Глава 28

Зотовские секлись остервенело, не иначе разумели, что живыми утекут токмо по большой удаче и милости небесной. Власий ратникам своим наказ дал – в сечу бездумно не лезть, изводить стрелами. Знал боярич вот такое людское отчаяние и то, что бывает, когда наскочить на такого злого, напуганного ворога.

Нестор не сдюжил, подался на испуг свой, да и повелел своим людям переть супротив. Вот тогда и началось! Кони топтали нещадно, увязали в снегах глубоких, заваливались. Вой животин стоял такой, хоть уши затыкай. Лязгали мечи, стрелы визжали. Визжали и девки, которых прихватили с собой из Зотовки чужаки.

– Глебка! Кричи в схорн, пусть у Неськи на пути встают. Да вели близко не подпускать! Пущай стрелами сыпят! – прокричал Власий и кинулся вперед.

За ним едва удерживая коней, поспешали ближники и Савка Дикой. Влас уж давно приметил, что прилип к нему противный мужик смолой и не отходил ни на шаг. Не до него было, а потому и выкинул боярич из головы всякое и схлестнулся с десятником Нестора, крепким невысоким ратным верхом на кауром.

Бился насмерть, разумея, что лишить десяток головы важнее, чем извести тот десяток. Упирался, но и ворог не дурак! Сам невысокий, а руки длинные, и меч в них немалый. Расцарапали дружка дружку, а крови не пустили. Власий извернулся, рассек бок каурому и тот на дыбы встал, не удержал хозяина. Пришлось самому с Чубки соскакивать и рубить. Одно скверно, когда уж замахнулся голову ворогу снесть, тот успел ткнуть в плечо. Власию большого урону не вышло – доспех прикрыл – но чешуя-то погнулась, больно врезалась, рассекла кожу.

О том думать не стал, побежал по кровянистому снегу добивать. Услыхал, как орет Неська дурниной! Проскочил ближе, увидал, как жена его дородная на бок заваливается: стрела-то глубоко в глаз вошла. Вслед за ней ткнулся носом в конячью гриву сынок его: Ваньша Лопухов достал отпрыска Неськиного и по горлу чиркнул, голова-то и повисла на лоскутке кожном.

Остановился боярич посреди сечи, головой завертел в разные стороны, приметил, что дожимают Зотовских. С того и сиганул поскорее к Неськиному коню, все сквитаться хотел.

– Не тронь! – крикнул громко Ваньше, что уж занес меч над головой Нестора. – Мой!

Ратный его услыхал, сплюнул зло, будто добычу из зубов выпустил и метнулся к ражему мужику кровь пускать, ярость унимать.

Нестор лежал на снегу, руку нянькал, что кровью сочилась. Все глядел на жену свою и сынка. Власий, хоть и ярый после сечи, а подумал – всех потерял мужик. А все через алчность свою. Злато дюже блескучее, а с того и глаза застит, и сердце холодным делает.

– Что, тяжко? – склонился над Нестором, в глаза глядел. – Думал, задницу твою ляхи сберегут? Своих сёк! Зотовских пограбил, скотина! На людей моих свору свою натравил?! Легко не сдохнешь, понял, пёс?! Вставай, меч бери.

Нестор шевельнулся, протянул руку, ухватил рукоять меча. Власий стоял недвижно, ждал, когда тот поднимется, а уж потом замахнулся и секанул мечом поперек груди Неськиной. Тот и оборонять себя не стал, выронил из руки клинок и упал навзничь: завыл по-бабьи, порты обмочил, залил кровушкой снег белый.

– Добрехался? Лежи и вой! Ни дна тебе, ни покрышки! Никто не придет на могилу твою, никто слова доброго не кинет, крестом не обмахнет!

Взвил в себе боль-обиду и проткнул Несторову шею. Тот дернулся, пустил изо рта пену кровавую и в небо уставился погасшим взором. А Власий меч вытянул, вытер о богатую шубу Неськину и пошел шатаясь. Ярость глаза застила, месть сладкой не сделала, всего лишь угомонила душу тем, что помстил: за Рябинку, за брата ее и людей своих посеченных.

Меж тем Сомовские добивали оставшихся. Никого не пощадили, а все с того, что разумели: Неська Зотовских повел супротив своих же. Такого ратные не прощали, мстили кроваво, яростно. Иным впредь наука.

Савка выскочил – глаза бешенные, борода в кровище, топорщится – и к Власию кинулся.

– Цел? – смотрел грозно, будто допрос учинял.

– А ты мне мамка? Чего прилип?! – Власий злился после содеянного, орал на Дикого.

– Нужен ты мне больно! – отругивался Савелий. – Боярышню жалею! Чай опечалится, ежели тебя посекут, дурень!

– Тебе что до нее?!

– Не твоего ума дело! – отлаял и потянулся ручищами к Власу. – Вона, расцарапало плечо. Употеешь, так и загниет. Скидовай доспех!

– Разбежался! Тебе еще пуп оголить?! Савка, пошел отсель! Не зли меня!

Власий не ждал, что тот послушается, да и не ошибся. Мужик вытащил из-за пазухи чистую тряпицу, цапнул боярича за плечо и засунул под погнутый доспех.

– Так-то лучше. Опосля гляну. Чего вылупился? Иди нето!

Власий чудом сдержал злобу, но поворотился и пошел ратных своих унимать, что уж дергали с подвод Несторовых, награбленное делили. С пяток воинов ловили девок меж деревьев, иных за косы тащили, иных через плечо.

Боярич знал, что сей миг надо к порядку звать, да в том и беда. Попробуй, удержи мужиков хлебнувших кровушки. Но поступил так, как учил отец когда-то:

– Слухай!! – заорал на весь лес. – Десятники ко мне! Добро делить промеж своих по укладу! Девки мои! Чего лупитесь?! Я боярич! Хошь девку так рухляди не бери, деньгу оставляй!

Услыхать-то услыхали, но вняли немногие. Кто помоложе, новики, и навовсе принялись с девок одежки лупить. Десятники к Власу подскочили: тот токмо бровь выгнул, и бывалые поняли, что надо усмирять. Да не словом, а плеткой, как скотину обезумевшую.

Малое время слышна была ругань, стук кулаков по шеломам, а уж потом все в разум вошли. Ярость схлынула, обессилела ратных. Кто в снег сел, кто привалился к деревам, кто ткнулся носом в конский бок. Власию не впервой такое-то видеть. Всякое нелепие творилось сразу опосля сечи – кровь играет в головах дурных, смерть близкая подначивает, мол, бери все пока живой.

Влас и сам прислонился спиной к березке светлой, стянул с головы шелом. Постоял малое время, нагнулся и прихватил снежка белого. В лицо кинул и стер кровь, пот.

– Проха! – крикнул ближнику. – Раненых и убитых счесть, мне обсказать сколь. Ворогов посеченных облупить до рубах нательных. Доспех пущай снимают, мечи тянут. Луки, ежели справные, тоже хватайте. Все на подводы. Десятникам обскажи, чтоб делили по укладу. Новикам восьмая, ратным четверть, себе десятую. Остальное Сомовское. Ероху прихвати, он поголосистее. Девок одеть, на подводу усадить. В Зотовку вернем, чай, семьи рыдают. Похоронили до времени. Все на том.

Знал Власий, что делит теперь добро Лаврово и Еленкино, но такова ратная добыча. Тут уж никто поперек не скажет, не усовестит: в бою взято, кровью заплачено.

Пока шебуршались, пока раненых своих обихаживали, пока мертвых складывали, темнеть начало. Обозники Сомовские сбили подводы в рядок и повезли тихим ходом к Сомовке: мертвых, раненых и рухлядь с золотишком. С ними пошел десяток Лопухова, что уж и десятком не был: осталось семь человек, но лютых, бывалых.

Остальных Власий согнал в старый острог. Те и не брыкались, чай знали, что доля их в сохранности дождется на боярском подворье, а значит, будет на что семьи кормить до нового урожая.

Пока морды отмывали от кровищи, пока мечи чистили, ночь пала. Наварили каши, унялись, повечеряли и спать. А Власий собрал десятников:

– Глебка, как с воеводскими уговорились? Куда пошли?

– Пошли через Лугу, погнали Рыбьего. Там, чай, не Несторовым чета. Воины справные, употеешь наскакивать. Идут без обоза, борзо. Золотом набрали, при себе везут. Коней заводных в половину отряда. Не инако будут по деревням шариться, прокорм искать.

– Как без обозу? Чего раньше не обсказал?! С какого ляду их понесет до Луги торенными дорогами, коли им через лес сподручнее?! – высказал и похолодел, разумел, что пойдут Череменецкими лесами. – Глеб, рассветом поднимай всех, и к скиту. Сдюжим. Разнесем ляхов и тогда уж к дому. Что? Что лупишься! Без тебя знаю, что устали люди, а как инако? Оставить за спиной лиходеев? Ты ж не дурень, разумеешь, что болячка и вскрыться может!

– Понял я, чего орать-то? – Глеб насупился, запахнул на груди зипунок теплый. – Харча у нас осталось всего ничего. Надоть к деревням выходить, торговать овсу и хлеба.

– Боярич, я пошлю сей миг верхами Петьку Шугина. У него конь справный, домчит борзо. Пущай упредит скитовских, что ляхи опричь, – подал голос одноглазый Евсей Порубин. – А мы уж рассветом за ним. Чай, пара дён у нас есть в запасе.

– Добро, – Власий кивнул, мол, спать идите, а сам глаз не сомкнул.

Все боялся за Еленку, за дядьку и за всех тех, кто остался в скиту. В любой миг ляхи могли нагрянуть. Утешало, что опричь Елены два десятка Терентия, да и следом за Рыбьим глазом шли воеводские ратники, с того унимался боярич, в сон склонялся, но наново подскакивал и терзал себя думками страшными.

Рассветом повскакали, коней накормили, и в путь. Снег пошел крупный, липкий, с того и шли медленно, увязая в сугробах, что росли едва ли не на глазах. Измаялись, но третьим днем вышли к Череменцу. Заснеженное озеро, будто плешь средь лесов белело, и только вороны черными пятнами кружились над часовней старого скита.

Звук мечный услыхали еще на подъездах к Еленкиному домку! Бросили коней наметом, понеслись к широкой поляне меж деревьев опричь Еленкиного домка. Там уж рубились страшно ляхи и десятки Терентия Зотова.