Глава 2

— Не ждал. Что-то случилось?

Камера была тесной и затхлой. Тонкий луч света, проникающий сквозь узкое окошко, смутно освещал мрачную обстановку. В душном воздухе запахи, смешиваясь, создавали удушливый букет. Мрачные стены коридора тихо затихали в одном из оттенков грязно-серого.

Очередное, вынужденное свидание с Георгом вызывало одно и то же ощущение — тревогу, напряжение, но в то же время и некую странную надежду, что всё это когда-нибудь будет позади.

— Не ждал? Я делала дозвон вчера, писала… Георг, ты как? Настаиваешь на продаже дома, который стоит совершенно без присмотра после смерти Даши, а сам не хочешь моего отъезда. Мне просто необходимо выехать чуть ли не немедленно, для того чтобы начать его оформление. Для нотариуса необходимо собрать нужные документы, хорошо, если у Даши с этим порядок. Мы практически пропускаем все сроки, подпиши доверенность на машину и согласие на продажу недвижимости. Хотя адвокат сказал, что для этого нужна подпись, заверенная нотариусом. Или вовсе не нужна, так как имущество будет получено в наследство. Не помню. Попробуем заверить у начальника тюрьмы все подписанные тобой документы, вернее твою подпись. Марат после аварии ещё в клинике, о выписке речь пока не идёт, он готовится к новой операции.

Я торопилась.

Ограниченное время свидания было расписано жёстко и безжалостно.

Сомкнутые брови мужа и хмурый взгляд и этот запах… От него тошнота подкатывает пока ещё маленькими волнами, которые грозят перерасти в огромные цунами. Они давит и тревожат всё сильнее не давая сосредоточится. Холодный пот пробился и выступил бисером на виске.

— Оля, ты нездорова?

Его отстранённый голос, в нём нет беспокойства, или мне так кажется, он режет не безразличием, нет. Каким-то действительно чуждым настроем и нотками недовольства;

«— … говорит же, что не ждал. Не успел…настроиться на встречу? Возможно, не успел обрадоваться…».

— Токсикоз, он продолжается не утихая. Тошнит порой безостановочно.

— Как ты собираешься садиться за руль? Путь неблизкий в посёлок. За день управишься в один конец?

— Но сейчас же доехала до тебя, хорошо, что патруль не остановил.

Мужчина, сидевший напротив, в небольшом, камерного вида помещении уже мало напоминал того Георга, что был смыслом жизни с самого первого курса института. И дело было не в его особом статусе заключённого в данный момент. Нет. Он просто был чужим, будто сбросил маску, или одел новую. Аромат Ларкиных парфюмов, по восточному тяжёлых с нотами дорого кофе не давал сосредоточиться на документах.

«— откуда он здесь? Неважно».

Пальцы, листающие и ищущие такие нужные листики, дрогнули, ошарашенный взгляд остановился.

«— отчего он так напрягся»? «Почему неважно… хорошо… всё после».

Пришло понимание, которое необходимо было скрыть, потому что становилось стыдно за мужа и Ларку, оттого что поняла и мысль, транслирующая истину, была просто отвратительной.

— Да вот же они. Подпиши и я обратно, ещё заеду в страховую.

— Оля… это без малого часов восемь в пути. Я на сестру оформил доверенность перед… своим отбытием, она разве не говорила? Она сможет с тобой поехать.

— Лара выходит на связь, но всё реже. Честно. Я говорила ещё два месяца назад, что это необходимо сделать. Сюда меня сопровождал на своей машине твой адвокат. Андрей Иванович останется, а я обратно сама. Он, кстати, и добился этой встречи для нас. Позвоню в условленное время. Не переживай на свежем воздухе мне намного легче, и жара совсем уже спала, к одиннадцати вечера буду дома. А Лара не должна со мной ехать. К чему это? Это моя ноша, моё горе.

Три стула — три сидения для заключённого и его гостя, и ещё один для присутствующего наблюдателя. Стол.

И серость стен.

Медленное поднятие глаз, обрывки каких-то фраз и настороженное дыхание. Нежелание говорить о его сестре. Необъяснимые касания, желание удержать, будто он понял, что теряет… будто она поняла, что с Ларкой у них также… по его особой просьбе… без присутствия наблюдателя.

Неоднозначное молчание — в котором скрывались невысказанные мысли, неосуществлённые желания и принимающие огромные размеры подозрения.

И волны тошноты, настигающие на самом выходе из тесного помещения и отупение оттого, что мысли преследовали, не давали покоя.

Тихие смешки в спину, они чудились или звучали на самом деле?

— Зачем мужику на волю, бабы и так наездами покоя не дают.

— Так-то жена…

— А до этого приезжала блондиночка, кем она значится?

— Сестрой.

— О как! Сестра значит, в зачётной форме у него с сестрой получается. Все они или сёстры, или жёны, а в принципе просто…

А затем обратный путь домой, долгий и изматывающий, он раскрывался передо мною всей жизнью, сложной, со своими дорогами и перекрёстками, спусками и взлётами.

А ещё полное отсутствие понимания и осознания, что когда-то очень близкие люди, увидев друг друга вот так наспех, в последний раз, не почувствовали этого.

Что-то поняли про себя, про него, и про неё, испытали возможно глубокое чувство вины, ощутили высокие ноты предательства и горечи, но не поняли самого главного…

Это прощание.

Оно у всех разное. Бывает и такое.

Узкая лента дороги по серпантину прибрежных скал. И радость от этой сложной езды; а ещё внутреннее удовлетворение разливающиеся внутри, что огромная масса внимания, была отдана без остатка на сложную трассу; его не хватило для того, чтобы отчаянно осознать всю нелепость своей жизни с этим мужчиной.

Осознавать вовсе не хотелось, но в то же время не представлялась возможность остановить рост огромного чувства, душившего изнутри.

Эта горючая смесь отторжения фальши и предательства заполоняла всё вокруг, хотелось раствориться в воздухе; всё бросить и, став огромной птицей, взмыв в облака оставить на бренной земле действительность, ставшей уже такой неважной.

Меня встретила пустая квартира. В которой будто жил только портрет, на котором невеста — юная и хрупкая… и будто бы удивительно чужая в своём подвенечном платье на этом празднике жизни, смотрит с наивностью чистой души в объектив. Она тихий и изящный фон для мужчины в строгом тёмном костюме, а, возможно, просто дорогая вещь, что поставили рядом для гармонии. Взгляд Георга не отпускает, преследуя даже за закрытой дверью ванной комнаты.

Усталость и отупение, стекающие по коже под струями душа, давая путь сознанию и рассудку, взять реванш, просачивались в слив.

«— … в квартире кто-то был в моё отсутствие»!

Эта мысль отрезвляет.

Намётанный взгляд фотографа-журналиста успел выхватить несоответствия в расстановке многих мелочей в гостиной и успешно подсовывал информацию расслабленному сознанию.

«— … они что-то искали, отчего такое чувство, как будто за мной следят в собственной квартире»?

Вытирая мокрые волосы полотенцем, не желая их сушить феном, ничем, не выдавая своего волнения, ожидала звонка от мужа. Сделав условленный дозвон, зайдя в спальню и, включив ноутбук, проверяя почту, увидела письмо с неизвестного адреса.

Это просто спам, я не готова сейчас познавать какие-либо новости. Всё после.

Не хотелось брать в руки телефон, открыв в нём электронную почту, я затем уже точно обязана буду написать Георгу адрес домика в уютном посёлке, что раскинулся в пригороде столицы Дальневосточного региона. Что-то останавливало от этого шага, потому как хотелось иметь свой, только свой уголок в этом мире, которым не хотелось делиться в угоду кому-то.

* * *

Я уезжала ненадолго, а будто навсегда. Другой краевой центр, практически семьсот километров пути. Не понимала, зачем столько вещей беру с собой; и всё же укладывала их, избегая смотреть в глаза мужчине, что следил за мной с портрета. У меня был чувство, что, будто оставляя на короткий промежуток времени своё существование здесь, в этом городе, я перелистываю страницу, а может, бы и закрываю целую главу своей жизни.

«— … что за мысли, ведь через неделю я буду однозначно дома».

Я запихнула в чемодан самые любимые платья, простые и неяркие, верные джинсы и уютные свитера, казалось, я увожу в дальнюю дорогу, потерянную и забытую всеми себя, и только при помощи привычных вещей смогу наконец-то найти пропажу.

«— … растеряла что-то очень важное где-то на перекрёстках жизненного пути, мне нужна эта поездка, я должна очнуться».

Часов десять пути с остановками, и за окном я начну видеть совершенно другой город, который покоряла когда-то студенткой. Старинные улицы, неповторимая архитектура и незнакомые лица — это всё ждало, обещая освободить от оков.

В отдельную сумку легли объективы и камера, удобный маленький штатив. Когда ещё представится такая возможность. В руке застыл объектив, из новинок, ощутила его тяжесть. Минимальное фокусное расстояние двадцать четыре миллиметра, не помню его. Купила и позабыла. Упаковка ещё новая, не вскрытая. Не сомневалась, пряча всё в сумки.

Звонок телефона заставил вздрогнуть и раздражение, которое я даже не смогла погасить сразу, резануло лезвием по сознанию.

— Добрый Лара. Я уже готова, не рвись, справлюсь. Присмотришь за квартирой, хорошо? Да. Георг подписал доверенность, я ненадолго. Что ты за ерунду говоришь, зачем мне документы с консультации и медицинский полис, я скоро вернусь. Хорошо. Я услышала. Да, буду осторожнее, да Георг переживает и мечтает о сыне. Оставь это, я, конечно же, справлюсь, на дворе двадцать первый век.

Её голос ещё долго был слышен мною, а удушливый парфюм стоял в сознании. Он преследовал меня в лифте, как будто она именно из него только что беседовала со мной. Мне казалось, что за углом мелькнули её натянутая небывалой энергией, всегда целеустремлённая фигурка, обтянутая джинсами и очень дорогим свитером, а длинный хвост наращенных волос, тронул ветер. Шикарный блонд; хотя сколько сейчас таких одинаковых хвостов в городе. Салоны-парикмахерские ваяют их на каждом углу.

Торопилась. Потому что знала, что сделаю это… Не смогу не заехать. После той аварии, которая унесла жизни моих родителей, обязательно буду на автосервисе, где проверят от и до, машину супруга; хотя верно ни к чему это. У Георга и поломки — это невозможный случай. Но лучше провести час, а то и больше в уютной атмосфере салона, чем в дороге искать непонятные забегаловки в поисках хорошего мастера. Итак, путешествие на столь дальнее расстояние требовало гарантии безопасности, и я точно не могла пренебречь этим.

* * *

Ожидание перед тоннелем, ведущим на мост, что величественно перекинулся через бухту Золотой Рог, бесконечно длинный хвост машин. Удивительно, куда все едут?

Нагруженные суетой и спешкой, они медленно, но решительно двигаются вперёд, стараясь пробиться сквозь этот лабиринт из железа. Каждый водитель, каждый пассажир ощущает на себе дух этой борьбы; настойчивость горожан, которые отказываются смириться с этим хаосом, внушала уважение.

А после, меняя кадры этого дня в сознании, с удивлением слушала новости о том, что машина сможет покинуть салон только завтра утром. Пожилой мастер с укором сообщал мне что-то про тормозные колодки и ещё множественные пограничные состояния каких-то там узлов, а о качестве масла вообще прочёл целую лекцию.

— Вы сможете, если неудобно возвращаться домой в час пик, снять номер в гостинице на сутки и провести вечер на берегу моря, у нас прекрасные виды по вечерам. Близлежащая бухта славится своими закатами, а кафе, свежей только утром пойманной и охлаждённой рыбой. На такой машине ехать нельзя не то, что в Хабаровск, но даже и просто за хлебом в соседний магазин.

— Действительно, я бы не хотела провести несколько часов в пробке, я еле успела в назначенное время к вам. Вы уверены в поломках? Этого просто не может быть.

Слова заученно слетали с губ, мозг же в удивлении замерев, складывал всю эту историю в какие-то невозможные пазлы. В квартиру обратно не хотелось.

— Вы можете вызвать мастера вашего мужа, я не против, но, если честно я бы никогда не позволил своей дочери управлять этим авто. Это просто опасно.

— Спасибо. Я прислушаюсь к вашим советам. Мне нужно подумать.

Не понимала, и всё же осознавала ситуацию, но чувствовала себя ведомой; даже когда, поселившись в гостинице, собравшись на вечернюю съёмку, взяла в руки новый объектив.

Ведомой кем-то, невидимым сценаристом, и оператором, которые ещё когда-то давно навязав свою волю, продолжали её диктовать.

«— … как я могла упустить из вида это чудо, широкий угол кадра, это то, что мне сейчас нужно, помню хорошие характеристики этого объектива, да верно и был у меня такой, только старенький, я его ещё в ремонт возила и просила мужа забрать от туда».

Уверенная, что Георг, видя мои мучения со старой аппаратурой, приобрёл новый объектив в подарок и не успел об этом поведать, вскрыла коробку. Пытаясь открыть заглушку с целью насладиться видом новеньких линз, я с трепетом вдруг осознала, что не могу этого сделать.

Обида хлынула после понимания, что это обманка.

«— … не объектив, тогда что же»?

Скручивая имитацию бленды и видя, что с ней проворачивается и крышка, я уже понимала, что не увижу никаких линз.

«— термос какой-то что ли, как идеально смотрится, не отличишь, но почему такой тяжёлый»?

От самой себя меня спасали зашторенные портьеры гостиничного уютного номера; полумрак и уверенность в плотно закрытых на внутренний замок, дубовых дверях когда-то социалистического дома отдыха «Жемчужина».

Шестой этаж номера без балкона, открывал прекрасный вид из окна на берег моря. Но мой взгляд был прикован к тому, что я выложила из имитации объектива на прикроватную тумбочку. Массу пакетиков с очень крупными прозрачными стразами и старинными монетами разного достоинства, а ещё кулон… Я не скажу, что это была подвеска, крупный кулон старинной работы с рубинами лежал у меня на руке. Решив, что это герб какого-то старинного рода всматривалась в удивительную чистоту каменьев.

«— … это же какая цепь должна быть, что выдержит сие»?

Сердце отбивало ритм в ушах, подсказывая, что простые стекляшки так не хранят, да и стразы Сваровского моему мужу ни к чему. А золотые монеты с профилем Наполеона — они что ли, так, просто в приложение легли?

Но больше всего не давало покоя украшение, хотелось спрятать его на груди, нанизав, возможно, крупное ушко на простой шнурок.

Рукой коснулась серёг; тихий голос мужа преследовал знакомыми интонациями и не давал прийти в себя.

«— Оленька, отчего ты мой подарок носить не желаешь»?

Страшная догадка, она осторожной поступью приблизилась и закрыла холодными руками глаза, она шептала забавляясь.

«— … догадалась? Оленька… Забавно… а что раньше мешало сделать это? Ларка, она ведь знает про эти вещи, и ключами пользовалась в твоё отсутствие, искала… И ещё раз воспользуется, проникая в квартиру…; дурочка, совсем ослепла, доверяя тому, кто пьёт водицу из копытца…».

Комок дурноты подкатил к горлу, и рука неосознанно легла на слегка наметившийся живот.

«— Бежать, продать дом Даши и скрыться от всего этого, а когда Георг освободится, он найдёт меня и ребёнка, и всё будет как прежде».

«— Не будет».

Она смеялась в сознании дурным смехом и называла опять дурочкой, наивной простушкой у которой под носом муж жил совсем другой жизнью, прикрываясь влюблённой и такой образованной и увлечённой женой как щитом, выставляя её перед гостями, показывая работы для выставки.

Забыла про вечернюю прогулку, ожидая окончания ночи, прокручивала многие моменты своей жизни и оценивала их по-новому; поездки мужа, и его командировки. Искала на карте в телефоне места, где могла бы найти приют для отдыха в дальней дороге.