Глава 20

– Власька, где носит тебя? – боярин Захар поднялся навстречу сыну с широкой лавки. – Вести скверные, сын. Да ладно, потом. Как там?

– Гладко, бать, – Власий крест положил, не глядя на красный угол, скинул волчью шубу прямо на пол большой гридни и ухватил чарку медовухи. – Морозит. Об чем вести?

Уселся на лавку, скинул подпояску и рассупонил теплый кафтан.

– Об Неське. Второго дня притёк в Сомово Терентий Зотов. Домок его пожгли. Неська к рукам землю прибирает. Терёха супротив встал, да не сдюжил. От его трех десятков токмо половина осталась. О Лавре ни слова, ни полслова. Народец Зотовский шепчется, что боярич давно на глаза не показывается, а вслух того не говорят. Нестор лютует. Вот так-то, сын.

Поживший боярин оглянулся на икону, перекрестил лоб, словно поминая посеченных ратных.

– Да мы того и ждали. Ай, не так? – Влас брови насупил. – Что Терентий говорит? Воинов сколь у Неськи? Ляхи?

– Вот сам и послухаешь. Ныне у нас будет. Я его в старой хоромине поселил. Не гнать же. Да и его полтора десятка не лишние. Про Лавра я ему обсказал, так он возрадовался. На боярский стол не метит, а вот с Нестором сквитаться дюже хочет. У Терехи жёнку стрелой посекло насмерть и дочь шею сломала, когда из терема горящего прыгала. У него кровь-то играет. Да и понятно с чего. Детей вперед себя хоронить – горе горькое, – боярин замолчал, завздыхал тяжко.

– Тогда и тянуть нечего, бать, – Власий прихлопнул широкой ладонью по коленке. – Как порешили, там и сделаем. Десятки разошлем и засядем опричь Шалок. Ворог на своем подворье долго топотаться не станет, всяко выезжать будут дозорами. Станем по-тихому щипать. Там пяток изведем, тут десяток в землю вгоним. По ляхам некому слезы лить, да слухи пускать. Тать, он и есть тать. Кому интересно, кто и кого посек в лесу: не свои и ладно. А отряд воеводы пришел уж?

– Явились. Вечор зашли в Сомово.

– Добро, – Власий с лавки вскочил. – Пойду, бать. Надо с десятниками словом перекинуться. Я поведу, так хучь знать, кого.

С тем и пошел из гридни, но остановлен был отцовским словом:

– Что в скиту? Здоровы? Целы?

– Ништо. Обустроились.

– Ты зачем ездил, Власька? – голос отцовский потеплел, словно усмешка в нем проскользнула.

Боярич отца знал всяко. Понял, что и тот догадался обо всем. Пришлось вернуться и сесть опричь на лавку.

– К Елене.

– Ну, то понятно. От тебя по сию пору жаром пышет. Вона, глазюки искры мечут, – боярин зашелся смешком тихим. – Что, заело тебя, млявый? То-то же. Бабы дело такое, сын. Через них и напасти, и радость, и жизнь. Хлебни, сынок, хлебни такого. Оно на пользу.

Власий промолчал. А что говорить, коли отец все сам и высказал? А вот потом и удивил сына.

– А какая она, Еленка-то? – и голосом понежнел, будто об отрадном говорил.

– Просто так и не обскажешь, – задумался, – ярая, борзая, не бездумная. Красивая, бать. Глаза синие. За своих горой. А вот норов … Горячая. В отца.

Захар покивал, но и снова удивил.

– Не в отца. В мать. Ее кровь, ее норов.

– Знал ее? – Власу жуть как интересно стало.

– Знал, сын, – поживший боярин глянул на икону святую и ликом погрустнел. – Танюшу, мать Еленкину, я знал еще девицей. Любил ее сильно. Отец Таню просватал за Ефима, а я, дурень, хлестаться за нее не стал. Танюша едва жизни себя не лишила, как идти за Зотова не хотела.

Влас дышать забыл, слушал так, что за ушами хрустело!

– Что уставился? – ни с того, ни с сего взвился боярин.

– Так…это…ты ж не рассказывал никогда. Вот и слушаю.

– Сворачивай слушалку свою, да иди к десятникам. Чай боярич, не девка, чтоб на басни-то дивиться. Кыш отсель! – ругался боярин, а сам от сына отворачивался.

Власий понял вмиг, что отец сам не свой, но разговор уж дюже интересный выходил, а потому и пристал с расспросами:

– Стало быть, отпустил ее? А как же она при норове таком сладила с Зотовым? – вопрошал про мать, а думалось о дочери.

– Как, как…через никак, – вздохнул боярин, провел крепкой рукой по волосам, будто утишал боль потаенную. – Уговорил ее Ефимка. Мол, сына родишь мне и отпущу. Думал, что привыкнет, что сладится промеж них. А Татьянка-то запомнила. Елену родила, а уж много позже Лавра. Вот и припомнила мужу и слова его жуткие, и обещание. Он-то, дурень, на кресте поклялся, а она и ткнула тем ему в нос. Ярился, злобился, но отпустил. Сам ее в монастырь-то свез. Туда же, в Череменец. В Богоявленский.

– А чего ж не сладилось? – Власия холодком окатило меж лопаток: все слушал, все на себя с Еленкой прикидывал.

– А того, сын. Бабы-то разные. Иная, что корова – поставили в стойло, она и стоит. А есть и те, что токмо по сердцу живут. Таких-то мало, но коль уж попалась тебе, коль полюбила, так береги ее пуще себя. В том и жизнь твоя, и отрада.

Бросил слова горячие, отворотился и пошел из гридни. Власий едва с лавки не рухнул: на малый миг показалось, что во взоре отцовском слеза блеснула. Вскочил и бросился за боярином.

– Бать, постой! – нагнал уж в сенях. – А мать моя как же?

– А что мать? – вздохнул Захар. – Ласковая, нежная. Я с ней покоен был. Любила меня крепко, да и прощала многое. И нелюбовь мою, и норов гневливый. Вот так-то, сын. Чего уставился? Чай не плат расписной! Иди отсель! Провошкался незнамо где, а дел не сделал! Кыш!

– Да погоди ты, – ухватил отца за плечо. – Ты что ж, так и не забыл Татьяну?

– Не твоего ума дело, щеня, – злобился отец, но как-то уж очень тихо.

– И как жил-то? – Власий голоса своего не узнал: сиплый, едва не испуганный.

– Вами и жил. Акимкой, тобой и Игнашей. Ты вот что, коли Еленка по сердцу, так ушами не хлопай. Забирай в дом и дело с концом.

– Ага, забрал, – вызверился! – Ее пойди, забери! Уперлась! В брата вцепилась, как клещ в коня! Хоть бери его да в Сомовку тащи, чтоб за ним пошла! Всю душу из меня вытрясла!

– А ты что, копыто кобылье?! Чай не дурень какой! Извернись, придумай, как девку к себе привязать! – осерчал отец, едва искрами из глаз не сыпал. – Хучь молока птичьего ей достань, а токмо чтоб за тобой пошла! Лавруху сюда тащить не моги! Прознает воевода, что выкрали, так еще неведомо, кому прилетит! Нам иль Неське! Уяснил, теля?

– Уяснил!

Захар уж идти собрался, но встал, будто наткнулся на стенку.

– Ты на Еленку не греши. Много ты про ее жизнь знаешь, чтоб клещом ругать. Хлебнула девка.

– Чего? – Власий подскочил к отцу, в глаза заглядывал, ждал, когда ответит.

– Того! Тебя, млявый, холили-лелеяли. Даром, что без мамки вырос. А ей… – боярин замолк, и по всему было видно, что себя удерживал. – Ты б лучше выспросил, как ей при отце жилось, да отчего Лавруха за всю жизнь недолгую батьке родному ни слова не сказал. Что лупишься?!

– Погоди…не пойму я… – Власий брови сдвинул. – Она об отце дурных слов не роняла.

– А кто ты есть-то, чтоб она тебе сказала? Жених с отлупом? – Захар сердился: борода топорщилась, брови кустистые аж выше лба задрались.

– Бать, нелепие говоришь, – Влас и сам озлился. – Верит она мне.

– Вот смотрю на тебя и диву даюсь. Вроде ты самый разумный средь Сомовых, а все как дитя. Верить, может, и верит, а доверяет ли? Ты поп что ли? С чего ей тебе душу-то изливать? Небось, гоголем перед ней ходил? Челомкаться лез? Тьфу! По глазам твоим бесстыжим все видно.

– Вона как! А мне надо было под ноги ей стелиться? Ты в уме ли? – Влас и вовсе осатанел!

– Будя! На отца орать?! Я вот тебе! – и ухватил сына за ухо. – Что? Любо?

Власий от изумления рот раскрыл, а потом уж и вывернулся из-под отцовской руки.

– За что?!

– За дурость твою! – Захар оправил на себе кафтан, унялся. – Что, не далась тебе?

Власий смолчал, но засопел обиженно. Все ухо тёр, удивлялся крепкой отцовской руке. А Захар почесал макушку и зашелся тихим смешком.

– Ох, грехи мои тяжкие. Не думал, что доживу до такого-то позору. Сын с девкой не справился, – слезы утер рукавом. – Да еще и присох намертво.

Влас подумал, подумал и сам хохотнул.

– Бать, а ты, я смотрю, к женскому племени с подходцем. И так разумеешь, и эдак. Научил бы.

Теперь уж обое хохотали. А когда отсмеялись, Захар и сказал:

– Тут не научишь. Сам думай. А лучше почуй. И иди уже отсель, докука. Под боком ворог, а ты дурью маешься.

– Раздумаю, – Влас поклонился отцу, да не абы как, а низехонько

– Вот и иди, раздумывай, – кивнул Захар и пошел себе, как ни в чем не бывало.

А Власий остался в темноватых сенях чесать макушку. И совсем было отчаялся, но мысль сверкнула, обдала горячей волной.

– Молока говоришь? Птичьего? Не, бать. Я лучше сделаю. Я ей Зотовку верну. Ей и Лавру. Ежели поймет, что брат в тепле и спокойствии, так и перестанет себе душу рвать, а мне сердце царапать.

И будто просветлело вокруг. И сени уж не сени, а поле с цветками-колокольцами!

– Ероха!! – орал во всю глотку. – Куда подевался?!

Вихрастый ближник подскочил немедля: и где только прятался?

– Десятников зови на подворье. Проху сюда гони. Шевели ногами-то, перебирай скорее.

Ерофей бросился вон из хором, а Власий вернулся в гридню, подхватил шубу свою и наново вышел на морозный двор. Стоял на крыльце смирно, покуда ратные собирались. Не красовался, грудь колесом не гнул. А вот смотрел зорко, подмечал за всем и всяким.

Особо приглядывался к ратным Терентия: люди новые, норова непонятного. Одно радовало – все матерые. Промеж них уж очень выделялся парень с кольцом десятника. Власий к нему и прикипел взором. А как инако? Молодой, а уже под своей рукой людей водит. Стало быть, непрост.

Вояки боярича и не замечали, гомонили меж собой по-тихому. И как заметить, коли гляделся он обычным ратным: шуба простая, да сапоги крепкие. Шапка-то и вовсе, как у торговца. То Власию и было любо. Боярское сословие и радость, и помеха во многом. Кто ж станет с хозяином лясы точить? Кто будет думки свои пересказывать? А простым можно и подслушать, и понять, чем народ живет, чем дышит и в какую сторону голову поворачивает.

– Власка, собрались все, – Ероха тихо подошел, встал за спиной боярича. – И чего теперь?

– Того, – Влас шапку поправил. – Ерох, а что за ратный? Вон тот, высокий. Из Зотовских.

– А-а-а, этот… – Ерофеев голос сердитым стал. – Павел Разгадов. Десятник у Терентия. Говорят, воин славный. Девки из терема гроздьями в окнах висят. Все охают, лыбятся, курёхи. Мол, пригожий.

– С лица воду не пить, друже. А что воин крепкий, то нам на руку.

– Ага, не пить. Я-то знаю, ты про то дуркам с косами расскажи. Вон, глянь. Уж и сюда вылезли.

И верно подметил. У ворот собралась стайка девок да смотрела на Павла. Брови гнулись затейливо, губы румяные улыбались, щечки гладкие рдели румянцем.

Власий не ответил, шагнул с крыльца и молвил негромко, но так, что шепотки утихли, и головы, как одна, поворотились к боярскому сыну:

– Здравы будьте, ратные, – поклонов бить не стал. – У соседей наших беда. Враг на их землю пришел. Жгут по-тихому, воруют. Горе не наше, однако, у нас под боком. Сами судите, как наозоруются у Зотовских, так и к нам подадутся. На привязи никого тянуть не стану, но упреждаю, что сеча нас не минует. Токмо к тому времени, когда враг к нам в ворота сунется, он уж в силу войдет немалую. Идти на выручку сейчас надо, а не опосля, когда уж стрелы засвистят у нас над ушами. Я сказал, теперь ваше слово.

И умолк, хитрый. Ратные малое время помолчали, а уж потом начали разговор. Власий слушал, понимая, что дураков средь воинов нет, а потому и не удивился, когда десятники порешили в один голос, что надо идти походом.