Глава 9

– Влас, слезай, говорю. Тебя клонит-качает. Не удержу ведь, медведина, – Елена крепенько обнимала жениха со спины. – Вон они Шалки-то, близко уж. Передохнем и доберемся.

– За что мне такая мука мученическая? – Власий подал голос. – Пойми ты, нельзя в Шалки соваться. Ты как разумеешь, ищут нас, нет ли? Думаешь, сидит Нестор в дому и пузо чешет?

Препирались уж долгонько, с того самого мига, как проехали мимо поляны, где сеча случилась. Узрели, что тел нет, возок пропал, да и заспорили: кто забрал, свои или чужие?

– Хоть чешет, хоть оглаживает. Нам-то что? В Шалках уж отряд Сомовский. Ай, не так? – Еленка ругалась, но Власа держала крепко, все боялась отпустить.

– Не так, дурья твоя голова. Не пришел отряд, не пришел. Мыслю, что не полезли за нами, а вот с чего?

Елена уж рот открыла, да и захлопнула. Послышалась речь чужая, и близко затопали конские копыта. Пока боярышня ресницами хлопала, Власа снесло с седла, а вместе с ним и Еленку: сдернул ее крепкой рукой, на землю повалил и собой прикрыл.

– Ты… – зашипела, но ладонь жениховская накрепко рот зажала. Боярышне и осталось только дивиться на коня Власовского, что смирно пал на колени, а потом и вовсе на землю лег.

Сквозь густые кусты виден был большак Шалковский, широкий и укатанный. По нему шел отряд ратный: воины крепкие, мечи блескучие.

– Елена, молчи. Голову опусти и лежи. Ежели что, коня моего хватай и в лес. Там схоронись. Дождись ночи и до Любимова скачи. Ты сдюжишь, знаю, – Влас шептал ей в ухо, согревал горячим дыханием шею под косой.

Молвил, а сам к мечу потянулся, ухватил рукоять здоровой рукой и замер. Еленка извернула шею и смотрела, как глаза его светлые потемнели, тулово сжалось, словно закаменело.

– Власий, давай вместе схоронимся? Ведь порубят тебя… – зашептала жалостливо, сама не зная, с чего она так печется о зловредном женихе.

– Цыц. Я ж не дурень на отряд в одиночку наскакивать. Проедут, значит, схоронимся. А заметят, так и… – посмотрел на боярышню и улыбнулся нежданно. – Что, присохла ко мне, Еленка? Ежели так дальше пойдет, еще челомкаться полезешь.

Елена вспыхнула румянцем и закопошилась под Власием. Все пыталась скинуть с себя здорового парня, а меж тем шипела гадюкой потревоженной:

– Губу-то завороти. Ишь, зубы скалит. Да я лучше с конем твоим челомкаться стану. Отлезь, отлезь от меня.

– Тихо… – Влас улыбку с лица смел.

Отряд и прошел мимо них. Только пыль по большаку взвихрилась, да и осела чуть погодя. Еленка только тогда и вздохнула.

– Прошли, Влас. Прошли! – заулыбалась, ободрилась и на жениха обернулась.

– Не таятся они. Стало быть, чуют силу свою, – Влас брови свел, задумался. – Рыскают везде. Отряд отцовский не придет, Елена. Видать, поняли, что соваться к Шалкам нельзя. Теперь одни мы с тобой, сами по себе. Уяснила?

Боярышня спихнула с себя Власа, села и принялась стряхивать с себя листы пожухлые.

– Вставай нето. Чего разлегся? Чай не лето, простынешь. Сиди потом с тобой, огневицу отпугивай.

Сказать сказала, да и изумилась Власову лику. Брови широкие вверх поползли, глаза распахнулись, а сам он вроде как обезголосел. Однако ненадолго.

– Чудная ты, Еленка. Иная бы в слезы, а ты лаешься. Да не абы как, а за меня тревожишься. Ужель не боязно? – сказал и сам присел рядом с боярышней.

Еленка засопела, обиделась на «чудную».

– Я одного токмо боюсь, Власий Захарович, что мне с тобой век вековать придется, – озлилась и себя не сдержала.

– Ты краев не видишь, Елена. Болтаешь, все, что на язык вскочило, с того дурой себя выставляешь, – теперь и Влас засопел, набычился. – Не бойся, век-то не придется. Я тебя раньше придушу.

А Еленка и не убоялась, а все потому, что мыслишку ухватила одну.

– Власий, так надо ли дожидаться? Мне смерти, а тебе греха лишнего? Ты отпусти меня в скит к Лавруше. А себе иную невесту сыщи. Ты вон какой, большой да смелый. Любая за тебя пойдет. Отпустишь?

Боярич только головой мотнул, не иначе как изумился.

– А и сладко ты про скит поешь, аж все слипается. Елена, размысли, какая из тебя смиренница? Ты разумеешь ли, глупая, что обратной дороги не будет? Себя похоронишь в глуши заживо. Кто тебя возьмет в жены, ежели ты уж сколь дён со мной шастаешь без пригляду? Людям много не надо, что б языками чесать. Урон тебе, Елена. Кто поверит, что ты девица по сию пору? – Говорил правильно, раздумывал верно, но Еленка ответ-то давно знала.

– Ты вот еще не муж мне, а уже прибить хочешь. Жить с постылым и едва не каждый день битой быть? Лучше уж в скит. Поставлю Лаврушу на ноги, он, может, сжалится надо мной и заберет в Зотовку. При нем буду.

– Эва как… А норов свой смирить не хочешь? – голову к плечу склонил, слова ее ждал, да по всему видно, не без интереса.

– А мне батюшка сказал однова, что норов мой без меня живет. Сам по себе, – Елена улыбнулась светлой-то памяти и прижалась спиной к стволу деревца.

– Не придумывай небылицы-то. Видал я, как ты к брату кинулась. Едва хвостом не виляла, как собачонка. Все ты можешь. Другое дело, что не хочешь или нет того, кому бы голову склонила. Не так? – Голос его, тихий да ласковый, Еленку удивил, но и согрел чем-то.

– Про то не ведаю, Власий. А про норов свой знаю, с того и прошу отпустить. Зачем я тебе, сам подумай? Ежели дело в сундуке моем, так давай сторгуемся, а? Ты возьми сколь надо, а мне хоть горсть оставь, отцам святым золотом поклониться и земли взять близ скита. Я там избу поставлю, да при Лавре жить стану. Только… – и замялась, не зная, как просить за посестру Ольшу.

– Что? Чего замолкла? Говори нето, – Влас ближе придвинулся.

– Олю… Ольгу, посестру мою, не обидь. Мой человек, а стало быть, и о ней подумать должно. Выдели ей приданого. Девушка она хорошая, верная. С собой в скит ее тянуть не могу. Губить ее не стану. Возьми к себе в Сомово, жениха сыщи. Хлопоты невелики, а грех, какой-никакой, тебе простится. Доброе дело.

Влас промолчал, выдохнул, будто изумился, да и сам к стволу спиной привалился.

– Говоришь, норов не усмирить? Это ты зря, Елена. Сама себя не видишь, когда о брате речь ведешь али о посестре. Ликом нежнеешь. Любишь их, не инако.

Еленка и замолкла. Вспомнила юность свою и Павлушу Разгадова…

Года два тому появился на подворье Зотовых парень – батюшка новиков набирал – да и полюбился Еленке. Уж она и ходила опричь него, и румянилась, и смотрела нежно. Отец все дивился, все выспрашивал, откуда такое чудо? Еленка не ругалась, голову опускала, как и должно девице. В руках платочек шитый носила, а в глазах тихое счастье прятала.

Она бы кинулась к любому, да Павлуша смотрел не на нее вовсе, а на красавицу Олю. Елена поняла, да затаила в себе любовь первую и крепкую. Посестра догадалась, дала отлуп пригожему Павлу и осталась Елене верной сестрой.

И все бы ничего, но Павлуша надолго Еленке запомнился. Она за собой знала – явись сейчас за ней бывший новик Зотовский, она б не ворохнулась к нему наново. Однако в душе надолго спрятала нежность, любовь девичью. Помнила, как ревность точила едко, как больно сердце билось, когда видела, что не на нее любый смотрит, не ею дышит.

Елена и навовсе ушла бы в думы, если б не почуяла взгляд жениховский.

– Чего уставился? – озлилась, что выдернул из мыслей приятных.

– Ты о чем думала, Елена? Я едва не ослеп, как ты улыбалась. Хотел за крестом лезть, да молитву творить. Испугался, что ты помирать собралась, ангельскую песнь услыхала, – изгалялся.

– Крест? А Ладинца не вытянул? Отступник! Морда твоя двуликая! Спереди святой, а за спиной знак нечестивый таскаешь! – взвилась, заругалась боярышня.

На Власия стало страшно глядеть, не то, что рядом обретаться. Еленка двинулась от него, да не успела. Он ее рукой крепкой прихватил и к себе притянул. Прошипел, глядя прямо в глаза:

– Вона как? Оберег мой сыскала? Да по дурости и решила нелепое. То память о деде моем, и ты языком своим поганым, не трепли имени его и Ладинца хаять не смей. Много ты про меня знаешь, чтобы лаять?! Похлебка-то в лесу соленая была, так и я спрошу, откуда соли взяла, а? В суме-то не было. Что? За подпояской таскаешь? По обряду истуканскому*? Меня хулить вздумала, так на себя глянь!

Еленка сморгнула испуганно, но не смолчала:

– Отпусти в скит, – и задышала часто-часто.

– Тьфу, зараза такая! Да катись ты в свой скит! Сам отвезу! Глаза б мои тебя не видели! – прокричал в сердцах.

Замолкли оба: Еленка от радости, а Влас, по всему было видно, от злобы. Через малое время продышались, и боярышня заговорила наново:

– Спаси тя, Власий Захарович, – голову пригнула, вроде поклонилась. – Так про Олюшку…Про Ольгу, как?

Он вздохнул глубоко и ответил:

– Не оставлю. Слово даю.

Елена едва не запрыгала от радости, но себя сдержала. Сидела тихонечко, дышала легонечко, боялась спугнуть удачу свою. На Власа глядела исподтишка, примечала его сердитость и никак не могла уразуметь, с чего жених ее зловредный мается. Ужель не рад, что спихнул с себя обузу сварливую?

Сидели долгонько. Влас глаза прикрыл, но спать не спал, про то Елена знала наверняка. За две-то ночи, что пролежала бок о бок с ним, выучилась понимать, когда и как парень дышит.

– Елена, прекрати, Христом богом прошу. Что ты глазеешь-то на меня? – глаза распахнул, брови сердито сдвинул.

– Да…это…как его… – смутилась боярышня, голову опустила. – Не смотрю я, не выдумывай.

– Чую, наново склочничать станем. Елена, что ты за человек такой, а? Все поперек, все не так. Смотришь, говорю. И ты сама про себя знаешь. Так чего упираешься?

Елена растерялась, не могла понять, чего добивается от нее, чего хочет?

– Ты чего прилип-то? Ну, глянула разок, за погляд денег спросишь? Так разочлась я с тобой, чего еще? – яриться начала.

А он взял, да удивил.

– Ты-то со мной разочлась, а вот я с тобой еще нет. Сундук твой не возьму, чужого мне не надобно. Если б не ты, быть мне мертвяком. Дважды. Однова, когда ты Зотовского по голове приласкала, а вдругоряд, что выходила, одного не кинула, – вздохнул тяжко, придвинулся к Еленке, плеча плечом коснулся. – Подарки тебе дарить, так ты нос отворотишь. Золота тебе сыпать, так отлуп будет, чую. Чего ты хочешь-то, скажи. Отказу не будет.

Елена едва рот не раскрыла, как изумилась, но призадумалась.

– Власий, а вот о Лавруше… – замолкла, не зная как просить, не умея без привычки.

– Что? Говори.

– Так ему бы поучиться. Есть на примете кто? Приставить бы к нему дядьку покрепче, да с рассудком. Ведь боярич, не холоп какой. И еще… коли тебе мое золото поперек горла, ты схорони его для братца. Лавруша подрастет, ему и пригодится.

Сказала и на Власа глянула, а там уж и зарумянилась. Смотрел, как на диво дивное: голову к плечу склонил, глаза распахнул во всю ширь. Молчал, да и Елена слова растеряла.

Листья-то последние шуршали на кустах, фыркал поодаль конь сивый, ветерок тихий прогуливался по леску, а боле ни звука.