро я перестала остро реагировать на гигантские габариты своего соседа по заточению, и принялась командовать им направо и налево, используя все возможности кошачьего обаяния…  и испытывала в связи с этим некое извращённое наслаждение.

С одной стороны, я мечтала о том времени, когда мой сосед поумнеет и обретёт полноценный разум. С другой стороны, чувство власти над существом, в двадцать раз превосходящим меня по размерам, как-то по-особенному грело душу.

В бытность мою человеком я не замечала за собой склонности к капризам, но теперь такое состояние стало частью натуры. Тут определённо проявлялось влияние моей кошачьей ипостаси: открой дверь, хочу выйти, вы-ы-ыпусти меня немедленно, а нет, уже не хочу, нет, снова хочу, теперь желаю рыбки, это не та рыбка, я не буду её есть, я лучше пожую сухую травинку, потому что меня никто не кормит, а теперь на ручки хочу…  и так далее.

Надо сказать, Чудовище с охотой подчинялся — у меня было приятное ощущение, что от этой игры удовольствие получают двое. Но иногда я убеждалась, что в некоторых случаях он способен настоять на своём.

Спустя какое-то время я вспомнила загадочное происшествие с выкидыванием предметов в форточку, и стала обкатывать шальную мысль — а не прыгнуть ли мне туда же? Ведь под окном не обнаружилось ничего — ни осколков, ни грязи, ни мокрых следов. Следовательно, объекты перемещались в какое-то другое место, скорей всего на некую магическую свалку. Может статься, оттуда есть выход в большой мир…  и неважно, каким он окажется.

Для начала можно было прыгнуть на раму, принюхаться, приглядеться, поразмышлять.

… Я присела на подоконнике и заёрзала, примериваясь (прыжки всё ещё оставались моим слабым местом). Именно в этот момент Чудовище зашёл в комнату, мгновенно сообразил, что я собираюсь делать, и одним скачком преодолел расстояние, разделявшее нас. Он проворно сгрёб и крепко прижал меня к своему туловищу. Я протестующее завопила и стала отпихиваться всеми четырьмя лапами, не выпуская, впрочем, когтей.

Не буду обострять отношений, всё равно выжду и сделаю то, что собиралась, — по сравнению с простодушным Чудовищем я была коварным Макиавелли.

Завтра-завтра, не сегодня, так хитрюги говорят.

— Но-но, Кыса, — взволнованно произнёс Чудовище. — Но-но!

Надёжно придерживая меня одной лапищей, другой он взял с подоконника глиняный горшок с остатками какого-то засохшего растения и выкинул горшок в форточку.

На моих глазах горшок прямо в воздухе распался в пыль, и пыль лучами разлетелась в разные стороны.

Это было похоже на замедленную съёмку взрыва.

Кроме холодильника-самобранца в доме имелась форточка-аннигилятор.

Я перестала пинать Чудовище и обмякла.

— Ладно, — мрачно сказала я. — Ставь меня на место. Кыса всё поняла, Кыса не будет сигать в форточку. — Ещё одна надежда рухнула, и я пожаловалась: — Всё плохо.

Чудовище осторожно перенёс меня на комод, поставил, потом пригладил взъерошенную шёрстку на спине и боках.

— Пыш-пыш! — сказал он и резко развёл руками в разные стороны, изображая, видимо, как я разлетаюсь на атомы. — Кыса пыш-пыш! Пыш-ш…  пыш-ш…  — забормотал он, замедляясь, и вдруг выпалил: — Плохо! Плохо-плохо-плохо!

Чудовище осёкся и уставился на меня испуганно-радостными глазами.

А я на него.

— Кыса…  плохо…  пыш-пыш…  плохо…  плохо…  — снова забормотал Чудовище, словно бы пробуя новое слово на вкус.

Неужели он меня услышал?

Я торопливо протранслировала:

— Хорошо! Всё хорошо! Хо-ро-шо!

— Плохо, — сказал Чудовище. — Пыш-пыш.

Ничего из того, что я попыталась ему передать, он не произнёс, а только твердил как заведённый «пыш-пыш», «Кыса» и «плохо-плохо».

Так продолжалось несколько дней. От беспрерывного однообразного бормотания у меня слегка жужжало в голове, и я даже с некоторым предвкушением укладывалась на ночь на груди Чудовища, чтобы отключиться и отправиться на очередное свидание с чёрной степью.

Там у меня дела шли хорошо. Интуиция ощутимо развилась, разрозненные обрывки находились гораздо быстрее, и красные нити становились всё длиннее. Если раньше я бессистемно бродила среди чёрных зарослей, то сейчас вдруг начинала явственно осознавать — если сейчас сверну налево, то через несколько метров найду тлеющий клубочек, свяжу найденную нить с той, что у меня в руках, и будет мне счастье.

Связанные нити я теперь укладывала на земле в определённом направлении, повинуясь необъяснимому внутреннему чутью. Казалось, если подняться над степью подобно парящей птице, вскоре можно будет увидеть контуры узора, который я восстанавливаю из обрывков.

Как-то раз, после ужина, мы сидели на крыльце, как делали всегда, когда приходило магическое сияние. Не полюбить экзотическую красоту адских небес было невозможно. Темнота теперь наступала раньше, стало заметно прохладнее, но двор неплохо освещался цветными сполохами с неба, и воздух всё ещё был по-летнему мягок.

Обстановка сложилась семейно-идилическая. Чудовище предавался любимому занятию — держал перед собой развёрнутый газетный лист, разглядывал фотографии спортсменов и периодически прикладывался к банке с пивом, а я, возведя глаза к небу, любовалась звёздными завихрениями и размышляла о сущности этого места. Тюрьма? Заповедник? Палата номер шесть? Случайная ловушка без цели и смысла?

— Кыса! — заговорил Чудовище, радостно скалясь со своей высоты. — Плохо!

Ой, нет, подумала я, только не это. Только не «пыш-пыш».

Я отвернулась.

Но Чудовище настойчиво тряс газетой и заманчивым шуршанием всё же привлёк моё внимание — любой шорох был раздражителем, против которого кошачья сущность не могла устоять.

Пришлось повернуться и посмотреть.

Чудовище опять потряс газетой, которую держал вверх ногами и объявил:

— Плохо!

Потом перевернул лист в правильном направлении и пояснил:

— Хорошо.

Снова перевернул:

— Плохо.

Перевернул опять:

— Хорошо.

И с явным ожиданием похвалы взглянул на меня.

Действительно ли он понял, как правильно держать газету? Если да, то это существенный шаг вперёд.

Я искренне сказала:

— Ты молодец.

Чудовище посмотрел на газету, на меня и произнёс вслух:

— Молодец…  я…

Я вскочила на ноги.

Это не могло быть случайностью, прогресс был налицо…  вот моя отмычка для запертой двери!

— Ты услышал! Молодец! — взволнованно воскликнула я. — Молодец, Чудовище!

— Молодец-молодец-молодец-молодец! — Чудовище подхватился с места и неожиданно пустился в пляс по двору, размахивая шуршащим газетным листом и крутя во все стороны чёрными дредами.

Я, приоткрыв рот и навострив уши, наблюдала за удивительным зрелищем.

Передвигался Чудовище по какой-то непривычной логике — его следующее движение было невозможно предугадать. Пляска Чудовища походила на балетное контемпорари, но в том варианте, когда жесты и позы, сочинённые профессиональным постановщиком, пытается освоить любитель с улицы.

Тени упали на противоположную стену и размножились, теневые Чудовища заметались по фасаду. На их фоне и на отдалённом расстоянии реальный Чудовище стал казаться меньше обычного. Масштаб изменился, и я вдруг смогла увидеть его по-другому, прежними, человеческими глазами.

Как будто мы с ним были примерно одного роста.

Давно не испытываемое чувство шевельнулось во мне.

Взлетали и опадали длинные дреды, крутились во все стороны чёрными плетями; прыжки и пируэты исполнялись не без своеобразной грации.

Вовсе он не был громоздким, как шкаф. Абсолютно ничего в нём не было от шкафа. Под серым рубищем — только так можно было охарактеризовать больничного типа штаны и рубаху, в которые был бессменно облачён Чудовище, — скрывалось стройное длинноногое тело…  тело спортсмена, воина, охотника…  кого-то, чью отличную генетику не могла испортить даже звериная голова.

Признаться, до этого момента Чудовище в моих глазах был чем-то вроде Чебурашки — неким биологическим курьёзом, отчасти схожим с домашним животным. Уж больно он по уровню общения напоминал собаку. Милое умное животное. Теперь же я впервые всерьёз приняла идею того, что Чудовище может оказаться равным мне человеком…  Человеком, который подвергся воздействию жестокого и явно циничного заклинания.

Тем временем газета была смята и отброшена в сторону, Чудовище перестал носиться по двору и подошёл к крыльцу. Его грудь высоко вздымалась, тёмные глаза блестели.

— Молодец! — возбуждённо и требовательно повторил Чудовище. Ему хотелось, чтобы его хвалили.

— Молодец, — рассеянно проговорила я, пристально всматриваясь в звериную морду…  это мне кажется, или со времени нашего знакомства она приобрела более «очеловеченные» очертания? Вроде бы нос стал поменьше, и верхняя губа уже не такая раздвоенная? Человечность восприятия снова растаяла, без этой тонкости мне было сложно осознать изменения во внешности.

— Нагнулся бы ты, хочу рассмотреть тебя получше, — сказала я.

— Кы-ыса…

Чудовище протянул ко мне руку.

Он наклонился, и что-то большое с глухим звуком упало между нами на деревянные ступеньки, а затем на асфальт.

От неожиданности я подпрыгнула на метр вверх.

Это был рог Чудовища. Его левый рог — серо-жёлтый, рифлёный, скрученный в кольцо, с опасно выгнутым острием на конце.

Некоторое время мы в оцепенении созерцали отвалившуюся деталь, потом синхронно взглянули друг на друга.

Глаза Чудовища расширились, брови взметнулись на лоб в отчаянии.

— Кыса…  плохо…  — трагическим голосом пролепетал он и нашарил то место, где раньше был рог.

В испуге он отдёрнул руку и показал мне — на пальцах была кровь. Совсем не так много, как должно было быть при мало-мальски серьёзной ране на голове, но и этого хватило, чтобы Чудовище охватила паника. Его глаза полезли из орбит, и я прямо физически почувствовала как там, под рыжей шерстью, его кожа белеет, как бумага.

— Плохо-плохо…  — ещё слабее прошелестел Чудовище. Он вдруг развернулся и ринулся в дальний угол двора, в бурьян.

Я поморгала и поскакала за ним.

В бурьяне Чудовище пал на свой любимый пригорок из строительного мусора и застыл там, недвижимый.

Я подошла и потрогала лапой каменное плечо.

Чудовище не отвечал.

Круглая рана на том месте, где раньше был рог, немного кровоточила, но в целом всё выглядело не настолько страшно, чтобы впадать в каталепсию.

Оцепенение Чудовища меня встревожило. На минуту я вообразила, что обвал частей тела — это начало какой-нибудь страшной болезни, и чуть было не поддалась ответной панике, но вовремя сообразила, что некоторые виды копытных сбрасывают рога как ни в чём ни бывало. Лоси и олени — точно. Это у них сезонное, один раз я даже видела сброшенные оленьи — во время похода с родителями по нашим горам. Папа хотел забрать их с собой и повесить в гостиной, а мама сказала, что она не в восторге от этой идеи, и папа остыл.

Правда, рога Чудовища имели скорее бараний фасон. Насчёт баранов я была не так уверена, но решила, что естественность происходящего — наиболее логичное объяснение.

Он же чувствовал себя вполне неплохо перед этим происшествием, поужинал как обычно — с чудовищным аппетитом, потом половецкие пляски тут изображал…

Я вздохнула, вспрыгнула на его плечо, перешла на холку, покрутилась и устроилась так, чтобы быть поближе к уху — Чудовищу всегда нравилось моё урчание. Устроившись, я включила кошачий моторчик и принялась мысленно бормотать всякую чепуху, первое, что приходило в голову, в надежде, что до Чудовища доберётся напевная интонация и успокоит его.

— Ты лось, Чудовище. Большой могучий лось, ступающий мягко по изумрудному бархату Вечного Леса. Ты — король Леса, ты сбрасываешь рога, чтобы они выросли вновь и стали ещё больше…  (на заднем плане прошествовала мысль с плакатом «Куда уж больше?») Ты лось, Чудовище, ты самый могучий зверь в Лесу, слоны при виде тебя забиваются в болото, оставляя снаружи только хобот, волки проглатывают сами себя, лишь бы не встретиться с тобою взглядом, еноты торопливо смывают свои полосы и притворяются бобрами, потому что все знают — ты любишь бобров, ибо бобры…

Я перестала урчать и прислушалась.

Ритм его дыхания изменился.

Ухо повернулось в мою сторону.

Следуя наитию, я молчала.

Чудовище пошевелился.

Я молчала.

И тут откуда-то издалека, хрипло, слабо, как со старой граммофонной пластинки в моей голове раздался надтреснутый голос:

— Дальше…  про бобров…

Я кубарем скатилась с Чудовища и забегала вокруг него с криками:

— Ты слышишь меня? Ты слышишь? Эй! Ау! Отзовись!

Ответом мне было полное молчание.

— Ты хочешь дальше про бобров? Эй? Поговори со мной ещё!

Чудовище открыл глаз, потом другой. Я приблизилась к его морде и тщательно её осмотрела. Глаза точно изменились — радужка уменьшилась, показались белки — совсем чуть-чуть, но изменения были несомненны.

Некоторое время мы смотрели друг на друга, а затем он потянулся рукой к ране.

— Не чесать! — скомандовала я автоматически. — Инфекцию занесёшь! — Чудовище отдёрнул руку.

Да, он снова меня услышал. Но говорить, видимо, ему всё ещё было сложно.

Ничего-ничего, ликовала я. Дайте срок, и говорить начнём. И я наконец узнаю, что это за место и как здесь оказался Чудовище. А тогда и придумаем вместе, как отсюда выбраться.

Я велела Чудовищу подниматься.

— Хватит валяться на грязной куче. Пойдём в дом.

Когда мы подошли к крыльцу, Чудовище увидел отвалившийся фрагмент себя, присел на ступеньки рядом и горестно вздохнул.

— Плохо, Кыса, плохо…

Он с трагическим видом поднял рог и держал его перед собой, напоминая принца Гамлета, беседующего с черепом бедного Йорика.

Затем он погладил рог.

Мужчины, мысленно фыркнула я.

— Пойдём, похоронишь его за форточкой. А на ночь я расскажу тебе сказку про бобров.

Услышав про бобров, Чудовище слегка повеселел и послушно понёс бедного Йорика в дом. Там я произнесла хорошую душевную речь («Ты был славным рогом…  мы открывали тобою консервные банки, и мы никогда этого не забудем…  покойся же с миром…»), после чего рог отправился в аннигилятор.

Чудовище шмыгал носом.

Без одного рога вид у него был какой-то…  потешный и трогательный.

Мне пришла в голову мысль, что надо бы как-то подготовить Чудовище к изменениям, которые, как хотелось верить, ещё будут происходить с его организмом, — чтобы он не пугался так уж сильно.

Я отвела его на кухню, усадила за круглый стол, а сама уселась перед ним.

С чего же начать? Внезапно я почувствовала себя в роли родителя, который собирается рассказать подрастающему чаду, откуда берутся дети. Как выяснилось, не такая уж лёгкая задача. Я вскочила и принялась нервно прохаживаться туда-сюда по столешнице.

— Ты взрослеешь и чудесные превращения…

Нет, не то. По-моему, он уже и так взрослый — вон какая детина. Начнём с философского обобщения.

— В природе ничто не стоит на месте, изменения — это естественный процесс…  — завела я речь, останавливаясь перед Чудовищем.

Чудовище ожидал продолжения с благожелательным интересом.

— … Мы тоже меняемся, потому что мы — часть природы. Тебя поджидают необычные, но прекрасные метаморфозы. Твой организм преобразится, и это будет к лучшему.

Я внимательно посмотрела на Чудовище.

Ни грамма понимания на его физиономии.

Нет, так дело не пойдёт. Надо изъясняться проще.

— Второй рог тоже скоро отвалится, — без обиняков сообщила я. Глаза Чудовища начали расширяться, и пока он не успел умчаться к своей куче и хлопнуться там в обморок, я торопливо продолжила: — И это хорошо! Без рогов ты будешь гораздо умнее. Ты же хочешь быть умным?

Чудовище задумался, потом напрягся.

— Не умный…  молодец…  умный никак…  молодец только…  — раздался у меня в голове надтреснутый голос.

Я умилилась. Он ещё и скромный.

— Ты будешь умный молодец, — пообещала я, — если не будешь пугаться, когда отпадёт второй рог. — Надо было идти до конца. — Кстати, может, у тебя выпадет шерсть. Но это тоже будет хорошо. Тогда ты будешь красивый умный молодец. И когти тоже, наверное, отвалятся. — После паузы я предположила: — И уши…  тоже может быть.

Глаза Чудовища снова начали расширяться, и чтобы отвлечь его от тягостных дум, я заговорила беззаботным тоном:

— А хвост? Интересно, есть ли у тебя хвост?

— Хвост? Интересно? — задумчиво повторил Чудовище за мной, и прежде чем я успела как-то осмыслить его действия, встал из-за стола, повернулся ко мне спиной и начал доверчиво приспускать штаны.

Я успела заметить татуировку — какую-то надпись в виде вязи — над левой ягодицей.

— Назад! — страшным голосом вскричала я, когда обрела дар речи. — Вижу, вижу, нет хвоста!

Чудовище подтянул штаны и повернулся ко мне.

— Молодец? Красивый? — спросил он. — Про бобров?

— Э-э-э…  Молодец. Но больше так не делай. Про бобров я расскажу тебе совершенно бесплатно, без стриптиза.

— Без стриптиза? — тут же заинтересовался Чудовище, и я поняла, что времена беспечной болтовни прошли безвозвратно.

* * *

Второй рог Чудовище оторвал себе сам, и это случилось тогда, когда во двор пришла осень.

Ночью резко похолодало, невесть откуда налетели жёлтые и красные листья, очертаниями похожие на расплющенные сердца, весь асфальт был устлан ими. Чудовище нашёл в кладовке какой-то жуткий дворницкий фартук, обвязался им, там же взял метлу, связанную из жёстких коричневых прутьев, и после завтрака принялся за уборку территории.

Я лежала на крыльце, поджав под себя зябнущие лапы, и, щурясь, с удовольствием наблюдала за тем, как работает кто-то другой.

Получалось у него неплохо. Вообще с течением времени выяснилось, что Чудовище довольно ловок в обращении с предметами, умеет пользоваться столовыми приборами и обладает точностью и плавностью движений.

С момента выпадения первого рога в его внешности произошли существенные изменения. Морда постепенно трансформировалась в какое-то подобие лица: рот, нос, надбровные дуги ощутимо уменьшились, глаза приобрели удлинённую форму, и шерсть на лице стала постепенно вылезать, оставляя голые бледные проплешины. Зато неожиданно пошла в рост шкиперская бородка, весьма удлинившаяся за последнее время.

Наверное, у обычного человека нынешняя половинчатая наружность Чудовища могла вызвать отвращение ещё большее, нежели прежняя звериная, но у кошачьего восприятия эстетические критерии были другие. Изменения мною отмечались, но впечатления уродства не возникало. Просто он был такой, какой есть — кошка во мне воспринимала внешность Чудовища как обыденность и больше всего порадовалась уменьшению клыков.

Я лениво размышляла, что к зиме борода у Чудовища отрастёт ещё больше, и станет он похож на классического дворника. На Герасима из «Муму». Будет брать деревянную лопату…  интересно, где здесь хранится деревянная лопата — не сомневаюсь, что она есть…  будет сгребать снег, прокладывая дорожку вокруг флигеля…  потому что больше некуда…  и будем мы ходить по кругу, заложив руки за спину. То есть закладывать руки за спину будет Чудовище, а я буду так…  под ногами путаться.

Не успела я загрустить от таких перспектив, как у меня в голове раздался голос:

— Кто такой Герасим Измуму?

Чудовище прекратил мести и ожидающе поглядывал издалека.

— Ты опять подслушивал! — возмутилась я. — Ты же знаешь, что это нехорошо!

— Я нечаянно. И я только про Герасима…  а кто это?

Чудовище приблизился, его глаза горели любопытством.

Если раньше я переживала, что Чудовище не может меня услышать, то теперь он то и дело перехватывал обрывки мыслей, которые я по привычке проговаривала на анималингве. Он закидывал меня вопросами, я же развлекалась сочинением нелепых, но выразительных историй, в которые неизменно вкладывала какую-нибудь мораль. Так, в частности, Чудовище был приучен к чистке зубов по утрам и вечерам (историю про бобра, оставшегося без зубов по причине лени и беспечности, мне и самой было страшно вспоминать).

Я зевнула и сказала:

— Это знаменитая история о великой любви. Посильнее, чем «Ромео и Джульетта». Неужели ты никогда не слышал о Герасиме и его кошке Мяу-Мяу?

— Я не помню, слышал или нет. Ты же знаешь, я болею…

(Мысль о болезни внушила Чудовищу я. У меня возникало много фантастических версий относительно его состояния, но эта была самой простой. Я рассказала, что нашла его здесь совершенно больным, в беспамятстве, а теперь он постепенно выздоравливает. Пока хватало и такого примитивного объяснения.)

— Тогда садись и слушай. Жил-был один Герасим…

— Измуму? — уточнил Чудовище, присаживаясь рядом.

— Да, Герасим Измуму. Фамилия такая. Однажды в студёную зимнюю пору…

— Студёную зимнюю пору…  — зачарованно проговорил вслед за мной Чудовище.

— Да, это когда холодно и с неба падают белые пушинки, тоже холодные…

— Холодные белые пушинки…  не помню…  не помню…

— Ещё вспомнишь, — утешила я его, — какие твои годы. Так вот. Однажды пошёл этот Герасим в магазин…  за пирожками…

— В магазин?

— В такой дом, где стоит много холодильников — для тех, у кого в собственном дому нет этой полезной вещи. Не всем так повезло, как тебе. И работают эти холодильники не на силе мысли, а на силе денег — это такие волшебные штуки, которые…

— Я знаю, — перебил Чудовище и небрежно взмахнул рукой, — деньги — это не интересно.

Да? Ну-ну.

— … И пошёл Герасим в магазин. А дорога его лежала через лес…  Лес помнишь?

Чудовище задумался.

— П-помню…  — с запинкой сказал он и округлил глаза: — Он что, пошёл через лес один? Без охраны? Без…  свиты?

Интересные леса ты помнишь, подумала я.

— Конечно один. Откуда у Герасима свита?

— А Герасим…  он кто был?

— Он был дворник. Это тот, кто двор убирает — примерно как ты сейчас. Только за деньги. В отличие от некоторых, Герасим считал, что деньги — это интересно.

— Он что, был…  — Чудовище долго морщил лоб, я ждала. Нужное слово ускользало от Чудовища, в раздражении он начал дёргать себя за оставшийся рог (рог шатался, как молочный зуб у ребёнка) и наконец произнёс: — Простолюдин?

О как. Становится всё любопытнее. Какие мы слова знаем. Это тебе не «пыш-пыш», это социология.

— В общем, да. Можно сказать и так. Простолюдин. Он же двор подметал.

Чудовище длинным взглядом посмотрел на метлу в своей руке, размахнулся вдруг и отбросил её далеко в сторону.

Я поморгала.

— Дальше рассказывай, — как ни в чём ни бывало сказал Чудовище.

Я снова поморгала.

— А-а-а…  Ну да. Пошёл Герасим через лес. Шапку надел…  тёплую, красную…  корзину взял, да и пошёл себе. Пирожков очень захотел. И маслица.

— Странный этот Герасим. Ради пирожков и маслица отправиться на верную смерть?

— Лес был не такой опасный, а Герасим…  Герасим к тому же был могучим колдуном. Вот такой непростой парень — дворник, простолюдин и колдун всея деревни.

— Так не бывает. Или колдун — или простолюдин.

Я слегка разозлилась. Раньше лапша, которую я наловчилась вешать на уши Чудовищу, не подвергалась критическому разбору. Вспомнить хотя бы кошмарную ахинею про лосей, любителей носить обувь и мыть копыта по вечерам. И ничего, повторила «на бис» раз десять. По заявкам радиослушателей.

Мой хвост начал подёргиваться из стороны в сторону.

— А вот и бывает.

— А вот и нет.

— А вот и да.

— А вот и нет.

Я покосилась на Чудовище.

Он откинулся назад, опершись на руки, и смотрел как с севера на юг движутся распластанные по небу тучи.

На тонких губах — уже почти человеческих — змеилась ухмылка, горбоносый пятнистый профиль принадлежал кому-то другому — незнакомому и недоброму.

Похоже, впереди меня ожидают нелёгкие времена.

— Мне дальше рассказывать или как? — спросила я.

Чудовище живо повернулся, и неприятное выражение стёрлось с его лица. Я снова увидела знакомые круглые глаза.

— Ты сердишься? Но мне так кажется, я не знаю откуда. Прости меня!

Я смягчилась.

— Ладно, проехали. И вот, идёт себе Герасим, идёт, корзиной помахивает, и вдруг слышит крики о помощи. Герасим, конечно же, поспешил в ту сторону…

— Зачем?

— Как это зачем?! Он поступил, как на его месте поступил бы любой нормальный человек.

— Но это же была ловушка?

— Нет, не ловушка! Так что Герасим — молодец.

— А вдруг это была бы ловушка? — не унимался Чудовище. — Тогда он не был бы молодец.

Ладно, подумала я, сейчас я покажу тебе, кто здесь молодец и вообще царь природы.

— Значит так. У этой истории есть два конца. В одном Герасим был мудр и осмотрителен. Он услышал крики, но подумал, что это ловушка и поступил правильно — пошёл себе спокойненько дальше.

Чудовище довольно ухмыльнулся, я продолжила:

— Во втором варианте Герасим пошёл на крики, оказался на берегу реки и увидел, что пятеро магов — злой колдун и четыре ведьмы — нападают на одну кошку. Они хотели её утопить…  в проруби. Кошка отбивалась, но силы её были уже на исходе. Тебе какой конец рассказывать?

Я сидела на крыльце, щурилась вдаль и улыбалась кошачьей улыбкой.

Чудовище потерянно молчал.

Я его не торопила, я наслаждалась моментом и боролась с желанием заурчать.

Молчание длилось долго. Картина маслом называлась «Гордость и предубеждение».

Потом Чудовище спросил:

— А эта кошка была такая же умная и красивая как ты?

Ход конём. «И почему мне никто не доложил, что ты вырос?» — вспомнилось мне шварцевское, из «Золушки».

Урчание вырвалось само собой. Сказал бы кто-нибудь полгода назад, что я буду радоваться из-за того, что кто-то высоко оценил мою кошачью стать…  У меня вдруг мелькнула дикая мысль: если б мы с Чудовищем жили в обычном мире, наверное, он таскал бы меня на кошачьи выставки — в качестве участницы. Интересно, мне бы там что-нибудь присудили? У меня уши такие большие — а вдруг я породистая?

Бред. Я потрясла головой и прервала урчание.

— Ладно, хитрюга. Слушай. Герасим заступился за кошку, произошла эпическая битва. Герасим очень ловко применял заклинания…  ну и корзиной тоже ловко размахивал.

Далее я в красках обрисовала бой между пятью коварными магами и благородным спасителем кошки. На помощь Герасиму пришли бобры и лоси, на стороне злыдней выступили дятлы и необыкновенно свирепые существа — внутренние тараканы. Сражение длилось три дня и три ночи, преимущество переходило то на одну сторону, то на другую. Кошка была чёрной масти и ушастая, главный негодяй имел золотые кудри и голубые глаза, у Герасима обнаружились закрученные рога. Один рог Герасим потерял в процессе битвы, и это придало дополнительной мужественности его облику. Шрамы вообще украшают мужчину, а потеря рогов — в особенности.

Чудовище слушал меня, приоткрыв рот.

Увлёкшись, я бегала по крыльцу, падала, вскакивала, прыгала и, кажется, ходила на задних лапах. Когда Герасим наконец-таки одолел врагов, я даже почувствовала, что запыхалась.

— Когда Герасим всех победил, он запихнул злых магов в мешок — вместе с их внутренними тараканами — и закинул мешок на Луну. Помнишь, мы с тобой пятна на Луне видели? Вот. Это они натоптали. А потом он снял с себя красную шапку, положил на дно корзины — чтобы было помягче, и усадил туда спасённую кошку. Герасим назвал её Мяу-Мяу, отнёс к себе домой, и жили они долго и счастливо. Герасим очень хорошо относился к Мяу-Мяу, уважал её, баловал — кормил вкусно, гладил, играл с ней и всё такое…  Потому что мы навсегда в ответе за того, кого не дали утопить в проруби. Так родилась народная поговорка «люблю тебя, как Герасим Мяу-Мя». Всё.

Чудовище некоторое время обдумывал мою историю, потом сказал:

— Тогда мы навсегда в ответе и за тех, кого закинули на Луну.

— Хм-м…  Может быть. Это каждый решает сам для себя.

— А что было с тем, другим Герасимом?

Я зевнула.

— Ну что там с ним могло быть…  Тот Герасим, который был весь из себя правильный такой, спокойно дошёл до магазина, получил свои пирожки и маслице и так же спокойно вернулся домой.

— И всё? И никаких приключений?

— Нет, почему же, — в моём голосе появились мстительные нотки. — Придя домой, он не вымыл руки перед обедом, к тому же пожадничал и затолкал в пасть все пирожки и всё маслице, после чего трое суток провёл в одной маленькой комнатке — сам знаешь где. Вот такое у него было Большое Приключение. А мог бы обрести прекрасную Мяу-Мяу.

Чудовище некоторое время смотрел на меня, а потом с его лицом начало что-то происходить. Он начал морщиться и дёргать верхней губой, потом начал странно кашлять.

— Тебе плохо? — неуверенно спросила я, и вдруг до меня дошло — он пытался смеяться!

Это был ещё один шаг вперёд, но в воспитательных целях я сказала:

— И ничего смешного. Руки перед едой надо мыть. А теперь пойдём в дом, хочу сливок и спать.

Мы зашли внутрь, и там Чудовище, как обычно, задержался у зеркала.

Я тоже стала разглядывать своё отражение.

Никаких изменений. Мой облик оставался стопроцентно кошачьим. Уши-крылья, глаза-пуговицы, изогнутый тонкий хвост — всё было на месте. В отличие от Чудовища я не лысела и не видоизменялась.

Я вздохнула.

Чудовище тоже вздохнул.

— Я некрасивый? — спросил он вдруг.

К такому вопросу я была не готова и ответила вопросом на вопрос:

— С чего ты взял?

— Ты называешь меня чудовищем. Я знаю. — Чудовище ткнул кулаком в отражение, и зеркальная поверхность пошла волнами. — Я тебе не нравлюсь.

Слова надо было подбирать тщательнее.

— Это не так. Во-первых, ты болеешь, а болезнь никого не красит. Осталось подождать совсем немного…  скоро ты будешь выглядеть по-другому. Во-вторых…

Я замялась. Правда состояла в том, что по большому счёту мне не было никакого дела до его внешности. Он должен обрести способность ясно мыслить и вытащить меня отсюда, а мохнатый он при этом будет или рогатый — не имело значения.

— Во-вторых, ты…  — начала было я, но вдруг увидела на полу капли свежей крови. Потом капель стало больше, они образовали лужицу, которая росла на глазах.

Я вскинула голову и обнаружила, что Чудовище стоит с оторванным вторым рогом в руке, а его лицо и рубаха постепенно заливается кровью.

— Так лучше? — спросил Чудовище, бледнея, но продолжая по-дурацки скалиться. — Так я тебе больше нравлюсь?

— Зачем ты это сделал?!

— Шрамы украшают мужчину, — сообщил он мне, перед тем как завалиться в обморок прямо в коридоре.

Видимо, потеря второго рога ускорила таинственную трансформацию его организма. Чудовище сначала лежал неподвижно, не отзываясь на мои отчаянные призывы, затем его начало крючить. Он то выгибался, то сворачивался как гусеница, то разворачивался, ударяя ногами в стену или в зеркало, которое сильно прогибалось, но не билось. Всё выглядело ещё непригляднее из-за крови, натёкшей из раны, — в ней было всё, до чего дотрагивался Чудовище, не говоря о нём самом.

Я металась поодаль, потому что Чудовище мог ненароком сплющить меня в лепёшку.

Через некоторое время судороги затихли, после чего Чудовище довольно быстро пришёл в себя, я смогла подойти и осмотреть его. К моему облегчению рана кровоточила лишь чуть, что подтверждало её магическую природу, в обычной жизни Чудовище не отделался бы так легко.

— Кы-ыса…  — слабо сказал он. — Плохо…

Я чуть было не испугалась, что начался рецидив умственной отсталости, но сообразила, что этот лепет прозвучал на анималингве.

Я была очень зла.

— А так тебе и надо. Трудно было подождать, пока он сам отвалится?

— Трудно. Трудно ждать…  трудно быть некрасивым…  и глупым…

Если он собирался меня разжалобить, то ему это не удалось — от испуга вся жалость испарилась. Меня потряхивало.

— Зато сейчас такой красавец стал, — съязвила я, разглядывая его перемазанную кровью физиономию. — Вставай, пойдём мыться.

Чудовище, покряхтывая, поднялся и на свой валявшийся неподалёку рог даже не посмотрел. Первым делом он в радостном предвкушении ринулся к зеркалу.

— Ой, — сказал Чудовище. — Пойдём мыться скорее.

Недавно я произвела ревизию шкафов — заставила Чудовище открыть всё и полазала по полкам. В одном из шкафов обнаружилась одежда всё того же больничного типа, серые штаны и рубахи, сложенные аккуратной стопкой.

— Возьми чистую одежду, а старую снимешь и бросишь на кухне в углу. Завтра я научу тебя стирать.

Стиральной машины здесь не было, но в шкафчике под раковиной я обнаружила несколько засохших растрескавшихся брусков хозяйственного мыла.

— А давай грязную одежду сразу в форточку выкинем? — внёс Чудовище типично мужское рационализаторское предложение.

Я в ответ усмехнулась.

— Ничего-ничего, труд облагораживает.

У входа в кухню — облупленная заржавевшая ванна находилась там — Чудовище остановился.

— А ты разве со мной не пойдёшь?

— Нет.

— Мне без тебя страшно.

— Всё равно нет. Я буду ждать под дверью.

— Почему?

Потому что я, в конце концов, невинная девица, хотелось ответить мне, а ты уже достаточно похож на человека, чтобы смутить меня. Но сказала я другое.

— Мужчину украшают не только шрамы, но и отвага. Иди, сними одежду, оставь её на полу и хорошенько вымойся, но на голову не лей, просто аккуратно вымой лицо. Потом волосы отожми, вытрись — полотенца знаешь где, оденься и только после этого зови меня. Алгоритм действий ясен?

Чудовище подумал и с достоинством ответил:

— Алгоритм ясен.

— Тогда действуй. Если что — я рядом.

Чудовище потоптался ещё немного, покидал жалобные взгляды и отправился мыться.

Я сидела перед дверью и прислушивалась к шуму, доносившемуся с кухни. Было ощущение, что в ванну залезло стадо слонов.

Чудовище держал меня в курсе происходящего.

— Я вымыл лицо и шею! — радостно сообщал он, — но на голову я не лил!

— Молодец, так держать.

— А руки сами вымылись!

— И руки молодцы.

— С меня лезет шерсть, иди посмотри!

— Это замечательно, я потом посмотрю. И следи за водостоком, чтобы не забился.

— А сзади мыть? А то я там не вижу.

Я закатила глаза.

— Везде мыть. Сделай это не глядя, ты справишься.

Потом раздался ликующий вопль:

— Я всё! — И уточнение, потише: — И пол я тоже помыл.

— Весь?

— Почти.

— Ну вот и хорошо, теперь одевайся.

После некоторого перерыва Чудовище тревожно спросил:

— А можно я изменю алгоритм?

— Что случилось?

— Я не знаю, как это надевать.

Что бы это значило? Помолчав, я спросила:

— Это относится к штанам?

— Нет, штаны я уже надел.

— Тогда я зайду.

Я примерилась, прыгнула на ручку — и дверь отворилась.

Как я и ожидала, половина кухни была залита водой. Чудовище стоял босыми ногами в луже, голый по пояс, и прижимал к груди какую-то тряпку.

— Вот, — сказал он и протянул тряпку мне. По-моему, вместо рубашки он взял то ли наволочку, то ли что ещё, но мне тут же стало глубоко безразлично, что именно.

— Стой! — сказала я внезапно севшим голосом. — Опусти руки и стой спокойно.

Чудовище повиновался.

Я первый раз видела его без рубашки…  и с чистым, без шерсти, лицом, но не лицо приковало моё внимание.

На груди Чудовища слабо светились красные чёрточки и точки. Контуры, образованные ими, виднелись нечётко, но было заметно, что это круг и какой-то сложный узор, вписанный в него.

Не хотелось верить, но я, кажется, знала что это.

Я прыгнула на стол и пристально вгляделась.

Узор внутри круга образовался из нескольких пентаграмм, искусно переплетённых друг с другом. От родителей я знала, что красная светящаяся пентаграмма на груди — отличительная особенность обитателей Адских областей. Но не всех, а только тех, чей род с давних времён был особенно успешен в магии. Знак наследовался по крови из поколения в поколение, его обладатели фактически являлись уже не совсем людьми. Их называли демонами, и это было не совсем гиперболой.

Даже одиночная красная пентаграмма свидетельствовала о высоком уровне её владельца. И чем больше пентаграмм было вписано в круг, тем сильнее был демон.

На груди Чудовища пунктирные линии сплетались в клубок.

Настала моя очередь говорить «ой».

— Я умру? — спросил Чудовище, по-своему истолковавший моё оцепенение, отвисшую челюсть и вытаращенные глаза.

Сглотнув слюну, я задумчиво ответила:

— Ты-то вряд ли…