Глава 11

Темный лес встретил хмарью дождливой и холодом. Не отозвался защитой, не зауютил для путников троп своих, будто гнал от себя. Елена шла торопко, старалась не отстать ни от коня, которого вел Власий, чтобы дать тому роздых, ни от самого боярича. Радовалась, что идут по кромке лесной, не по бурелому лезут, тогда б еще труднее. С непривычки оскальзывалась на мокрой глине, гнулась под тяжестью мятеля, что принял на себя дождь и защищал теперь боярышню крепостью своей.

Усталость навалилась тяжко на плечи, клонило в сон, но Еленка упрямилась и шагала, шагала, шагала. Мысли вязкие донимали. Не могла и не хотела уразуметь, отчего боярский сын таким гадостным оказался. Не понимала, как можно бросить людей своих, как оставить беззащитных, как не помочь?

А меж тем и иные мысли липли. Знала же, что Власу туго приходится сей миг. Едва ли не тяжелее, чем ей самой. А он ничего – идет себе, да идет. Молчит, не ворчит.

Помаялась Еленка тишиной, а потом не вынесла:

– Влас, сел бы ты на конь. Свалишься, – ведь не то хотела говорить-то, а вон поди ж ты…

– Надо же, голос подала. Я думал, ты спишь на ходу, – зловредный жених отозвался на удивление бодро. – Не твоя печаль, о себе горюй.

– Погорюю, не тревожься. Больше-то некому, – рассердилась, а с того и пошла быстрее, будто сил прибавилось.

– Себя в том вини, упрямая, – Власов голос зазвенел потаенной улыбкой. – Всех от себя отворотила, одна осталась, воительница. Что, заскучал язык твой? Ругани просит?

– У тебя допросишься, – ворчала. – Ты говорить-то не умеешь, все с кулаками лезешь.

– О, как, – Влас перебрался ближе к Еленке. – А и молодец, Елена Ефимовна. Сама себе придумала и теперь трещишь, языком звенишь. Обскажи мне, это когда это я тебя обидел?

– Когда?! – Еленка аж подпрыгнула. – Да вот в Шалках! Душить принялся!

– Ой, ли? – Влас фыркнул не хуже коня своего упрямого. – И как? Сильно придушил?

Елена уж хотела ответ дать супостату, да рот закрыла. Сказать-то нечего.

– Ты ухватись за гриву-то, Еленка, – голос Власа потеплел. – Скользко. По такой темени и упасть недолго. Мятель сухой?

– Сухой, – прошептала едва слышно, а все потому, что изумилась.

Ведь ругала его, корила, а он об ней думает. Чудной жених-то попался, чудной.

– Ты скрепись, еще немного осталось. Дойдем до поворота к Любимову, и там уж ночь досидим. Елена, костра развести не придется, – утешал.

– Почему? Мы ж в лесу и далеко от Шалок. Чай тут ворога нет. Или как? – испугалась, но виду не подала.

– Нет. Не тревожься, – сказал и отвернулся.

Елена сей миг и поняла – врёт. Но смолчала, удивляясь самой себе.

– Власий, а как коня-то твоего зовут? Я его сивкой… – говорила глупое, но слушать тишину не желала.

– Чубарый*. Сколь лет со мной, все верой и правдой. Да, Чубка? – потрепал уставшего коня по мокрой гривке. – Однова вытянул меня из реки. Дно вязкое, глинистое, а я в доспехе да и подраненный, вылезти не могу. Так Чубарый не забоялся и сполз ко мне по бережку. Я его за повод ухватил, а он и вытянул. Потом лесом к подворью привез. Я-то помню мало, повис на нем тряпицей.

Еленка насупилась, а все через то, что пожалела окаянного. Сама себе дивилась.

– Я бы тебя не унесла, коли не Чубка.

Влас помолчал минуту малую, но ответил:

– Еленка, почти пришли. Свезло нам. Дождь дождем, а небо светлое. Заплутали бы, не инако. Сейчас схрон найдем. Придется тебе подсобить маленько. Бронь на меня вздеть. Сдюжишь? – обернулся на нее и смотрел, взглядом жёг.

Боярышня встала, как вкопанная.

– Влас, зачем брони-то? Ты чего? Кому тут наскакивать? Говори нето!

– А чтобы коню было легче, глупая. Не он понесет, а я на себе. Устал он, оголодал. Одной травой сыт не будешь. Овса бы ему. Падёт, так совсем худо.

И наново Еленка не поверила.

– Врешь, как есть врешь!

– И откуда силы берешь орать? Все неймется тебе, – рыкнул и поворотил в лес поглубже.

Прошли недолго и набрели на поваленную сосенку. Над ней елка ветки развесила, какое-никакое укрытие от дождя докучливого. Чубку пристроили, взялись вздевать бронь на Власа – маялись долго, но сдюжили.

Потом уж расселись на бревне, и Елена принялась рыться в суме: достала снеди, разложила тряпицу у себя на коленях и хлеба разломила. Влас взял кус и стал жевать, да так муторно, устало.

– Сейчас попить дам, сейчас, – засуетилась, полезла за баклажкой.

– Сядь. Сядь и ешь. Сил набирайся.

Она и не перечила. Пожевали, запили разведенной медовухой, да так и сидели нахохлившись. Еленку качало, в сон клонило. Она и не поняла, как оказалась под боком у Власа. Тот прикрыл ее своим мятелем, прижал к себе и положил голову ей на макушку.

– Грейся, сварливая. Прикорни.

Голос его уже плохо слышался Еленке: как в тумане, как издалека. Уснула, да покойно так, словно под рукой батюшки когда-то.

Вот проснулась тревожно…

– Елена, очнись. Еленка, – Влас легонько потрясывал за плечо. – Вставай. Сей миг вставай. Садись на Чубарого и езжай, не оглядывайся.

Голос строгий, в глазах тревога плещется. Утро хмурое, безветренное и холодное добавило страху.

– Что? Куда? Влас, а ты? – вскочила, заметалась. – Не поеду без тебя! Ты чего удумал?

Сказала, и услыхала речь чужую! Догнали? Сыскали?

– Быстро, Елена, на конь! – подпихнул рукой здоровой к сивке.

– Влас!

А он и слушать не стал: закинул боярышню в седло и стукнул коня по спине. Тот и понес через дерева к просвету. Шёл ходко, а вот Еленка тому не радовалась. Извертелась вся, измучилась, а потом взяла и поворотила обратно.

Как сталь о сталь бьется, услыхала раньше, чем увидала. На полянке Влас сошелся с двумя конными. Как жив был до сих пор, Еленка и не разумела. Вертелся ужом, махал мечом, но видно было, что трудно приходится парню.

За кустом хоронился лучник вражий, но стоял смирно, ждал, когда добьют.

– Господи, господи, не оставь, – шептала заполошно, с коня слезала и тянулась к луку тугому. А как вытянула его, так и стрелку накинула и не иначе как с испугу послала ее сильно и метко.

Стрела угодила в шею коня вражьего. Да так увязла, что конь забулькал и стал заваливаться на бок, за собой и седока потянул. Упали оба! Еленка только и услышала хруст костей и последнее жалостливое ржание убитой животины.

Влас изловчился и мечом прошелся по ноге другого ратного, а тот и сверзился, о землю стукнулся. Еленка зажмурилась, не хотела видеть, как боярич ворогов добивает.

– Елена! Назад! – кричал Влас громко, бежал быстро к боярышне. – Назад!

Она, растерянная, напуганная и не разумела, что делать надобно. А уж потом и поняла – лучник-то еще живой.

Влас кинулся к ней и собой заслонил. Еленка увидала только, что стрела прошла совсем близко к Власовой шее, чиркнула и оставила кровавую отметину. Вскрикнула, да и не поняла, как лук ее оказался в крепких Власовых руках, а уж затем лучник пал на землю, да и затих.

– На конь! Живо! – ее подпихнул, сам уселся позади нее. – Я тебя потом удушу, да уж наверняка, накрепко. Куда полезла?! Что сказано было?!

Чубарый будто понял, что бежать надо быстро и понес так, как сил доставало. Через малое время выехали на дорогу и словно вздохнули.

– Не зевай. По сторонам смотри, – наказывал Влас. – Чай не одни были.

Еленка и завертела головой, а вот увидала нежданное: по плечу Власову под кольчугой расплывалось кровавое пятно.

– Влас, рана-то! Отворилась! – запищала испуганно.

– Не о том сейчас. Смотри, сказал!

На дороге в хмурой пелене утренней показался отрядец о полтора десятка. Еленку в озноб кинуло, от страха язык отнялся.

– Все, Еленка, все. Свои, – Влас говорил тихо, словно ветерок в листве шептал. – Акимку вижу, брата своего старшого. Не бойся…

И замолк, упал на нее, придавил туловом боярышню.

– Влас, Власка! – запричитала, заплакала. – Ты не смей! Помирать не смей! Я тебя выхожу! Сейчас травок запарю, Влас!