Глава 20. Выход

«Для срочного восстановления связи после разрыва: возьмите два обрывка одной верёвки, обожжённые с одного конца. Сложите обгорелыми срезами вместе, обмотайте крест-накрест сырой лыковой лентой и положите под порог. Через ночь размотайте. Если волокна начали срастаться — связь можно восстановить. Если нет — режьте по живому и не оглядывайтесь». Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

Сколько времени мы пролежали на холодном базальте? Алексей обнял меня. Я слушала ритм его сердца, пытаясь дремать. Тело казалось чужим: каким-то пустым и до странности лёгким.

Магия, тёплым ручьём привычно струившаяся под кожей, вдруг иссякла. Внутри была будто выжженная пустыня. Как быстро я разучилась быть простым человеком. К хорошему привыкаешь быстро. И отвыкать не хочется.

Я попыталась пошевелить пальцем, призвать хоть искорку, — и почувствовала лишь тошнотворную слабость. Алексей, кажется, пытался сделать то же самое: рвано вздохнув, вытянул руку вперёд, щёлкнул пальцами, но ладонь его оставалась пуста…

Зато в глубине моей сущности, там, где обитала Пакость, ощущения были иными. Довольная, сонная сытость. Моя Тень переваривала происшедшее. Хаос разлома, лиловое сияние, саму ткань этого мира. Она была полна, как никогда. И я чувствовала эту силу, неприкосновенный запас, булькающий под сердцем, как котелок горячего, жирного супа.

— Леш, — прошептала я, и голос прозвучал хрипло. — Наши тени… Почувствуй. Они… они сильны.

Он повернул голову, отпуская меня, с сожалением вздохнул и с трудом приподнялся на локте.— Да. Ты права. Отправляем за помощью?

Я медленно села. Не сговариваясь, мы оба закрыли глаза и сосредоточились. Дозваться нашу Пакость в этот раз было… трудно. Одичала она там совсем… Неохотно ворочаясь, тень отозвалась. Я показала ей образ: нашу келью, Сонечку, Киру, тревогу, необходимость. Показала путь наверх, туда, через трещину в скале.

Пакость лениво потянулась в глубине моего сознания, будто нехотя отрываясь от пира. Потом её присутствие резко сгустилось, и из складки моего плаща выскользнула тонкая, как дым, серебристая нить. Она метнулась вверх, к узкой расщелине, и беззвучно в ней растворилась.

Рядом со мной громко выдохнул Алексей. Из порядком потрёпанной горловины его многострадального свитера выполз Буян — но не увалень-калан, а гибкая, быстрая чёрная тень, больше похожая на молодую выдру. Он ткнулся носом в щёку Алексея, получил мысленный приказ и рванул вслед за Пакостью, скользнув в камень, будто тот был водой.

Мы остались вдвоём. Теперь только ждать. Я снова легла на спину, глядя в чёрный потолок нашей каменной могилы. Рука сама потянулась к руке Алексея. Наши пальцы сплелись — грязные, со содранными костяшками, но тёплые и живые.

— Стратегически, — прошептал он, нависая надо мной, и в его голосе прозвучала слабая усмешка, — мы с тобой в глубоком тылу врага.— С тылом мне повезло, — так же тихо ответила я, и в груди что-то дрогнуло, сжимаясь от нежности.

Он не сказал больше ничего. Просто перевернул ладонь, крепче сжал мои пальцы и лёг рядом. Мы лежали так, слушая, как далёкий, едва уловимый гул из глубины земли постепенно затихает, сменяясь мерным, обнадёживающим биением двух сердец. И я позволила себе на секунду закрыть глаза, утонуть в этой тишине, в этом тепле.

Сон, короткий и тяжёлый, как обморок, накрыл меня с головой.

⤟⤛⥈⤜⤠

Разбудило движение. Алексей уже сидел рядом, его взгляд был прикован к потолку. Я посмотрела туда. Сквозь расщелину тускло сочился слабый, дрожащий свет. Не солнечный, синеватый, холодный. Магический.

Мгновение спустя раздался страшный скрежет: низкий, злой. Будто сам камень в ярости скрипел зубами. Стена нашего узилища неожиданно вздулась, покрылась паутиной трещин и аккуратно раздвинулась. Будто невидимый великан вскрывал консервную банку. Через образовавшийся пролом хлынул поток колючего, ледяного воздуха и магический синий свет.

Залитые собственным сиянием, в проёме возникли две рослые мужские фигуры. Я их сразу узнала. Слева скалой возвышался огромный Демидов, упёршийся ладонями в камень. Его лицо было багровым от натуги, жилы на шее вздулись. А рядом с ним к нам шагнул Дмитрий Мухин.

Ещё никогда я не видела его таким. Щегольской лоск исчез. Куртка была сильно порвана, всё лицо в крови и ссадинах, один глаз заплыл. Но он стоял прямо, как стальной лом. Его правая рука была вытянута вперёд, пальцы скрючены в немыслимой, болезненной судороге. С них прямо в пролом бил сконцентрированный луч лютого холода. Самым непостижимым образом он вымораживал камень, превращая его в хрупкий лёд, который Демидов затем продавливал внутрь. Работали они синхронно, умело, без слов. Но судя по лицам обоих — на грани истощения.

— Живые?! — рявкнул Демидов, увидев нас. Его голос был хриплым. — Уходим! Распорка долго не продержится!

Алексей первым пришёл в себя. Мгновенно вскочив, он попытался подхватить меня на руки, но, охнув, схватился за бок и отступил.— Ты вперёд! — подтолкнув меня, он тут же поймал мой локоть и снова поморщился.

Ледяной мост, созданный Дмитрием, был узким и скользким, по нему густо струился морозный пар. Я ступила, едва удерживая равновесие. Алексей шёл буквально на шаг позади, подстраховывая меня.

Дмитрий не отрывал взгляда от своей работы. Его лицо было искажено чудовищной концентрацией. Магия льда, всегда бывшая для него инструментом власти и контроля, теперь работала на спасение. Грубо, неистово, без какого-либо изящества. Правильно.

Уже в шаге от выхода моя нога на мокром льду всё-таки соскользнула в сторону. Я качнулась, беспомощно взмахнув руками. В тот же миг сильная, мужская рука впилась в моё запястье — ниже манжета плаща, в голую кожу.

Хватка была железной, спасительной. Она вытянула меня вперёд, на твёрдый камень за пределами узилища. Но в этом прикосновении было что-то… пугающее до дрожи. Не просто сила. Поза. Угол, под которым пальцы Дмитрия (а это был он) обхватили мою руку. Давление большого пальца на пульс.

Я не успела и выдохнуть, как мой мир раскололся надвое…

Синие стены тёмного коридора университетского общежития… Запах дешёвого одеколона. Тот же железный захват. То же лицо передо мной — молодое, надменное, сосредоточенное. Тот же взгляд сверху вниз, полный собственнического торжества. «Куда спешим, красавица?»

Крик вырвался из меня прежде, чем я успела хоть что-то понять. Дикий, полный такого отвращения и ужаса, что моя собственная рука дёрнулась, вырываясь из этой хватки. Я отшатнулась, наткнулась на Алексея, и краем зрения увидела, как тот вздрогнул. Дмитрий выругался. Его ледяной луч дрогнул, синий свет заплясал. В его глазах застыл шок. И что-то ещё… Словно на миг сквозь эту маску прорвалось другое лицо. Усталое. Потерянное. Злое.

Думать мне было некогда. Темнота, гораздо более густая и пугающая, чем в каменном мешке, накатила на глаза и поглотила с головой.

Последнее, что я услышала, был сдавленный, хриплый голос Демидова:— Парни, ловите её! Теперь точно всё рухнет…

И тут же за нашими спинами раздался оглушительный грохот.

⤟⤛⥈⤜⤠

Я вернулась к жизни по знакомому маршруту: сначала — холод под спиной, потом — давящая тяжесть в висках, и наконец — трещина в потолке лазарета. Эта трещина, причудливый узор на извести, стала моей личной картой Скалистого Лиса. Я изучила каждый её изгиб, каждую тончайшую ветвь так внимательно, будто по ним можно было прочесть судьбу.

На стуле у кровати, склонившись в неудобной позе, дремала Сонечка. Не та круглая, сияющая девочка, что ушла за мной следом с Валдая. Остров Скалистый Лис обветрил и позолотил её кожу, вытянул девушку вверх, как молодое деревце. Сейчас она была невероятно похожа на ту, мою Сонечку. Ту, которую я однажды уже хоронила. Или это был сон?

Лёгкий сквозняк пошевелил прядь непослушных волос у неё на виске. Вошла Кира. Подойдя ближе к подруге, она громко щёлкнула пальцами. Сонечка крупно вздрогнула и открыла глаза, сонно уставившись на меня.

— Ой! Ты очнулась! — её лицо осветилось улыбкой, свет которой не добрался до глаз. Взгляд моей верной подруги оставался встревожным, взрослым. — Как ты?

— Пока дышу, — хрипло ответила я, пытаясь приподняться на локти. Мир покачнулся, поплыл. — Алексей?

— Рядом, — быстро произнесла Кира, подходя и поправляя подушку за моей спиной. — Его погрузили в лечебный сон. Он же ранен. Там много всего… Разрыв энергетических каналов, плюс глубокая травма. Ну… ты же всё знаешь. Синиклия сказала, что должен поправиться быстро, раз выжил.

Удар вины был глухим и тяжёлым, он перехватил дыхание. Я не знала, не чувствовала. В каменном мешке, в слепой темноте, я видела лишь его глаза. Ощущала только его руку, сжимающую мою, — последний якорь в рушащемся мире. Как же так? Как я могла не заметить, что он рвётся на части, пытаясь удержать нас обоих?

— Ядвига? — произнесла я, пытаясь заглушить эту боль. Сонечка и Кира обменялись взглядами. Интересный немой диалог.

— Жива, — произнесла Кира сухо. — Ей невероятно повезло. Тот прорыв, что поглотил вас, вышвырнул её за мгновение перед тем, как пещеру окончательно завалило землетрясением. Теперь она здесь, в изоляторе. Нога раздроблена, лицо… но живёт.В её голосе не было сострадания.

— А Оленька? — это имя выскользнуло само, но так тихо, будто я боялась его произнести.

И тут лица подруг преобразились. На них вспыхнуло странное выражение азартного возбуждения.

— О, это… Это уже совсем иная история, — начала Сонечка, понизив голос до шёпота и наклонившись ко мне. — Она же исчезла! Практически сразу, как мы все ушли. Её искали всем островом. Братия прочесала и побережье, и лес, и подножье вулкана, перевернула в обители каждый камень. Никто не мог понять, куда она испарилась. Пока… Пока за дело не взялся он.

— Ростовский, — без единой интонации в голосе произнесла Кира. — И надо признать, это было… весьма впечатляюще. Он собрал всех на плацу, встал в самый его центр и стал слушать мысли.

— Всё не так он сказал! — Сонечка даже всплеснула руками. — Сказал, что он, как маг смерти, может увидеть мёртвую мысль и живую. И их отличить.

— Мёртвые — это те, что внушает нам всем менталист, — Кира, видя мою озадаченность, пояснила. — Вернее, их отголоски. Эхо. Он сказал, что сильный маг душ оставляет после себя невидимую паутину, прилипшую к сознанию тех, кем он манипулировал. И он её видит.

— Ростовский нашёл её! — Сонечка аж подпрыгнула на стуле, её глаза стали огромными. — Фомину! Она… она затесалась среди монахинь! Прикидывалась смиренной сестрой Аглаей! И все, абсолютно все, кто её видел, были свято уверены, что так и должно быть. Даже брат Онуфрий — он сам потом говорил нам, что в списках у неё стоит отметка о переводе из обители Святого Кузьмы!— Ростовский подошёл к ней, — голос Киры стал глухим, — а она… Она просто стояла и улыбалась. Такая кроткая, глазки опустила, передничек теребит, ну картинка, а не Аглая! А он произнёс всего одну фразу, тихо, но мы все услышали: «Игра окончена. Твои куклы больше не танцуют». И её улыбка… Она тут же сползла. Как маска из воска.

Узнаю вас, Игорь Валерьевич. И вашу неискоренимую страсть к эффектным жестам и громким фразам.

— Её взяли лично братья-надзиратели, — Сонечка почему-то притихла. — Ростовский всем строго-настрого запретил с ней разговаривать. Сказал, что против магии такого уровня только имперские безопасники с ингибиторами.

Они замолчали, давая мне переварить всё услышанное. Я лежала, глядя в потолок с трещиной, и чувствовала, как в груди вырастает холодная, тяжёлая глыба. Он нашёл её. Распутал паутину, которую не видел никто. Потому что знал, как она плетётся. Потому что сам мыслил теми же категориями. Потому что он — чертов гений. А гениальность, как я уже поняла, не имеет морали. Она просто есть, как закон тяготения.

— Игумен держит всю обитель на усиленной епитимье, — добавила Кира, разбивая тягостное молчание. — Молебны, всеобщие проповеди, исповеди, беседы наставников. А Ростовский… он беседует теперь с каждым. Проверяет на предмет «ментальных закладок». Смотрит в глаза. И… — она замялась, и её собственный взгляд стал отстранённым, будто она смотрела куда-то внутрь себя, — и, кажется, видит гораздо больше, чем нам всем хотелось бы.

В её словах прозвучало отчётливое восхищение… Ничего нового. Я ведь тоже им восхищалась.

Подруги посидели ещё немного, но, видя мою усталость, ушли, пообещав навестить Алексея. Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Ненадолго.

Он вошёл, как обычно, без стука. Ничего не меняется. Ростовский всегда считал себя вправе вторгаться.

Дверь бесшумно отворилась, и он заполнил собой весь широкий проём. Игорь Валерьевич Ростовский. В идеально сидящем тёмно-сером камзоле. Всё тот же. И совсем другой. В его позе, в том, как он закрыл за собой дверь, было что-то непривычное — напряжённость. Как у охотника, наконец-то поймавшего редкую дичь после долгой погони.

Он подошёл к кровати и сел, даже не на стул, который только что занимала Сонечка, а на постель. Совершенно обычно не спрашивая разрешения. Его движения были плавными, уверенными, как всегда. Взгляд живой, жадный, пронизывающий.

— Агата Андреевна, — его голос звучал низко, мягко, интимно. Не «сударыня», не «княжна». По-старому. — Кажется, ты устроила себе довольно экстремальный полевой выход. Сбор данных о внутренней тектонике острова методом прямого погружения. Рискованно. Но… эффективно. В сознании. Хорошо. Значит, адаптация не повредила когнитивные функции.

Вольготно расположившись на краю моей узкой кровати, он снова привычно нарушил все возможные дистанции. Его колено почти касалось моего под одеялом. Старая привычка — вторгаться, захватывать пространство, диктовать свои правила.

Я ничего не ответила. Пусть разговаривает. Просто смотрела на него и подспудно ждала, когда же нахлынет тягучая, сладкая зависимость, которая когда-то привязывала меня к нему сильнее любых разумных доводов.

Но ничего не пришло. Только холод. Глубокий, ясный, как горное озеро. И удивление. Где же оно? Где тот предательский трепет в животе, мурашки по коже от одного его приближения?

— Молчишь, — тихо заметил он, усмехнувшись коротко и беззвучно. В уголках его глаз собрались лучики знакомых морщинок — тех самых, что появлялись, когда он был чем-то искренне заинтригован. — Анализируешь. Я всегда в тебе это ценил.

Странный у нас происходит разговор. Беседа двух старых призраков, встретившихся на пепелище.

— Ты умер, — сказала я ровно. — Я подписала бумаги. Разгребала последствия твоего… исчезновения в институте. И жила потом как-то. Жила… Десять лет, Игорь. Десять грёбаных лет.

— Всегда прямолинейна. Люблю это в тебе. — Он наклонился чуть вперёд, медленно сокращая дистанцию. Запах. Другой. Не цитрусовый с сандалом, а ядрёный, еловый. Дух монастырского мыла. Но под ним — тот самый, базовый, неуловимый оттенок, который когда-то сводил меня с ума. — Но давай отбросим протокол, моя милая девочка. Здесь нас никто не слушает. Только ты, я и… новый мир.

Его рука поднялась — медленно, давая мне время отпрянуть. Кончики пальцев коснулись моей щеки, чуть ниже виска, там, где, как он знал, кожа особенно тонкая и чувствительная. Прикосновение было лёгким, ласкающим. Именно таким, от которого у меня когда-то перехватывало дыхание. У той, мёртвой меня.

Я позволила ему коснуться и с отстранённым интересом наблюдала за собственными реакциями.

Ничего. Ни вспышки тепла, ни спазма в груди, ни желания прижаться щекой к этой руке. Только холодное наблюдение: «Тактильный контакт. Цель — провокация эмоциональной памяти. Не сработало. Объект (я) демонстрирует полную резистентность».

На его лице промелькнула тень недоумения. Быстрая, но я поймала её. Он убрал руку.

— Интересно, — произнёс Игорь задумчиво. — Адаптация зашла дальше, чем я рассчитывал. Перенос сознания в юный, здоровый аналог… должен был обострить все реакции. Включая базовые инстинкты. А ты… — его взгляд снова стал оценивающим, сканирующим, — ты огрубела, Агата. Закалилась. Местные условия?

— Местные условия, — парировала я, — включают необходимость выживать, а не предаваться рефлексии. Вы же сами этому учили: в полевых условиях важен результат, а не процесс.

— «Вы», — он повторил за мной, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, едва уловимая досада. — Так строго. После всего, что было между нами. После того, как я подарил тебе… это. — Его рука сделала широкий жест, охватывающий палату, остров, всё. — Новый мир. Чистый лист. Бесконечную экспедицию.

Вот оно. Признание.

Холод внутри меня сконцентрировался, сжался в твёрдый, острый кристалл. Я села на кровати, откинув одеяло. Слабости как не бывало. Её сожрала ледяная ярость.

— Подарил? — мой голос зазвучал тихо, но каждое слово падало, как камень. — Ты сбежал, Игорь. Сбежал, как крыса с тонущего корабля, оставив после себя груду недописанных отчётов, сорванные защиты, разгромленную лабораторию и… меня. Мне пришлось тебя хоронить! В закрытом гробу. Отвечать на вопросы. Оправдываться. Хорош подарок.

Он слушал, слегка склонив голову набок, как учёный, наблюдающий за неожиданной реакцией подопытной мыши.

— А ты бы разве поверила, если бы я рассказал? — спросил он с искренним любопытством. — Если бы сказал: «Агата, я нашёл трещину. Дверь. И за ней — не просто другая экосистема, а другая физика. Другая история. Хочешь посмотреть?»

Я хотела крикнуть «Да!». Потому что тогда, тогда я бы, наверное, пошла. Загорелась бы, как факел. Но он не спросил. Он решил за меня. Как всегда.

— И тогда ты просто умер.

— «Умер» — это грубая терминология для перехода между средами, — поправил он меня. — Я эвакуировался с гибнущего рубежа. У меня диагностировали болезнь Гентингтона, Агата. Ты ведь помнишь моего отца? Через год я не смог бы держать карандаш. Через два — контролировать базовые функции. Медленная, мучительная потеря себя. Катастрофа. Ты бы осталась. Ухаживала. А я бы тебя ненавидел за каждый взгляд, полный жалости.

Он произнёс это так спокойно, словно описывал типичный геохимический процесс. И оказался прав. Эта мысль неприятно меня зацепила.

— Ты мог сказать, — выдавила я. — Хотя бы мне. Не оставить меня… так.

— Сказал бы — ты бы назвала меня сумасшедшим, — тихо парировал он. — Попыталась бы остановить. Начать лечить. Спасать. Терпеть не могу, когда меня спасают.

— Это не оправдание, — я ответила громче, чем следовало бы. — Это патологическая неспособность воспринимать других людей как самостоятельные единицы. Мы для тебя всегда были… переменными. Погрешностями в твоих гениальных расчётах.

— О! — Его глаза вспыхнули азартом. Он услышал термин, его термин, вложенный в правильный, научный контекст.

— Ты уже успела добраться до сути. «Рябь на полотне реальности». Да. Синхронные искажения. Ты, я, этот юноша… Алексей, кажется? Его прототип был и в нашей реальности. Подевался куда-то. Не помню, куда. А здесь… — он развёл руками, — жив, здоров, влюблён. Правда, интересный эффект?

Меня передёрнуло. Он произнёс это так легко. «Подевался куда-то». Как о неудачном эксперименте.

— Они не погрешности, — прошипела я. В горле встал ком. — Они люди. Со своей волей. Своей болью. Своей жизнью. Которую ты, со своим «редактированием», едва не оборвал.

— Редактирование, — повторил он, смакуя слово. — Хороший термин. Ты всегда была способна на точные формулировки. Именно поэтому я и… вытащил тебя сюда. Мне нужен был кто-то, кто понимает. Кто говорит на том же языке. Кто может оценить масштаб. — Он снова наклонился вперёд, и теперь в его глазах горел чистый энтузиазм первооткрывателя. — Мы можем всё, Агата. Этот мир… он пластичен. Его законы только пишутся. Мы можем не просто изучать его. Мы можем… направлять. Исправлять изъяны. Создавать совершенные системы.

Это был тот самый Игорь, который когда-то увлёк меня в горы, в тундру, в дебри науки. Гений, видящий на десятилетия вперёд. И монстр, не видящий людей у себя под ногами.

— И что? — спросила я ледяным тоном. — Создадим рай? Под вашим мудрым руководством? А тех, кто не вписывается в схему — в расход? Как «погрешности»?

— Не будь такой мелодраматичной, — он отмахнулся, но в его тоне не было раздражения. Он всё ещё не воспринимал меня всерьёз. Как непокорный, но ценный инструмент, который нужно просто правильно настроить. — Речь об эволюции. О прогрессе. А ты… ты застряла в частностях. В сантиментах к местным аборигенам. — Его взгляд скользнул по мне и неожиданно стал оценивающе-мужским. — Хотя, надо признать, обновление оболочки тебе идёт. Очень… жизнеспособная. Полна энергии. Даже после такого падения.

Его глаза тщательно, медленно обошли контуры моего тела под тонкой больничной рубашкой. И в этом взгляде было не просто любопытство. Было знакомое, возбуждаемое сопротивлением вожделение. Он видел не меня. Он видел вызов. И это его заводило.

Тошнота подкатила к горлу. От полного, окончательного понимания: этот человек не изменился. Он просто сменил декорации.

— Меня интересует один практический вопрос, — сказала я, холодно встретив его взгляд. — Обратный путь. Он существует?

Ростовский замер. Потом медленно, широко улыбнулся. Это была улыбка кота, видящего, как мышка делает первый шаг к сыру.

— Заскучала по старым стенам? По тому миру? — Он покачал головой с наигранным сожалением. — Он тебе не по зубам, Агата. Там тебя ждёт только ярлык сумасшедшей и, в лучшем случае, психиатрическая клиника. Твоё место здесь. Со мной.

— Ответь на вопрос, — потребовала я, не повышая тона. — Технически. Возможно ли это?

Он изучал меня ещё несколько секунд, потом пожал плечами.

— Теоретически… да. Практически — требует колоссальных затрат энергии, точного расчёта и, что важнее, точки привязки там. Стабильного якоря. Которого у тебя нет. — Он встал, отряхнул несуществующую пыль с камзола. Поза снова стала безупречной, профессорской. Игра в снисхождение закончилась. — Но это не важно. Ты сюда пришла не для того, чтобы уходить. Ты пришла, потому что я этого захотел. И рано или поздно ты это примешь. Когда наиграешься в свою новую жизнь… и поймёшь, что без меня она не имеет смысла.

Он повернулся к двери. И уже на пороге вдруг обернулся. В его глазах снова вспыхнул многообещающий азарт.

— За ответом на свой вопрос… и за всем остальным — приходи. Когда образумишься. Я всегда открыт… для любого общения.

Дверь закрылась за ним.

Я сидела, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

Он не увидел во мне ни раскаяния, ни тоски, ни былой зависимости. Он увидел сопротивление. И это его возбудило. Он по-прежнему считал меня своей вещью, своим проектом, который просто закапризничал.

Но я-то знала правду. Старые чувства умерли. Не просто ушли — их выжгла новая жизнь, новая любовь, новая боль. Он был для меня теперь лишь источником опасной информации и угрозой всему, что стало мне дорого.

И последний его взгляд… этот влажный, возбуждённый блеск в глазах… Он дал мне ещё одно оружие. Теперь я знала, как его ранить. Как коллега. Как равный, который видит его маленькую, постыдную слабость: потребность в обожании, в преклонении, в том, чтобы быть богом.

А я ему больше не поклонялась.

Ответ на свой вопрос я получила. Возврата нет. Да он мне и не нужен.

Он вытащил сюда Агату Андреевну, свою верную правую руку. А здесь, в этой «погрешности», родилась Агата Ласкина. Которая любит. Которая дерётся. Которая выбрала жизнь — не как объект изучения, а как полноценный участник.

Медленно разжала кулаки. Превозмогая слабость, спустила ноги с кровати. Доковыляв до двери, выглянула в коридор. Медсестра-послушница хотела остановить, но замерла под моим взглядом и, подумав мгновение, молча кивнула направо. Я прошла туда по холодному коридору, держась за стену.

Точно такая же дверь. И палата такая же, как моя. Лешка всё ещё спал. Бледный, какой же он бледный! Но дышал ровно. Его рука лежала поверх одеяла — та самая, что меня удержала над бездной.

Я опустилась на стул, осторожно взяла эту руку в свои. Тепло. Тонкие шрамы. Реальность.

Он — не погрешность. Он — мой выбор. Настоящий, сделанный здесь и сейчас, безо всяких уравнений и вероятностей. И за этот выбор, за эту новую, непредсказуемую, свою жизнь, я буду драться. Даже с гением, который вообразил себя богом.

А дорогу назад… Пусть Ростовский хранит её для себя. Мне туда не нужно.

Я прижала его ладонь к щеке, закрыла глаза и прижалась губами, слушая его сердцебиение. Самый верный мой компас в любом из миров.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠