Глава 57

Марина

Мы с Кристиной как раз собирали вещи. Утро августа выдалось солнечным, лёгкий ветер колыхал занавески на кухне, где уже остывал чай. Вдруг захотелось поехать к моим родителям на пару дней — выдохнуть, сменить обстановку. Амир согласился остаться с Русланом, и я впервые за долгое время почувствовала лёгкость.

— Возьми тёплый свитер, — сказала Кристина, заглядывая в сумку. — Вечерами уже холодно.

Я кивнула и пошла в спальню. Как только открыла шкаф, зазвонил телефон. На экране — Саша.

— Алло?

— Марина… — голос был тихим, едва слышным. — Её не стало.

Я замерла, сжимая телефон обеими руками.

— Сегодня ночью, — продолжил он. — Врачи сделали всё, что могли. Но опухоль росла слишком быстро. Последнее время она практически не приходила в сознание.

— Я поняла, — прошептала я. — Где Ваня? Помощь нужна?

— С ним всё хорошо. Сейчас он у моих родителей. Мы не стали ему ничего объяснять. Сказали, что мама улетела на небо. Галина Петровна с мужем занимаются похоронными делами. Я сам… Пока не очень в себе. Прости. Похороны послезавтра.

В голове пронеслось всё: Оля, её сдержанные улыбки, тень в глазах и последнее признание, которое перевернуло всё. Ваня. Её сын. Сын Саши.

— Мы приедем, — тихо сказала я. — Сегодня как раз собрались к родителям.

Кристина, стоя на пороге комнаты, зажала рот рукой, по её щекам текли слёзы. Она всё поняла по моим отрывистым фразам.

Я опустилась на край кровати, словно мои ноги вдруг перестали меня держать. Телефон выскользнул из пальцев и мягко упал на пол.

— Она умерла… — тихо произнесла я, почти шёпотом.

Кристина подошла ближе, села рядом и обняла меня за плечи. Мы сидели молча. Солнце всё так же струилось сквозь занавески, чай на кухне остывал, а мир, казалось, на несколько мгновений замер, как будто тоже скорбел.

— Как Ваня? — спросила Кристина после долгой паузы.

— У родителей Саши, — ответила я. — Саша сказал, с ним всё в порядке, мальчик ничего не понял. Он ведь ещё совсем маленький…

Кристина кивнула. В её глазах было всё: и боль, и жалость, и злость на несправедливость. Она провела ладонью по моим волосам, словно хотела сказать: «Мы справимся».

Собрались быстро. Мужчины сидели молча, растерянно наблюдая за нашими передвижениями. Сумка уже была почти собрана. Я положила в неё чёрное платье — единственное подходящее. Кристина тоже переоделась. Руслан выгнал автомобиль за ворота и открыл перед нами двери. Амир помог сесть, молча сжал мою руку и пошёл вглубь сада. В машине мы почти не говорили. Дорога тянулась серой лентой, а за окном начинали желтеть листья на деревьях, как будто всё вокруг готовилось к прощанию.

По прибытии Кристина немного посидела с нами и, собравшись, вызвала такси. Настроение у всех было удручённое. Подруга уехала ночевать к матери, пообещав, что завтра приедет, и уже в день похорон мы отправимся туда вместе.

Прощание проходило в маленькой церкви на окраине города. Было на удивление тихо, даже птицы не пели. Людей собралось немного. Оля никогда не была слишком открытым человеком. Но те, кто пришли, были настоящими. Настоящая боль, настоящие слёзы.

Я увидела Сашу сразу. Он стоял в стороне, одетый в чёрное, осунувшийся и потерянный. Его плечи будто обрушились под невидимым грузом. Галина Петровна стояла у гроба дочери с каменным лицом. Ни слезинки. Только руки судорожно теребили уголок чёрного платка. Иван Сергеевич стоял рядом с ней, опершись на трость, будто с тех пор, как не стало Оли, он осел и постарел на десяток лет.

Они держались как могли, но лица у всех были потускневшими, застывшими от боли. Ребёнка на похоронах не было. По решению семьи Ваню оставили дома с родителями Саши. Слишком маленький, слишком непонимающий. И слишком хрупкий для такого печального события.

Оля лежала умиротворённо, как будто просто спала. Цветы, строгое чёрное платье, закрытые глаза и та самая тень на лице, которую невозможно было не узнать. Как будто она всё это знала заранее. Как будто готовилась.

— Прости, — прошептала я, подойдя ближе, — за всё. Я тоже простила.

Кристина стояла чуть позади, крепко сжав в руках букет белых лилий. Саша рядом с ней. Лицо его было мраморно-бледным, губы сжаты в тонкую линию.

Когда гроб опускали в землю, я услышала всхлип. Галина Петровна, прижав платок к губам, отвернулась. Наконец она дала волю своему горю.

После всё было как в тумане: отпевание, короткие слова священника, щелчки лопат по гравию. Люди расходились по двое, по трое, кто-то говорил, что позвонит позже. Саша шёл в одиночестве впереди нас.

— Как ты думаешь, она обрела покой? — спросила Кристина, когда мы возвращались к кладбищенским воротам.

Я кивнула.

— По крайней мере, у неё больше ничего не болит.

Мы шли молча вдоль чёрной металлической ограды, не торопясь, каждый в своих мыслях. Над кладбищем висела вязкая, тягучая тишина, прерываемая только шорохом шагов по гравию да тихим поскрипыванием калитки, которую придержал Саша, пропуская нас вперёд.

— Отвезти вас? — спросил Саша негромко, когда я поравнялась с ним.

Я посмотрела ему в глаза.

— Если несложно.

Кристина лишь слабо улыбнулась и сжала мою руку.

Машина была припаркована в тени старого вяза, почти у самого края дороги. Мы сели в салон, и только когда он завёл двигатель, я поняла, насколько сильно замёрзла. Не от погоды, а от всего, что осталось позади.

Мы ехали в тишине, и за всю дорогу до дома моих родителей никто не произнёс ни слова. Лишь радио тихо играло в фоновом режиме. Шорох шин по асфальту и редкие сигналы за окнами напоминали, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Когда мы подъехали к калитке, машина остановилась. Я уже потянулась к дверце, но Саша вдруг взволнованно произнёс:

— Марина, подожди. Можно… остаться на минуту?

Я посмотрела на него. В голосе усталость, в глазах тревожное ожидание. Кристина легко коснулась плеча:

— Пойду я. Вам нужно поговорить. — Она вышла, закрыв за собой дверь, и скрылась за калиткой. Я осталась в машине.

Саша не спешил заглушать мотор. Он сидел, уставившись вперёд, словно собирался с мыслями. Наконец медленно повернулся ко мне.

— Спасибо, что приехала, — тихо сказал он. — Я знаю, как тебе это далось.

— Мы ведь с ней были близки… когда-то. — Я пожала плечами. — И несмотря ни на что… всё равно. Это часть меня.

Он кивнул, будто соглашаясь.

— Марина… — Он вздохнул. — Я хотел бы обсудить с тобой всё. До конца. Без недомолвок.

Я повернулась к нему. Ждала. В салоне повисла тишина. Я повернулась к нему лицом.

— Говори.

Саша провёл рукой по лицу, как будто стирал с себя что-то липкое, тяжёлое.

— Я давно хотел поговорить с тобой честно. Мы столько тянули, надеялись, что всё как-то само… пройдёт. Но не прошло. — Он сделал небольшую паузу и продолжил:

— Кристина мне всё рассказала. О твоих снах и других вещах. Для меня это не то чтобы удивительно, но просто непонятно. Ты же знаешь, я человек рациональный и далёкий от подобных вещей. Единственное объяснение всему, что произошло, — это какая-то химия и гормоны. Ну да ладно. Надо как-то жить дальше.

Я кивнула.

— Да. Мы с тобой ушли в свои жизни, и между нами ничего не осталось. Только Настя. И прошлое.

— Я не держу зла, — произнёс он. — Ни за твои решения, ни за то, как всё обернулось. Жизнь сложная. И да, я виноват. Но я хочу, чтобы дальше всё было честно. По-взрослому. Без скандалов и грязи. Ради Насти. И ради нас самих.

Я прижала пальцы к вискам, пытаясь удержать на месте обрушивающиеся мысли.

— Я понимаю, — тихо вздохнула я. — Саша, мы с тобой прошли много. И у нас есть дочь… Ради неё мы должны остаться в мире. Я не хочу суда, не хочу делёжки. Давай просто оформим всё мирно. Настасья уже взрослая. Живёт своей жизнью. Но ты прав. Мы должны остаться теми, кому она может позвонить в любой момент без страха, что её родители друг с другом не разговаривают.

Он кивнул.

— Квартиру оставляю вам с Настей. Сам буду жить на даче, машину тоже хочу оставить себе, не вижу смысла её продавать. Разделим счёт честно. Если хочешь, подключим юриста, чтобы всё было чисто и спокойно.

— Не нужно юриста, — тихо сказала я. — Мы ведь взрослые люди, правда?

Он улыбнулся слабо, впервые за день.

— Правда.

В его взгляде сквозила благодарность и, кажется, облегчение.

— Я хочу быть рядом с Ваней. Но не навязываться. Он ещё ребёнок, и ему нужно время.

— Будь с ним, — сказала я. — Он потерял мать. А ты — единственный, кто у него остался по-настоящему. Бабушки с дедушками, это, конечно, хорошо, но ничто не заменит ему отцовское плечо.

Мы замолчали. Только мотор тихо урчал, и сквозь приоткрытое окно проникал прохладный вечерний воздух.

— Спасибо, что не кричишь, — сказал он наконец. — Что не мстишь.

Я усмехнулась, но в моих глазах стояли слёзы.

— Мы уже слишком взрослые для мести. И слишком устали, чтобы кричать.

Он кивнул, протянул руку и осторожно сжал мою ладонь. Мы ещё немного посидели в тишине, глядя вперёд, туда, где в окне горел свет моего родного дома. Казалось, внутри уже накрыт стол и нас ждут. Ждут в молчании, с тревогой, с пониманием.

— Ну что ж, — сказала я наконец. — Спасибо, что подвёз.

— Спасибо, что осталась поговорить, — ответил он.

Я открыла дверцу, но, прежде чем выйти, коротко взглянула ему в глаза.

— Будь счастлив, Саша. По-настоящему. И… береги себя.

Он кивнул.

— И ты, Марина. Надеюсь, теперь ты будешь счастлива.

Дверь захлопнулась, и я пошла к дому, чувствуя, как внутри отпускается что-то, что давно держало на привязи. Сегодня был прощальный день. И с Ольгой, и с прошлым.

Я прислушалась к тишине, окружавшей меня. И впервые за долгое время я ощутила, как свободно дышу.