Глава 24

Вера

Закрываю коробку с миндальным «Эстерхази» и привычным движением наклеиваю на прозрачное окошко свой логотип. Задерживаюсь на нем задумчивым взглядом, а мысли разлетаются ореховой мукой и уносятся прочь, подхватываемые сквозняком.

«Все это временно. Потерпи. Скоро опять будешь работать в своем кафе», - всплывают в памяти слова Воскресенского, сказанные на днях на этой же кухне. Тогда в моей душе что-то щелкнуло. Появилась надежда, слабая, опасливая, но обволакивающе теплая. И капелька веры упала на засохшую почву, мгновенно впитавшись. Я запрещаю себе расслабляться. Наоборот, работаю усерднее, чтобы в случае неудачи не сломаться. Но… живительная влага дает свои плоды, взращивая внутри меня чувство защищенности. Неправильное и неуместное.

Хоть Воскресенский по-прежнему невыносим и груб, он все так же раздражает меня чересчур хлесткими словами и резкими реакциями, однако от него исходит такая поддержка, которой я никогда не получала от Жени.

«Поиграешься и прогоришь, вот тогда и вспомнишь мои слова. Только деньги просранные жалко будет», - примерно так бывший муж в свое время отреагировал на мою идею открыть маленькую кондитерскую. И я бы отступила, если бы не ребята. Команда, в которую никто не верил. Даже я сама.

Парадокс, но бесчувственный хам Воскресенский за последние пару дней дал мне больше, чем любимый муж за несколько лет. Предоставил время на готовку и полную свободу действий, позволил завалить его кухню посудой и всевозможными кондитерскими примочками. Ни одной претензии не предъявил, даже в те нередкие моменты, когда из шкафа на него вываливались формочки и трафареты. Ни слова, ни ругательства. Словно мой кулинарный беспорядок - в порядке вещей.

И я бы могла предположить, что Константин терпит меня, потому что ценит незаменимого сотрудника, если бы… я не была такой беспомощной и неопытной няней. Я объективно оцениваю свои способности и знаю, что не справляюсь. Хоть и отдаю малышкам всю нерастраченную материнскую любовь, которая никогда мне не пригодится, но понимаю, что этого недостаточно. Девочкам воспитание необходимо и всестороннее развитие, а не мои кексики с булочками.

Я настолько неуверенна в себе, что тайком заказала книги по детской психологии и педагогике. Раз не умею сама, то поучусь у профессионалов.

- Мама Вела, а нам что? – врезается в мои ноги Машуля, и у меня едва не подкашиваются колени.

Восстанавливаю равновесие, вцепившись пальцами в столешницу, а затем отодвигаю коробку с аллергенным тортиком. Его я приготовила на заказ, причем тщательно следила, чтобы двойняшки не добрались до опасных ингредиентов. Подумать только, даже в этой ситуации Воскресенский доверяет мне. А ведь мог бы просто запретить заниматься посторонними делами на его кухне…

- Дай ту пир-роженку, - показывает пальчиком Ксюша и выгибает бровь. Выставляет ладошку в ожидании. Всем своим видом показывает, что не отступит, как, собственно, и ее отец.

- А вам такое нельзя, солнышки, - присаживаюсь к ним. Маша сразу бросается мне на шею, а Ксюша медлит, демонстрируя характер. Притягиваю мини-Воскресенскую к себе – и обнимаю одновременно обеих, чтобы никому не было обидно.

- Дома все можно, - твердят упрямо.

- Так! Зайчики мои, вы должны четко запомнить, какие продукты вам противопоказаны. И прежде чем есть что-то, надо спрашивать, из чего это приготовлено, - серьезно произношу.

- Папа знает, - хитро улыбается Маша. И ее сестра кивает.

- У вашего папы скоро голова устанет все контролировать. И заболит, - невольно закатываю глаза, стоит лишь вспомнить о нем. – Вы же этого не хотите? – синхронно качают рыжими головками. – Тогда поможем ему. И сегодня же начнем учить список «красных» продуктов.

- Как на светофоре? – догадывается Ксюша.

- На класный ехать нельзя, - Маша грозит пальчиком перед моим носом.

- Именно! – улыбаюсь и мысленно ловлю подсказку малышек. Пожалуй, воспользуюсь ею, пока мои «учебники» идут по почте. – Мы поиграем в водителей. Будем выбирать, на какой продукт можно «ехать», а на какой – нет.

- Игр-ла! – хором вопят они.

На секунду зажмуриваюсь от звонких визгов, но при этом расплываюсь в сияющей улыбке. Я начинаю привыкать к детским крикам, и они совершенно меня не раздражают. Наоборот, напитывают энергией, избавляют от холода и заполняют дыру в груди.

- Вера Александровна, к вам клиентка, - едва пробивается сквозь галдеж и топот строгий голос охранника. – Вы просили сообщить сразу же. Что мне с ней делать? Константин Юрьевич запретил пускать посторонних.

Чмокнув девочек в щечки, я поднимаюсь на ноги.

- Правильно! Ни в коем случае никого не пускать, - чеканю, покосившись на малышек. Видимо, Воскресенский заразил меня своей гиперопекой, потому что в его отсутствие я кружу возле двойняшек, как коршун. - Я выйду сама. А вы побудьте пару минут возле детей, - приказываю парню. Судя по его вытянувшемуся лицу, к такому испытанию он не был готов. Однако сопротивляться не смеет. Видимо, Константин поручил ему меня слушаться.

- Так точно, ВерСанна, - выпрямляется, будто ему в позвоночник кол вбили.

- Да я быстро, не беспокойся. У меня все готово, только отдать надо, - смеюсь, успокаивая бедного парня, которого окружают двойняшки.

Пока Маша и Ксюша заводят «светскую беседу» с не понимающим ни слова охранником, я срываюсь с места и быстро шагаю во двор.

- Ваш заказ, - протягиваю коробку сразу же, как открываю ворота. Хочу скорее избавиться от клиентки, но так и застываю с зависшей в воздухе рукой.

- И снова здравствуйте. Познакомимся ближе, - шатенка снимает круглые солнцезащитные очки и устремляет на меня надменный взгляд. – Любовница? – оценивающе скользит по мне и, будто разочарвавшись, пренебрежительно усмехается.

Мои пальцы машинально врезаются в картон, сминая упаковку. В душе поднимается волна протеста, а в груди клокочет буря негодования. И дело совсем не в том, кем посчитала меня гостья. А в том… кто она.

- Няня, - цежу сквозь зубы, впиваясь взглядом в знакомые черты лица. Царапаю пальцами коробку с тортом, лишь бы не вцепиться в идеально ровную «штукатурку» нежданной гостьи и не содрать лишний слой «алебастра». Вместе с ее гадкой ухмылкой.

Эта женщина не впервые делает у меня заказ. И снова выбирает то, что категорически нельзя… ее детям. Потому что ничего он них не знает. Страшнее всего, что даже не хочет вникать.

- Одно другому не мешает, - оскорбительно добавляет. – А я их мать, - решительно делает шаг ко мне. Но я нагло оттесняю ее от входа, толкаю плечом и закрываю за своей спиной ворота, таким образом подсознательно защищая детей.

Воскресенский мало рассказывал о матери двойняшек, не вдавался в подробности их расставания. Лишь обмолвился, что она лично отказалась от родных малышей. И, кажется, от него тоже. Я не уточняла. Их отношения меня не волнуют, но я уяснила главное: Дарья опасна для собственных дочерей. Ярким тому подтверждением стало ее поведение на Дне рождения крошек. И проклятые макаруны, из-за которых я чуть не поседела, Воскресенский едва не получил инфаркт, а горе-мамаша просто уехала, ни слова не сказав о своем подарке.

- Забирайте заказ и уезжайте отсюда, пока я не позвала хозяина дома, - тяну с угрозой и стараюсь быть как можно убедительнее.

- Я знаю, что его нет дома. В такое время Костя работает. Поэтому и приехала поговорить, - победно вздергивает подбородок. Хочу поспорить, что нам нечего обсуждать, но она перебивает: - Вы поможете мне встретиться с детьми, - не спрашивает, а утверждает. Словно не ожидает отказа.

- Нет, - выдыхаю невозмутимо и опускаю руку с коробкой, наплевав на состояние торта. Этот заказ никому не нужен. Он был всего лишь крючком, на который я попалась. – Пока я здесь, у вас ничего не выйдет. Смиритесь.

Разворачиваюсь, чтобы вернуться в дом. И приказать охраннику выпроводить Дарью за пределы нашего района.

- Вы должны понять меня, как женщина женщину, - неожиданно всхлипывает она, и я оглядываюсь.

Удивляюсь резкой смене ее настроения. Из холодной стервы она, будто по мановению волшебной палочки, превращается и несчастную жертву. Пускает слезы, прижимая ладони к щекам, прикрывает глаза, выжимая из себя больше влаги.

- Костя запретил мне общаться с детьми, - сипло произносит, словно посвящая меня в тайну. - Он выбросил меня за ненадобностью, как только узнал, что я больше не смогу ему родить. И хитростью лишил меня материнских прав.

- Вы лжете, он бы так не поступил, - встряхнув хвостом, недоверчиво прищуриваюсь.

Воскресенский, конечно, невыносимый тип, но не настолько жестокий и подлый, чтобы лишить детей мамы. Мне кажется, я бы успела почувствовать в нем гниль за время нашего общения. Мы ведь круглыми сутками под одной крышей. Он довольно прямолинейный, порой чересчур. Но лишь за то, как Константин обращается с малышками, ему можно простить любые колкие фразы. Любовь не подделать. Не сыграть. От женщины, что зовет себя их матерью, я не чувствую и сотой доли тех эмоций, что источает Воскресенский.

- О-о-о, вы его плохо знаете, - с горечью выдает она, а я по-прежнему ставлю каждое ее слово под сомнение. – Я готова на все, лишь бы вернуть дочек. Сколько? – снимает сумочку с плеча, пока я пытаюсь уловить смысл ее вопроса.

Хмуро свожу брови, наблюдая, как она роется в кошельке, отсчитывая купюры. Решила все-таки выкупить потрепанный «Эстерхази»? Надеюсь, не для малышек, ведь им нельзя миндаль, да и другие его составляющие.

- Я заплачу вам, чтобы пройти в дом. Сколько скажете, - как обухом по голове, бьет циничная фраза. – И охранника отвлеките. А лучше… сами выведите ко мне детей. Да, точно…

Дарья говорит что-то еще, но ее слова заглушает безумный, протяжный сигнал подъехавшего автомобиля. Боковым зрением замечаю марку и с облегчением выдыхаю, узнав машину Воскресенского. Он рядом, а значит, все будет хорошо. Девочек он в обиду не даст, так что мне можно не переживать.

- Я не торгую детьми, - осекаю ее под звук хлопнувшей двери авто. – С Инной на празднике вы так же договаривались? – с ужасом догадываюсь, вспоминая День рождения. Воскресенский был прав, наказывая администратора. Это была не слепая ярость, а предчувствие.

- Не твое дело, - скрипит зубами недомать, обнажая свое настоящее лицо. – Ты все равно вылетишь отсюда сегодня, - хмыкнув зло, она сует деньги в большой карман моего кардигана, который я накинула на ходу.

Перехватываю руку за запястье, с отвращением отбрасываю от себя, но поздно. Ее ладонь пуста, а на губах играет издевательская ухмылка.

Недоуменно опускаю глаза, медленно осознавая, что Дарья меня элементарно подставила. Значит, чутье меня не подвело – и она действительно лживая стерва. В ее рассказах о Константине нет ни грамма правды. Однако это вряд ли спасет меня сейчас. Ведь отвратительный характер своего мужа она изучила в совершенстве…

- Ну и, какого хрена здесь происходит? – гремит мужской голос. Совсем близко.

Спрятав руки в карманы брюк, к нам шагает взбешенный Воскресенский. Останавливается напротив, расстреливает ненавидящим взглядом бывшую, а потом поворачивает голову ко мне:

- Вера?

Коротко. Хлестко. Наотмашь. Будто дал пощечину.

- Держу оборону, - оправившись от шока, кидаю ему в ответ с укором.

Вижу сомнение в потемневших от злости глазах. И понимаю, как неубедительно выгляжу со стороны. Мои слова расходятся с действиями. Ведь в этот самый момент я подрагивающей рукой ныряю в карман и собираю деньги в кулак. Выбрасываю часть смятых купюр на землю, тянусь за оставшимся. Выгребаю все, чуть ли не выворачивая карман, словно избавляюсь от ползучих гадов, забравшихся под мою одежду.

Не могу побороть отвращение. К женщине, которая оценила своих детей в несколько грязных бумажек.

- Происходит то, что и ожидалось, Костя, - ехидно, с чувством собственного превосходства, тянет Даша. - Ни одна няня не в состоянии заменить детям мать.

С презрением смотрю на нее и замечаю, как она косится на купюры, подхватываемые ветром. Убирает руки за спину, сцепив кисти в замок. Будто сдерживает себя, чтобы не наклониться за деньгами.

- Ты лучше рот закрой, Даш, - неожиданно осекает ее Воскресенский. - Не испытывай мое терпение, - цедит, накаляясь от гнева.

Обращается к ней, но ни на секунду не сводит с меня глаз, будто пытается прочитать. Смело выдерживаю наш зрительный контакт, потому что скрывать и бояться мне нечего.

- Это был один из моих заказов, - произношу ровным, бесстрастным тоном и небрежно киваю на его бывшую жену. – И он оказался с сюрпризом.

- Кость, ты готов доверить девочек первой встречной, - она продолжает отыгрывать свою партию, рассчитанную на единственного зрителя. Потому что я, в отличие от Воскресенского, смотрела спектакль с самого начала. - Наших с тобой дочерей! Какой-то чужой бабе! – театрально вздыхает. - Все они продажные. Даже те, с которыми ты спишь.

Впервые за все время Костя отрывается от меня, обращая волну ярости на Дашу. Хватает ее за локоть, намереваясь оттащить прочь с территории.

- Заткнись! И не смей…

Он осекается на полуслове и замирает, раскрыв рот. Удивленно и немного растерянно смотрит на шикарный, расстегнутый плащ Даши, по которому растекается нежный масляно-заварной крем. Между краями недешевой оливковой ткани размазаны кусочки хрупких белковых коржей. Изящная блузка цвета слоновой кости дополнена жирными разводами на груди и миндальной стружкой вокруг пуговиц и в декольте.

Даша не двигается, боясь пошевелиться и окончательно угробить свою одежду. Лишь хлопает ресницами и часто дышит, не веря в произошедшее.

Недоуменно кашлянув, Воскресенский отпускает ее и отшатывается, чтобы самому не испачкаться. Как заклинивший робот, поворачивает ко мне только голову и выгибает бровь, не в силах озвучить застывший на губах вопрос.

- Рука дрогнула, - отбрасываю в сторону пустую коробку из-под торта.

И оттряхиваю ладони. Признаться, я сама не понимаю, что случилось. Я разозлилась на хамские слова Дарьи – и все. Дальше пелена. Руки, не слушаясь меня, сами сняли крышку и запустили нежнейший «Эстерхази» стерве в грудь. Еще и впечатали дно коробки со всей силы.

Лишь сейчас интеллигентная Вера возвращается в мое тело, но я все равно не намерена оправдываться.

Расправив плечи, снисходительно ухмыляюсь.

- Вот эти белые лепестки – это миндаль, - указываю пальчиком на прилипшую к мамашиной одежде стружку. - Один из самых аллергенных орехов. Реакция наступает через три-пять минут и достигает пика в течение нескольких часов. Сыпь, зуд, одышка, кашель, отек Квинке, - перечисляю без эмоций, в то время как в груди бушует ураган ненависти. - Дальше скорая. Если успеет…

- А? Что? – выйдя из ступора, Дарья судорожно вытирает блузку и плащ. - Зачем это мне? – брезгливо трясет липкими руками.

Костя задумчиво молчит, настороженно наблюдая за нами. Возвышается, сложив руки на груди, и хмуро сводит брови. Становится мрачнее с каждым моим словом. Пока не превращается в сплошное черное пятно, от которого веет грозой. Огромной тучей он нависает над нами, готовый пролиться кислотным дождем.

- Перед тем, как украсть детей, было бы не лишним хоть что-то о них узнать, - выплевываю резко. - Например, на какие ингредиенты у них аллергия. Иначе похищение может закончиться в больнице.

Краем глаза замечаю, как Воскресенский передергивает плечами. И вдруг делает широкий шаг, встав между нами. Я оказываюсь спрятана за его мощной, огромной спиной.

- Вот же тварь, - яростно выдыхает, склонив голову. Не видя его мимики, мне сложно понять, кому адресовано ругательство.

- Она врет, и так бездарно, - защищается Дарья до последнего.

- Нет, я виновата лишь в том, что позволила себя обмануть, - говорю куда-то поверх мужского плеча. - Впредь буду умнее. И подобного больше не повторится. Если, конечно, я останусь в этом доме

- Вера, - оглядывается Воскресенский.

- Я могу идти, Константин Юрьевич? Дети ждут.

Не дожидаясь ответа, оставляю бывших супругов наедине.