Глава 18: Сердце вулкана

«Если вы заблудились в магически наведённом тумане, не ищите дорогу глазами — они вас обманут. Присядьте на корточки, положите ладони на землю и закройте глаза. Слушайте кожей пальцев. Стабильная земля поёт низко и ровно, как виолончель. Заколдованная же дёргается и звенит, как надорванная струна. Не идите туда, где звенит».— Из пометок на полях сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

След привёл нас к месту, где мир острова будто сломался и застыл в немом крике.

Цепь чёрных, рваных ран земли. Базальтовые глыбы, выброшенные яростью вулкана, застыли здесь в немыслимых формах и позах. Из глубоких расщелин между ними с громким шипением вырывался пар. Он смешивался с туманом, рождая бледных, пляшущих призраков.Воздух в низине был тяжёл, им нельзя было надышаться. Едкие серные испарения прилипали к языку и царапали глаза. Красноречивое предупреждение. Дыхание Лиса.

Алексей спускался чуть впереди, его близкий силуэт в плаще-накидке терял очертания в серой мути. Он не просто смотрел под ноги — он слушал землю. Каждый его шаг был осторожен, будто он расставлял невидимые вехи в этом хаосе.Маг земли. Я с какой-то болезненной остротой вспомнила это сейчас. Он не просто ходил по камням — он вёл с ними безмолвный диалог, чувствуя их напряжение, листая их древнюю память.

Остановившись у подножия груды камней, напоминавшей чудовищный обелиск, он осторожно положил ладонь на мокрую, шершавую поверхность чёрной глыбы. Закрыл глаза на секунду. Черты его лица неожиданно заострились и стали чужими.— Здесь, — произнёс Лешка тихо, не глядя на меня. Его голос прозвучал приглушённо, будто пробивался сквозь толщу камня. — Она шла здесь. Падала неоднократно. Сорвалась с этого уступа.

Он указал на едва заметный глазу выступ. Я шагнула поближе и наклонилась. В шаге от нас у тропинки лежал порядком истёртый кожаный ремешок. Не просто обрывок. Часть застёжки. Дорогой, с остатками тиснения. Рядом, в мелком песке, отпечатался неясный, смазанный след — узкий носок сапога, каблук. Кто-то поскользнулся здесь, упал на колено и в отчаянной попытке удержаться оставил этот след и сорвал застёжку. Сердце упало в ботинки и замерло, а потом вдруг забилось с новой, тревожной силой.Она была здесь. И ей было плохо.

Алексей выпрямился, и его взгляд, холодный и ясный, встретился с моим.— Сигнал надо подать. Как Онуфрий нас инструктировал.

Я молча кивнула, следя за его движениями. Он с уверенностью сдёрнул с кожаной петли на поясе короткую, массивную трубку — магическую ракетницу. Бронза, испещрённая руническими насечками, тускло блеснула в сером свете. «Стандартный сигнал бедствия, — вспомнился голос Онуфрия во время последнего инструктажа. — Крест Небесной Лазури. Горит до снятия, пока вас либо не найдут, либо не затушат специальным заклятьем с поста. Его видно за десять вёрст в ясную погоду и за три — в такую вот мерзость».Алексей справился с задачей идеально. Его пальцы уверенно сняли медную чеку и с щелчком взвели затвор. Подняв руку, он направил ракетницу в небо, затянутое плотной пеленой мороси.

— Шаг назад, — бросил мне, и я немедленно отступила.Раздался сухой треск, а потом его догнало низкое, бархатистое «вумпф», словно кто-то ударил в огромный барабан. Из раструба ракетницы вырвался сгусток ослепительно-белого пламени. Он рванул вверх, пронзая туман, как горячая игла — влажная пелена на миг расступилась, образовав туннель, и мы увидели клочок свинцовых туч, низко висящих над островом.И там, высоко-высоко, пламя вдруг развернулось.

Словно невидимый великан-каллиграф мазнул кистью по небесному холсту. Взрыв превратился в две пересекающиеся линии чистого, насыщенного синего света. Крест. Живой, пламенеющий, с чуть размытыми, мерцающими краями. «Крест Небесной Лазури». Он сиял и горел. Свет его был настолько силён, что заставлял прищуриться. Он отбрасывал резкие, сизые тени на наши лица и чёрные скалы, окрашивал клубящийся туман в призрачные голубые тона. От него исходило слабое, но ощутимое тепло и сухая вибрация в воздухе, противостоящая всепроникающей сырости. И этот огненный знак не угасал, не растворялся. Он пылал — этот немой и требовательный маяк в сером хаосе, как воплощённый приказ Онуфрия: Стойте и ждите.

В моей прошлой жизни сигнальные ракеты были утилитарны и скучны, — промелькнула мысль, пока я следила, как небесный символ отбрасывает свет на струи дождя, превращая их в падающие бриллиантовые нити. Рыжий след, тусклая вспышка, клуб дыма. Никакой магии, только химия. А здесь… здесь в сам акт спасения вплетена неумолимая воля. Вот он, ваш сигнал. И он будет гореть, пока вас не снимут с крючка. Или пока вы не умрёте.

Алексей опустил ракетницу. Его лицо, освещённое холодным сиянием с неба, вновь стало сосредоточенным и суровым.— Нас увидел весь остров. Уже очень скоро за нами придут, — произнёс он, повторяя слова Онуфрия словно заклинание, призванное унять собственную тревогу. Его взгляд скользнул по моему лицу, пытаясь прочитать мои мысли. — Наша задача теперь — ждать подмогу. Держаться на безопасном расстоянии от входа и быть на виду. Инструкция чёткая: обнаружение следа в опасной зоне, обозначение себя, ожидание группы спасения. Мы свой долг выполнили.

Он был прав. Абсолютно, бесповоротно прав. Мой разум полностью с ним соглашался. Каждая клеточка моего взрослого, наученного горьким опытом «я» кричала: Слушай его! Стой!Но когда я перевела взгляд с его решительного, освещённого синим светом лица на ту самую смазанную полосу в пепле, на жалкий обрывок ремешка, сердце сжалось ледяным комом, который не могли растопить даже лучи магического креста.

Сигнал подан. Но этот крест в небе — он вне времени. А где-то там, в тёмной каменной пасти, отсчитывает секунды живое, испуганное, очень возможно, что остро страдающее существо. Сколько времени уйдёт, пока братья пробьются к нам сквозь туман, найдут нас среди этого нагромождения скал?Минуты, за которые можно наложить кровоостанавливающее заклинание? Или час, за который можно истечь кровью или задохнуться? Небесный огонь говорил нам: «Ждите». А тихий шёпот твердил: «Сейчас. Или никогда».

Мы стояли под бесконечным дождём, под синим знаменем помощи, которое пылало, но не приближалось. И тишина, наступившая после раскатистого «вумпф», давила теперь в сотню раз сильнее, разрываемая лишь мерным шипением пара и тиканьем невидимых часов в глубине пещеры.

Ждать. Это был единственный разумный выход. Правильный. Взрослый. И я бы молча согласилась, если бы не видела в глазах Лешки ту же тревогу, что клокотала во мне. Если бы мой внутренний взор, помимо бледного следа Ядвиги, не увидел и другое.Глубже. Гораздо глубже. Под нашими ногами змеилось нечто иное. Огромное. Тёмно-багровое, как запёкшаяся вулканическая кровь. Оно не лежало смирно — оно пульсировало медленными, мощными ударами, и каждый удар отдавался в висках тупой болью.Геомагический нарыв. Страшный гнойник на теле мира. И тонкая, хрупкая корка камня под нами была единственной перегородкой между нами и ним. От него вверх, к поверхности, тянулись толстые, алые трещины. Одна из них… вела прямо ко входу в пещеру.

— Алексей, — мой голос прозвучал хрипло, нервно. — Там не только она. Под нами… узел. Он нестабилен. И тянется он туда.Мой спутник резко повернулся ко мне, и в его глазах я увидела понимание. Он знал, что я не ошибаюсь.— Насколько тонка корка?— Я… не знаю. Но трещина идёт к ней. Если там рванёт… — я не договорила. Мы оба представили одно и то же: груду камней, навеки замуровавшую ход, и то, что останется от Ядвиги Огинской после прорыва.

Лешка замер. Я видела, как в нём борются долг, разум, инструкция и что-то невыразимо простое — невозможность оставить раненого, даже врага, на растерзание стихии. Особенно когда эта стихия — его стихия. Земля, которая может стать ей могилой. Всем нам.

— Чёрт, — выдохнул он с такой горечью, что мне стало физически больно за него. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Ладно. Осмотрим вход. Только вход. Если увидим, что помочь не сможем, если вход ненадёжен — выходим и ждём. Обещай мне.

В его тоне был приказ. Но под ним отчетливо прозвучала тихая мольба: Пожалуйста, не спорь. Пожалуйста, будь благоразумной хоть раз.

Я молча кивнула в ответ, не в силах вымолвить даже слово. Мы подошли к пещере.Вход в неё был очень низким, чем-то похожим на рану. Алексей остановился в двух шагах, снова положил ладонь на камень у входа, на сей раз — на долгих десять секунд. Его лицо стало совершенно непроницаемым.

— Полость небольшая. Стабильность… сомнительная. Но обвала прямо сейчас не предвидится, — он отнял руку, сжал и разжал пальцы. — Есть завал. Недалеко от входа. Камни, осыпь. Она может быть прямо за ним.

Отступив на шаг, Лешка сосредоточился. Впервые за всё время на острове я увидела, как работает его магия. Это не было похоже на грубую силу. Он не читал заунывные заклинания и не размахивал руками. Стоял неподвижно, его взгляд был устремлён в темноту входа, но я чувствовала, как от него исходит тихая, мощная вибрация. Магия земли. Не разрушение, а… разговор.

Раздался глубокий, низкий скрежет, словно невидимые великаны сдвигали каменные плиты. Из входа в пещеру посыпалась пыль и мелкая галька. И груда камней, перекрывавшая проход, медленно начала расходиться. Расступаться, как занавес. Камни раскатились в стороны, обнажая довольно широкий лаз. Алексей побледнел, на его высоком лбу выступила испарина. Это стоило ему сил.

— Пошли, — сказал он хрипло. — Только быстро. Я не смогу долго это удерживать.

⤟⤛⥈⤜⤠

Темнота внутри была настоящей субстанцией. Тёплой, влажной, упругой, как чёрный студень. Она обволакивала с головой, давила на барабанные перепонки, заставляла сердце биться чаще.

Вспомнив о наставлениях Онуфрия, который запретил колдовать вблизи потенциальных разрывов, я достала из кармана баночку Синклитикии. Три приручённых светлячка, обычно создававшие уютный зелёный свет, здесь выглядели жалкими и растерянными. Их мерцание, столь яркое на поверхности, лишь подчёркивало мрак: сталактиты, напоминавшие окаменевшие внутренности гигантского существа; чёрные жирные подтёки на стенах; пол, усыпанный тёмной пемзовой крошкой.

Мы прошли не больше десяти шагов, когда узкий лаз неожиданно развернулся в небольшой грот. И в этом жалком зелёном свете мы увидели нашу беглянку.

Ядвига лежала, припав к холодному камню спиной, будто хотела через него провалиться, исчезнуть. Её левая нога была вытянута под неестественным углом. Лодыжка распухла до чудовищных размеров, превратившись в сине‑багровый, лоснящийся шар. Тусклый свет светлячков выхватил из темноты и глубокий порез на лице — от виска через скулу ко рту. Выглядело это так, словно Ядвигу ударили по лицу острым камнем.

Смешанная с грязью кровь запеклась бурой коркой. Дорогой плащ висел клочьями, из‑под капюшона выбились светлые пряди мокрых волос. Дышала Огинская коротко и прерывисто. Каждый вдох её обрывался громким стоном, вырывавшимся сквозь стиснутые зубы.

Увидев нас, она сдавленно зарычала. Её глаза, широко распахнутые в полумраке, блестели лихорадочным, нездоровым блеском. В них плескались знакомая едкая ненависть и такой дикий ужас, что у меня похолодело в груди.

— Приползли… — прошипела Ядвига. Её голос был хриплым, но яд в нём не выветрился. — Что, решили добить?

Она попыталась от нас отодвинуться, неловко дёрнула больной ногой — и её тело скрутила судорога. Вскрикнуть несчастная не смогла, лишь издала короткий хриплый выдох, полный страшной боли, — и Алексей тут же рванулся вперёд.

— Не… не смей! — она выплюнула слова, словно отравленные иголки; её взгляд метнулся ко мне, затем к Лёшке. — Ты… её глупый пёс… Всё… всё из‑за неё… Я думала, это игра, тонкая игра! Что ты, наконец, увидел во мне равную, а не эту... выскочку! А это всё оказалось ловушкой!

— Ногу нужно зафиксировать, — голос Алексея прозвучал на удивление ровно, но я заметила, как его пальцы слегка дрожат, прижатые к сырой стене пещеры. Он не просто стоял — он слушал камень, его лицо было напряжено от концентрации. — Потом мы тебя вытащим. Здесь опасно.

— Опасно? — она издала звук, средний между смешком и всхлипом, и её пальцы, лежавшие на коленях, вдруг сжались в кулаки. — Ты знаешь… что такое опасно? Опасно — быть дочерью Софьи Огинской! Быть разменной картой в её вечном блефе! Ты… ты был моим билетом на свободу!

— Не лучшее время сейчас… — мягко возразил Алексей, трогая стену пещеры и хмурясь.

— Нет уж, послушай! — Ядвига закашлялась, выплюнула слюну с алой нитью.

— Ядвига, молчи, — его тон потерял всякую мягкость, став низким, предупреждающим. Он оторвал ладонь от стены, и я увидела, как по камню там, где только что лежала его рука, пробежала сеть мелких, угасающих трещин. Вокруг нас что‑то происходило. И Лёшка сдерживал это. — Зачем ты вообще влезла сюда? Здесь каждая лишняя вибрация…

— Нет, ты не понимаешь! — она перешла на крик, и в её глазах вспыхнули слёзы бессильной ярости. Её руки вдруг дёрнулись, и с кончиков пальцев посыпались белые, как иней, искры. Магия воздуха. Хаотичная, неконтролируемая. — Брак с тобой был моим выходом! Я бы соблазнила тебя… Я бы всё сделала правильно! Слияние активов, титул, деньги твоей матери… Я бы стала идеальной женой! Никуда от меня ты бы не делся. А она… — её взгляд, полный немой ненависти, впился в меня, — она всё испортила! Эта маленькая дрянь! Решила поправить свои делишки за твой счёт!

Интересная мысль. Мне, значит, нельзя, а Ядвиге простительно? Как говорили об этом в моей прошлой жизни — двойные стандарты…

Ядвига не просто злилась. Её гордыня, её расчёт, её холодный ум на наших глазах растворялись в боли, страхе. И вместе с ними терялся контроль над магией.

— Ты бредишь, Ядвига? — не выдержала я.

А я тут же себя мысленно устыдила. Прав был Алексей: не самое подходящее время и место для ссор. Похоже, что наша беглянка была не в себе.

— Всё из‑за тебя! — выкрикнула она, и её рука с искрящимися пальцами рванулась в мою сторону.

— НЕТ! — рявкнул Алексей так, что свод пещеры дрогнул и с него посыпалась пыль. — Не смей!

Но было поздно. Из сжатого кулака Ядвиги вырвался сгусток сжатого, яростного ветра, заострённого в кинжал. Заклинание было слабым, неумелым, но в этой замкнутой каменной ловушке, на тонкой грани разрыва, — смертельно опасным.

Алексей стремительно рванулся вперёд, заслоняя меня собой. Его руки взметнулись, и между нами и белым лезвием ветра вспыхнула каменная стена. Будто сам воздух сгустился, стал тяжёлым, плотным, пористым, как туф. Удар пришёлся в неё с глухим, низким звуком.

Щит выдержал, но энергия удара не исчезла. Она, как жидкий металл, потекла вниз, растекаясь по полу пещеры. Там, где она коснулась камня, тонкая невидимая корка, отделявшая нас от пульсирующего багрового света внизу, растворилась.

Моё внутреннее зрение, и так напряжённое до предела, взорвалось болью.

Лиловый свет, пробивавшийся из глубины, рванулся вверх, найдя слабое место. Он выстрелил из пола тонкой, раскалённой иглой, которая мгновенно расширилась в зияющую дыру. Пол под моими ногами стремительно провалился. Каменная плита исчезла, словно её никогда и не было, а на её месте зиял ослепительный, ревущий провал. Воздух с гулким звуком устремился вниз, затягивая с собой пыль, крошку и меня.

Почувствовав, как из‑под ног исчезает опора, я не успела даже вскрикнуть. Мир сузился до ослепительной лиловой вертикали и воющего вакуума, тянущего вниз. Мысль не успела оформиться в ужас — её опередило тело, уже летевшее в разверзшуюся пасть бездны.

Алексей не успел опустить руки. Он бросил вперёд всё своё тело, обрушившись грудью и плечом на зыбкий, крошащийся край разлома. Я услышала глухой звук удара его коленей о камень, хруст его перегруженных суставов, взявших на себя вес двоих. Его пальцы, только что складывавшие защитную руну, теперь впились в моё запястье со страшной силой человека, цепляющегося за другого человека как за смысл жизни. Порыв, разорвавший мгновение между падением и гибелью. В его хватке была лишь отчаянная, абсолютная решимость.

Весь вес молодого мужчины лёг на тот хрупкий край, на ту последнюю грань, что отделяла нас от небытия.

Его лицо, искажённое нечеловеческим усилием, на миг возникло надо мной, залитое снизу инфернальным лиловым светом. Он цеплялся за этот мир для нас обоих, платя болью рвущихся под нашей тяжестью жил. В его широко распахнутых глазах была только твёрдая воля: держать.

— ДЕРЖИСЬ! — его голос заглушил рёв разрыва.

Я повисла над лиловой бездной, чувствуя, как его пальцы впиваются мне в руку. Он тянул, пытаясь поднять меня одной рукой.

— Отпусти! — закричала я, видя, как камень под его локтем крошится, как трещины бегут к нему. — Ты рухнешь!

— НИ‑КОГ‑ДА! — сквозь стиснутые зубы вырвалось у него. И в его глазах не было и тени сомнения.

Мгновение спустя камень всё‑таки рухнул.

Мы полетели вниз вместе — в грохот обвала, в рёв ослепительного разрыва. Его рука так и не разжалась. Перевернувшись в падении, Лёшка снова прикрыл меня от камней, от света, от всего.

В последнюю, стремительно ускользающую секунду я подняла голову и увидела: Ядвига смотрела на нас. Её рот был открыт в беззвучном крике. Её окровавленная рука судорожно тянулась в пустоту — к тому месту, откуда мы только что соскользнули.

Её губы шевельнулись, и последнее, что я увидела перед падением, — не ненависть в её глазах, а леденящее, кристально ясное понимание. "Простите..." — прошептала она, и это прозвучало не как просьба к нам, а как горькое, запоздалое признание собственной глупости. Как эпитафия всем нам, пешкам в игре, правила которой мы так и не разгадали...

Безжалостный лиловый свет сменился абсолютной, беспросветной чернотой. Падение стало вечностью. И только его рука, крепко сжимающая моё запястье, говорила, что мы ещё живы.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Это строки могли бы попасть в мою новую, сиреневую тетрадь.

Мы падаем. Темнота. Гул в ушах. Он не отпустил. Он рухнул вслед за мной.

Ядвига осталась там. Одна. Она сказала «простите». Всё, во что она верила — карьера, брак по расчёту, одобрение матери — рассыпалось в ту самую секунду, когда земля разверзлась. Остался только первобытный страх. И одиночество. И я… чёрт возьми, я почти пожалела её. Совсем чуть‑чуть.

Алексей… Господи, Алексей. Он маг земли. Он чувствовал, что корка тонка. Он знал. И всё равно пошёл. Не за Ядвигой. За мной. Потому что я, вопреки всем инструкциям и голосу разума, рванулась вперёд. Не смогла оставить раненого. Даже врага. Он последовал. Как страховка. Как партнёр. Как…

И теперь мы падаем. Его тело прикрывает меня от летящих камней. Его рука — единственная нить, связывающая с реальностью.

Если это конец… то я жалею о малом. Что не увижу, как восстанет из пепла род Ласкиных. Что не скажу маме, как люблю её. Их всех. Что не доделаю вышивку для Сонечки. Что не научу Киру тому сложному приёму с воздушным потоком.

И что не сказала ему. Вслух. Просто. Без наших дурацких «генеральских» игр. Что его старый свитер пахнет домом. Что его «ревную» — самая смешная и самая дорогая фраза, которую я слышала за обе жизни. Что, когда он рядом, эта вечно уставшая, взрослая часть во мне может, наконец, отключиться. И остаётся просто девушка. Которая любит. И хочет быть любимой.

Мы падаем. Темно. Но его рука — тёплая. Я держусь. Пока он держит меня — я ещё жива.

Если выживем… я расскажу. Клянусь!

А если нет… Пусть. В самом конце мне не было страшно. Потому что мой Лёшка был рядом.

Простите, папа. Мама. Братья. Я пыталась.

Кажется, всё.

⤟⤛⥈⤜⤠Автор на всякий случай напоминает свои читателям о том, что совершенно точно не собирается избавлять их от сразу двух главных героев так быстро...