Глава 22. Понимаешь?

«Гадание на новый союз: на летнем рассвете, на камне, омытом дождём, сложите ваши руки вместе. Левую поверх правой. Не произносите слов. Если к полудню камень сохранит тепло ваших ладоней — путь ваш будет долог. Если остынет — ищите иной дороги. Земля не лжёт». — Из «Записок странствующей мирянки».

Ночь медленно отступала, и свинцовый мрак за окном постепенно переплавлялся в муть цвета светлого олова, из которой проступали контуры монастырской стены, мокрой скалы, колючего силуэта пихты, раскидистой ивы. Мир будто выныривал из непроглядной, пугающей серости в акварельную, размытую реальность.

Я сидела на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу. За спиной стройным дуэтом посапывали подруги. Предутренний сон — самый крепкий. Я же давно уже не спала. С того момента, как меня окатила волна парализующего холода, не оставившая после себя ни звуков, ни образов — только всепроникающее, тошнотворное чувство потери. Ту самую пустоту, знакомую до оскомины. Ту, что жила во мне десять лет до щелчка замка в моей серой квартире.

Разжала закоченевшие пальцы. На ладони лежала янтарная ласка. Отцовский амулет. Камень был тёплым, медовым, живым.

Я водила подушечкой большого пальца по гладкой поверхности, чувствуя кожей шероховатость рельефа лапки, изгиба хвоста. Ритуал. Якорь. Вещественное доказательство того, что я здесь, я — Ласкина, у меня есть отец, семья, долг.

Но сегодня камень вёл меня не в будущее, а назад. В ту самую трещину, которую я замуровала в себе. Или не я? Тогда кто? Не Ростовский же…

Синий.

Унылейший сине‑зелёный. Краска на стенах институтского коридора, облупившаяся на пузырях штукатурки. Запах курева, тухлой рыбы и грязного туалета.

Сгорбленная спина в порядком потрёпанной, старой коричневой куртке. Рюкзак, набитый книгами до отказа. Он уходил. Шаг. Ещё шаг. Не оглядываясь. Наш последний разговор, полный взаимных упрёков, ещё звенел в ушах звуком пощёчины.

— Он же просто использует тебя, Агата! Ты для него очередная девочка, которую можно использовать, а потом просто выкинуть, отложить в сторонку! Неужели ты этого не видишь?

— Игорь Валерьевич — гений! А ты… Ты просто… ревнуешь! К его уму, к его славе!

— Да плевал я на него! Я вижу, как он на тебя смотрит! И ты рада, да? Рада, что сам Ростовский обратил на тебя внимание? Млеешь, как все…

— Пошёл вон! Ноги здесь твоей чтобы больше не было!

Шаг. Дверь. Щёлчок. Тишина.

Скачок.

Дмитрий Мухин, поймавший меня в коридоре:

— Красавица, поговорим?

Мой испуг. Его злость.

— За что ты с ним так? Он же нежный у нас, понимаешь? Слабак.

Слабак…

Время смазалось, перекрутилось. Мокрая, рыжая от глины земля. Холодный ветер, секущий лицо ледяными иглами. Чёрная яма. Уродливые, кричаще‑яркие венки. Я стою, сгорбившись, кутаясь в тонкое пальто, которое не спасает от ветра. Передо мной — свежий, ещё пахнущий сосновой смолой толстый крест. На нём — имя и фамилия: Алексей Мухин. 1980–20…

Где‑то рядом голосят чужие тётки. Кто‑то плачет. Я не плачу. Окаменела. В душе пустота.

Голос. Низкий, хриплый — но я его узнаю. Он стоит рядом, не глядя на меня, уставясь в ту самую чёрную яму. Черная форма контр-адмирала, фуражка в руках и седые виски.

— Он жить не хотел.

В его голосе горечь. И укор. Вроде бы и безадресный, но я знала — он для меня. Для той глупой девчонки, которая когда‑то не смогла, не сумела, не остановила. Выбросила человека из жизни. Вычеркнула и забыла.

«Слабак…»

Янтарь выскользнул из ладони. Я судорожно поймала его на лету, вжала в грудь — прямо над бешено колотящимся сердцем. Дыхание перехватило. В ушах стоял жуткий, пронзительный звон.

Глаза застилали слёзы. Стиснула зубы. Смотрела в серое окно, но видела другое — спину в коричневой куртке, уходящую навсегда.

Он ушёл. Тогда. Навсегда. Из‑за гордыни — моей и его. Из‑за моей слепоты. Из‑за того, что я не догнала и не выбрала…

Слабак. Мальчик. Ребёнок. И я — просто маленькая и эгоистичная девочка, не сумевшая в нём разглядеть… Не захотевшая выбрать и не полюбившая.

А здесь… Здесь он пришёл и за мной прыгнул в пропасть. В чём же разница?

Слабак?

О, нет. Ни в коем случае. Если и был кем-то написан мой новый роман, то его автор решил дать второй шанс всем персонажам из списка «погрешностей».

Ледяная волна прокатилась по спине.

— Нет, — выдохнула я в стекло, и моё дыхание оставило мутный кружок. — Ни за что. Никогда больше.

Я сказала это не в пустоту. Я дала обет. Себе. Ему. Этой жизни. Прошлое не будет диктовать нам своих правил. Я не та Агата. Он — не тот Алексей.

Неожиданно в наше стекло стукнул камушек.

Я вздрогнула, оторвавшись от своих мыслей. Ещё один, крохотный. Третий.

Осторожно, чтобы не скрипеть, я открыла окно. В лицо ударил холодный, влажный воздух, пахнущий морем. Из кустов внизу тут же вынырнула фигура. Алексей. Лёгок на помине.

Таким я его не видела ещё никогда — с момента самой первой встречи тогда, в нашей гостиной на далёком Валдае. В прошлой жизни. Лёшка буквально сиял. Его обычно серьёзные глаза горели таким чистым, безудержным счастьем, что у меня на миг перехватило дыхание. Он был похож на мальчишку, нашедшего клад и получившего всё, о чём только смел мечтать.

— Лась, — его шёпот был совершенно счастливым, — вылезай.

Я растерянно моргнула, оглянулась на спящих подруг. Вылезти? В окно? В пять утра? Агата Андреевна Ласкина, доктор наук, сорока пяти лет от роду… Мысль была настолько абсурдной, что я тихо фыркнула. Но, глядя на его лицо, на его протянутые ко мне руки, я поняла: иначе нельзя. Он не войдёт в нашу дверь. А ему нужно — сейчас, немедленно — поделиться со мной этим счастьем. И мне, чёрт побери, это тоже необходимо.

«Докатилась», — мысленно вздохнула я и ему широко улыбнулась. «Сдурела совсем».

Осторожно, цепляясь за раму и мысленно костёря себя за ужасную неуклюжесть, я перекинула ногу через подоконник, затем вторую. На мгновение повисла в проёме, чувствуя, как древесина впивается в бёдра. Развернуться и задом сползать? Тут не так высоко… А поймает? Ох… Лучше об этом не думать!

Оттолкнулась.

Падение длилось меньше секунды, но в ней вместилась вечность. Мгновение невесомости. Я видела, как мужское лицо, озарённое улыбкой, стремительно приближается. И не успела я испугаться, как его сильные руки поймали меня, подхватили, прижали к груди так, что весь воздух разом вышел из лёгких.

И вдохнуть сразу не получилось. Потому что следом за руками его губы нашли мои.

Жажда. Взрыв. В его поцелуе не было ни нежности, ни вопросов — только оглушительное, однозначное утверждение. Он целовал меня, будто пытался вдохнуть в себя, впитать, слиться, а я лишь беспомощно впилась пальцами в грубую шерсть его свитера, в его плечи, в его волосы. В этом поцелуе была дикая, пьянящая радость.

Лёшка не собирался давать мне опомниться. Едва я попыталась оторваться, чтобы перевести дух, как его руки меня окончательно подхватили. Я взвизгнула от неожиданности, руками обвив его шею, а он уже нёс меня, бежал по мокрой траве, укрывая собой от редких колючих капель.

Уже через пару минут он нырнул с головой под сплошной полог старой ивы плакучей. Её длинные ветви, густо покрытые листьями, образовали целую зелёную пещеру, где царил тусклый изумрудный полумрак и стоял особый, затхло‑сладкий запах влажной земли и коры.

Алексей опустил меня на ноги, но не отпустил. Его руки прочно устроились под моими рёбрами, мои — на его груди. Мы тяжело дышали, лбами уткнувшись друг в друга. В его глазах, так близко, я увидела настоящую бурю — восторг, триумф и что‑то ещё, очень тревожное и серьёзное.

— Лёш… — начала я, голос сорвался. — Что… что случилось? Ты выглядишь так, будто нашёл философский камень.

Он усмехнулся, но усмешка была нервной. Он провёл рукой по моим волосам, заправил непослушную прядь за ухо.

— Получил ответ. От твоего отца.

Мой мозг лихорадочно проигрывал все варианты. О чём мог писать Лёшка Сапега моему отцу?! И получив его письменный ответ — так светиться от счастья?

— И? — выдавила из себя я.

— Он дал согласие. На мою просьбу. На нашу… помолвку. Чёрт, я все слова разом забыл.

Тишина под сенью ивы стала вдруг оглушительной. Слово «помолвка» повисло между нами — тяжёлое, незнакомое.

— Ты… попросил у него моей руки? — спросила я очень тихо. — Без меня? Даже не спросив меня?

Он вздрогнул, и сияние в его глазах померкло, уступив место виноватой озадаченности.

— Лась, подожди. Я не хотел…

— Да как ты… Как тебе в голову это пришло? — мой голос сорвался. Снова. За меня снова всё кто‑то решает. — Мы же договорились! Всё — вместе! Или ты считаешь, что я, как глупая кукла, должна просто кивнуть и особенно ни во что не вникать? Что прикажете, мой господин?

— Нет! Чёрт возьми, нет! — он схватил меня за плечи, тряхнул слегка. — Лась, да послушай же! Я вовсе так не считаю. Но прости, после скандала с отцом я почти на все сто был уверен, что твои мне откажут. Им нужна для тебя куда более… перспективная партия.

В его голосе звучала такая искренняя, такая мальчишеская убеждённость, что мой гнев начал трещать по швам.

— Зачем тогда, Лёш? Зачем лезть на рожон?

— Дело чести! — он выдохнул, и его пальцы разжались, став тёплой тяжестью на моих плечах. — Если бы он отказал… это означало бы войну. Войну между твоей семьёй и мной. Я не мог этого допустить. Не мог быть причиной ещё одного разлома в твоей жизни. После всего, что с вами случилось. Взвалить на тебя эту новую ношу? Я бы себе никогда не простил.

Он говорил тихо, но каждое слово било в одну точку — в моё только что пережитое воспоминание.

— И что бы ты сделал? — прошептала я, леденея внутри. — Если бы он отказал?

Алексей посмотрел на меня прямо. В его глазах была только усталая, взрослая решимость.

— Исчез. Отозвал документы, поступил бы в военную академию. Или вовсе ушёл бы ловцом на окраины Архипелага. Сделал бы так, чтобы ты никогда меня не нашла.

Где‑то глубоко внутри что‑то рванулось с чудовищной силой. Не гнев. Хуже. Ужас. Синяя стена, уходящая спина и могила — это всплыло перед глазами с такой яркостью, что я отшатнулась.

— НЕТ!

Мой крик был резким, хриплым. Я вцепилась в его свитер, трясла его, будто пытаясь встряхнуть эту чудовищную идею из светловолосой головы.

— Ты слышишь меня? НИКОГДА! Никогда больше! Ты не имеешь права! Ты не имеешь права решать за меня, что учше! Ты не имеешь права уходить, чтобы «не быть обузой»! Это трусость! Это самое настоящее малодушие, Алексей Сапега!

Лёшка замер, поражённый моей неожиданной яростью.

— Я выбрала тебя! — продолжала я, и слёзы наконец хлынули, горячие, злые. — Никого больше! Тебя! И если ты посмеешь, посмеешь взять и исчезнуть, потому что тебе взбредёт в голову, что так будет «лучше для меня», я… я найду тебя! Я объявлю тебя в розыск по всем островам! Я пришлю за тобой всех братьев сразу! Я сама пойду ловцом на эти проклятые окраины и буду обшаривать каждую щель, пока не вытащу тебя оттуда за хвост и не придушу своими руками, ты понял?!

Я задыхалась, слёзы текли ручьями, но я не отпускала его.

Он неотрывно смотрел на меня. В его глазах что‑то перевернулось, сломалось и сложилось заново. И мне показалось, что Алексей во мне видел не девочку, а ту самую женщину, которая прошла через смерть и потерю и готова снести полмира, чтобы не пережить это снова.

— Лась, — он произнёс шёпотом, и его голос дрогнул. Он снял одну руку с моего плеча, коснулся моего лица, смахнул мокрые пряди и слёзы большим пальцем. — Прости. Я… я не думал, что это для тебя… что это так…

— Потому что ты идиот, — всхлипнула я, уже беззлобно, прижимаясь щекой к его ладони. — Потому что ты думаешь, что жертва — это благородно. А это — просто бегство. И я его не прощу. Никогда.

— Хорошо, — сказал он тихо, твёрдо. Его пальцы осторожно легли мне на шею, вторая рука притянула меня ещё ближе. — Тогда слушай и запоминай. Я не исчезну. Я буду рядом. Даже если твой отец передумает. Даже если весь мир будет против. Я буду тут, под боком, буду надоедать, буду ревновать, буду лезть в твои дела и спасать тебя — это даже не обсуждается. Просто так теперь ты от меня не избавишься. Понимаешь?

Это было похоже на клятву. Гораздо более весомую, чем любая официальная.

— Ладно, — прошептала я, закрывая глаза. — Только смотри… не вздумай…

Он не дал договорить. Его губы снова нашли мои, но на этот раз поцелуй был другим. Не взрыв, а обещание. Глубокое, медленное, сладкое. В нём была горечь признания, сладость прощения и нарастающий, всепоглощающий жар. Я отвечала, забывая обо всём: о дожде, о прошлом, о монастырских стенах в ста шагах от нас.

Его руки скользнули в глубокий вырез рубашки, коснулись обнажённой кожи груди. Я вздрогнула от прикосновения — и от холода, и от жгучего тепла, которое за ним последовало. Мои пальцы сами нашли край его свитера, полезли под него, нащупывая твёрдые мышцы живота, шрам на рёбрах. Мы дышали в унисон, тяжело, прерывисто, теряя всякую осторожность. Его губы сползли мне на шею, оставляя влажные, горячие следы. Я вскрикнула, впиваясь пальцами ему в спину, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой, дрожащий комок желания. Мир сузился до запаха его кожи, до звука его дыхания у моего уха, до нарастающей, пульсирующей пустоты между бёдер, которую нужно было заполнить… Сейчас.

— Ну‑ка, дети мои, прекратить это безобразие!

Звук звучного голоса рухнул на нас, как ушат ледяной воды.

Мы оторвались друг от друга так резко, будто нас ударило током. Алексей инстинктивно рванулся вперёд, заслоняя меня собой, и я схватилась за его свитер, выглядывая из‑за его плеча.

Из‑за завесы ивовых ветвей, сложив руки на груди, смотрел на нас брат Онуфрий. Его лицо было сурово, но в маленьких, глубоко посаженных глазах… явно поблёскивал смех.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠