Глава 4

Записи о платежах и налогах, домовая книга, непонятные схемы и чертежи, лежавшие на столе в комнате, которая была когда-то моей спальней, некоторые личные вещи и справка о смерти самого родного человека на земле.

Винила себя за то, что, увязнув в сладкой жизни постепенно теряла связь с, возможно, единственно близкой душой на земле. Ощущала, как прошлое теряло свою отдалённость, смешивалось с настоящим, размывая штрихи тех дней, когда счастье казалось таким настоящим.

«— … как я могла до такой степени отдалиться, проживать дни своей жизни, интересуясь только тем, что окружало меня в ближайшем расположении»?

Сочувствующий взгляд соседки и тихий рассказ о том, как не довезли до больницы Дашу. А ведь она была старше меня всего на восемь лет.

— Оленька, эта история с твоим мужем, она была последней каплей для Дарьи Алексеевны. Он стал осужденным, людская молва не замолкала, посёлок небольшой. Все её переживания за тебя вылились в тяжёлый сердечный приступ.

— Как случилось, что тело увезли на кремацию, тёть Галя? Даша, она бы не согласилась на это никогда.

Пожилая женщина, разводя руками, твердила что-то про эпидемию, корона вируса и краевую клинику. Все её слова, не задерживаясь в сознании, отлетали совершенно незначимым мусором будто от однородно заряженного информационного поля. Пытаясь поймать их, понимала лишь одно:

«— … ничего уже не исправить, где же ты была всё это время, племянница, ставшая младшей любимой сестрёнкой»?

Время превращалось в воронку, затягивающую всё глубже и глубже в мир пустоты и одиночества. Калейдоскоп мыслей и эмоций растерялся, будто утопая в бездне действительности. Что мне осталось в итоге? Материальные блага и внешний успех, которые, как выяснилось, были лишь иллюзией счастья и которые вовсе не мои.

Пряча глаза, стараясь держать нить беседы со взволнованной соседкой, спешила остаться наедине с самой собой.

— Оля, в холодильнике всё равно ничего нет. Выбрала я всё, чтобы не пропало. Пошли к нам. Мы с Фёдором как раз вареники готовили, осталось только лучок обжарить. Пошли. Негоже одной в хате оставаться.

* * *

Единственный нотариус в посёлке, который стоял когда-то на отдалении, а сейчас просто старательно вливался в тихую зону новых микрорайонов большого и чуждого уже мегаполиса, смотрела с осуждением. Процедура вступления в права наследования была проста.

Документы нашлись сразу в доме, будто Даша готовилась к своему отбытию в мир иной.

— Ольга Андреевна, вы надолго у нас? Вам нужно будет задержаться в посёлке, документы будут готовы не сразу. Секретарь заболела, и я сегодня работаю в единственном числе. А ещё хотела посоветовать: не торопитесь с продажей дома, выждите три года.

— Три года? У меня просто нет этого времени.

— Конечно. Я всё понимаю, но вы задумывались о том, что вам придётся заплатить налог с полученного дохода? Мы с Дашей, покойницей дружбу водили. Я не чужой вам человек. Знаю вас с детства, конечно, вы не помните этого. Но тем не менее должны понимать, что именно это имущество, полученное в наследство у вас, никто не сможет забрать в счёт, допустим неуплаченного долга по большому кредиту, в том случае, если у вас больше нет ничего, конечно. Ведь прописка у вас сохранилась именно в доме, где вы провели своё детство, после гибели ваших родителей. А имущество вашего мужа, оно и так по закону в равных долях с ним, ваше. К чему спешить?

Слушала умудрённую опытом женщину и недоумённо осознавала, что, выйдя замуж, отстранилась от обычной жизни. Ощущала, что пробуждаюсь лишь сейчас, а всё предыдущее время провела в неведении.

Даже там, в камере свиданий, на зоне, понимая всё про супруга и его сводную сестру, в присутствии Георга чувствовала себя по привычке защищённой, как будто находилась в коконе безмятежного сна.

«— … может, и прав Павлов был? Вот оно — приручили, накормили, полюбили… чуть-чуть. И рефлекс готов».

Понимала, мой творческий взгляд на мир стал главной причиной отстранения от реальности. А ещё властный и весьма категоричный в своих высказываниях муж, и моё вечное желание избегать конфликтов. В этой иллюзорной обители забыв о жизни, что била ключом на улицах интересного города, в котором мы проживали, потеряла способность сражаться за себя, реагировать на удары судьбы. Затерялась в мире своего воображения, ушла так далеко, будто утратила нечто важное.

Всё решал муж, я жила своими работами и идеями, забывая подчас, как ходить по магазинам.

«— я растворилась в нём и в себе, пока не увидела содержимое объектива. Нет, пока не почувствовала от супруга тот парфюм, что мы с Ларкой выбирали вместе, ей на день рождения».

— А если со мной что-то случится, Надежда Ивановна?

Голос дрогнул, а сознание вдруг поняло, что это не бред и не кадры чужой жизни. Реальность, которая ускоренно тянется шлейфом за мной, догоняя и дыша вслед.

— Единственные ваши наследники — супруг, Ольга Андреевна и не рождённый ещё ребёнок. Ведь я правильно понимаю ваше положение?

Кивнув утвердительно сглотнула горечь мысли, что наше небогатое имущество с покойной Дашей достанется, тому, кто не в силах его оценить по достоинству. Это была просто мгновенная мысль, ухватить которую мне удалось после прочтения СМС от мужа на простейшей модели телефона, что был когда-то в пользовании у покойницы.

«— … за беспредел ответишь с**а, верни, что взяла».

И ещё что-то, что запрыгало перед глазами непослушными строчками.

Страх. Ладони покрылись холодной испариной. На момент мне показалось, что дверь нотариальной конторы сейчас откроется и Георг будет стоять в дверном проёме, испепеляя меня взором. Пожалев на момент о своих смелых поступках, что я накануне сегодняшнего дня совершала словно во сне, понимала, что мне нельзя обратно в дом, в котором прошло всё моё детство. Сознание искало решение, которое выливалось только в одну истину:

«Бежать».

— С сегодняшнего дня, вступив в права наследования, я хозяйка дома, правильно?

Голос становился хриплым от жуткого волнения.

— Так и есть, Ольга Андреевна. Строгий взгляд нотариуса не отпускал.

— Как сложилась судьба у Алины Ильюшенко, муж которой не вернулся живым из Сирии?

— Снимает квартиру, растит ребёночка, она стойкая, всё вынесла, работает няней в детском саду, получает пенсию по потере кормильца. Все то вы на глазах у нас выросли, юные, красивые, а судьба у вас по-разному сложилась. Жизнь, она порой не только праздник, да вечер выпускной.

— Да. Я всё понимаю, понимаю… Хочу дарственную на неё оформить. Дом передать ей с ребёнком в равных долях.

Аромат парфюма накрыл сознание.

«— … они близко».

Рука, проведя неосознанно по лбу, смахнула капельки пота. Голос прерывался, когда просила оформить всё быстрее.

Следила непонимающими глазами жертвы, которую загоняют в угол за действиями женщины, которую действительно помню с раннего детства. Закрывая роль ставни на окнах, гася свет и вывешивая табличку за дверями с надписью «закрыто», она проворачивала ключи в замках тяжёлой металлической входной двери.

— Уж не скрываешься ли ты девонька?

— Можно и, так сказать, Надежда Ивановна.

— Вот оно как значит, задавать вопросы не буду. Пошли. Отключи телефон.

Выйдя из кабинета через внутреннюю дверь, мы миновали несколько коридоров. Тайная комната нотариуса, она хранит многое в своих сейфах за толстыми решётками на окнах под потолком. Я осматривала помещение, а по сути просто тёмный бункер в подвальном помещении, с решётками даже на стенах.

— Здесь раньше бомбоубежище было, сеть не ловит. Даша говорила о такой возможной ситуации в твоей жизни. Возьми, это она оставила именно на такой случай.

В моих руках оказался плотный конверт.

— Я не знаю подробностей и не хочу их знать, если честно. Но сейчас мне нужно в город, могу подбросить. Выйду на время, подготовлю документы. Закройся на эти засовы и не выходи, пока я тебе не разрешу.

Всё остальное было будто во сне. Мои подписи на дарственной для бедной Алинки, судьба которой когда-то потрясла меня, и перемещение в микроавтобус, ожидание в тёмном салоне с тонированными окнами. Как ловко всё было устроено: специальный выход из конторы и внутренний дворик с высоким забором. В руке сжимала ключ и письмо от Даши.

«— Затеряйся в толпе на улице, где тебе нравилось играть в парке возле детского сада, зайди в дом, ты ещё говорила, что здесь живёт волшебный щелкунчик, квартира в тупике коридора на втором этаже».

Женщина, ведущая машину, не задавала вопросов, она вообще молчала, как только мы выехали на трассу, включился какой-то аппарат, его тихий звук мешал сосредоточиться.

— Как похоронили Дашу?

— Я была у стены скорби на центральном кладбище, её прах замурован, как и многие другие. Если соберёшься навестить её, сообщишь, я провожу.

— Вы были на прощании?

— Нет. Говорят, подруга с города всё оформила, знаю только, что она врач из частной клиники. Даша, наблюдалась у неё с сердцем, а вот соседка ваша Галина Ильинична она уезжала на похороны.

На этом наш разговор прервался. Шум трассы и тихая музыка в салоне. Надежда Ивановна не спрашивала, куда я теперь, и какие у меня планы, она просто ехала, будто выполняя чьё-то поручение.

Полненькая, невысокая блондинка со строгой причёской, одетая в непонятный фасон пиджака и ловкие брючки, таких миллионы вокруг. Единственный вопрос, который прозвучал с её стороны, о районе города где лучше высадить меня, а то ей ещё мусор вывезти нужно и заняться покупкой нового принтера.

* * *

Притиравшись долго, практически вплотную к такому же белому микроавтобусу на стихийной парковке возле нужного мне дома, выйдя покурить, она после отправилась в ближайший магазин оргтехники, шепнув мне, что я могу сдвинуть боковую дверь и выскользнуть позже из машины.

— Советую телефон не включать, выброси его и новый номер, пока не регистрируй на себя.

Произнесла она, взяв в руки свой гаджет и делая вид, что отвечает на звонок. Она не обернулась более, вычёркивая меня из своей жизни, как, возможно, многих других, кому решилась вот также помочь.

Я же не желая ждать большего времени, практически следом за ней, покинула машину. Слыша вслед звуки сигнального устройства микроавтобуса, блокирующего двери и стук собственного сердца, надев очки и запахнув передние половинки бесформенной кофты, что обтянула выпирающий живот, делая вид, что являюсь хозяйкой совершенно другой машины, свернув в подворотню, направилась к дому. Эти несколько шагов в чужом маленьком дворике, до деревянной двери старого строения были для меня будто последними в этой жизни.

Когда я услышала первый стук, закрывающийся двери автомобиля в своём сознании? Наверное, когда ступила на деревянный пол узкого и тёмного коридора дома, что готовили под снос.

Повернулась в сторону закрывающейся за мной двери, которая будто отрезала остриём клинка всю жизнь, что была до этого момента, оставляя её там в другой действительности. Внушительный крюк, который нужно было набросить на вбитый и согнутый гвоздь в стене, отчего-то немного успокоил нервы.

Не сомневаясь уже более, слыша перестук тысячи закрывающихся дверей машин, одновременно донёсшихся будто в ночном сне; понимала, что возврата к прошлому нет. Я его перечеркнула своими действиями в последние дни.

Жалость к себе и к безмятежности прошлого скользнула в сознании.

«— … как легко всё сломать и разрушить, уничтожить иллюзию счастья всегда просто, а что дальше»?

Стук, непреклонный и напористый, он словно никогда не должен был утихнуть.

«— … они близко, свора…».

Осторожно поднималась по лестнице, деревянные ступени которой были немного разными по размеру и по высоте, потёртые и давно уже не знавшие краски, они удивительным образом хорошо сохранились. Поняв это, взметнулась неуловимой тенью выше. Бежала по коридору второго этажа, слыша вслед голоса. Они торопили. А один очень настойчиво звал, заставляя вернуть то, что несла на себе. Обзывая и проклиная последними словами.

Ключ в дрожащей, непослушной руке был словно заговорённым, он не хотел проворачиваться, заедая непонятным образом в той части замка, куда проникла древесина.

— Да что же это.

Мне показалось, или входную дверь попытались открыть? Верно это всё от страха. Потные ладони и желание закричать от бессилия. Крючок, а вернее, крюк, он был таким надёжным.

«— … не посмеют при свете дня, а что потом»?

«— … не знаю, не знаю…».

Долгожданный проворит ключа и, приоткрывая дверь, я натыкаюсь взглядом на старое трюмо в узком коридоре с низенькой тумбочкой; лак красного дерева, обшарпанный и сломанные ручки на провисших дверях. Пыльное зеркало с разводами сажи отразило дикие глаза и уставшее, взволнованное лицо худенькой брюнетки, за спиной которой виднелся длинный, тёмный коридор и открытая входная дверь в квартиру.