Глава 41

Когда-то на границе двух стран – империи и южной, где правили сыновья солнца, стояли сторожевые башни. Их было много – крепких строений из каменных глыб, уходящих под землю на те же два этажа, что уходили вверх. Строились они близко друг к другу – чтобы прокаленный солнцем защитник южной страны мог добраться из одной в другую меньше, чем за пятнадцать минут тяжелого муторного бега по осыпающемуся песку.

Лишь во время бурь, когда мутная взвесь красноватого песка застилала взор и не давала разглядеть даже напарника по дозора в двух шагах, они скрывались из виду, оставляя обитателей без подмоги.

Но во время бурь враги не нападали. Жители империи боялись коварного песка и сочиняли страшные истории о неживых воинах, выходящих из сердца безжалостного урагана, чтобы отстоять свою бесплодную землю.

Воины-защитники были вполне живыми – те, кто вырос в стране за южными рубежами, не боялись ни бурь, ни песчаных ловушек, ни тварей, что жили в этой пустыне задолго до прихода людей.

Но страх, выступавший на стороне захватчиков, не помог тем, кто защищал свои земли. Имперские маги действительно никогда не нападали во время бурь, опасаясь собственного непредсказуемого колдовства. Но бури приходили нечасто, а все остальное время они уверенно теснили соседей.

Никто уже не помнит, зачем империи понадобилось захватывать пустыню, в которой даже вода встречалась так редко, что некоторые ее обитатели научились питаться огнем и выжигающим солнечным светом. Большинство их – безобидные твари, живущие в самом сердце адского пекла, куда не дошла война, как не доходили тысячи лет даже дикари, рождающиеся и умирающие с песком в глазах.

Только песчаные монстры, дальние родственники драконов, унаследовавшие от них природное любопытство, осмеливались соваться за пределы Огненного Ока – каменной долины, в центре которой безжалостное солнце, уничтожающее все живое на поверхности, встречалось с подземным огнем, поджаривающим все живое из глубин. Люди погибали уже на подступах к этой долине, поэтому никто никогда не встречал большую часть видов, в ней обитавших.

Жители южной страны умели ловко отвлекать монстров, заманивая их обратно к Огненному Оку, поэтому редко страдали от их любопытства. Когда они поняли, что могли бы натравливать их на противников, было уже поздно – империя захватила и пустыню, и башни, и, даже не подозревая об этом, место обитания огненных тварей.

С тех пор прошло много-много лет. Налаженные пути через пустыню были заброшены, оазисы занесло песком, а башни без поддержки магией разрушились. Осталась только эта. Может быть, одна на всю пустыню.

Об этом Иржи рассказала Петра. Только она понимала язык того странного существа, которое они обнаружили на самом нижнем этаже башни. Где-то под ее фундаментом очень близко к поверхности лежали подземные воды – поэтому одна из стен сочилась мутной влагой, которую закутанный в многослойное ветхое рубище изможденный до предела обитатель башни слизывал длинным темным языком. И так выживал.

Питался он, похоже, грибами, растущими там же, в полной темноте и влажном мареве, пахнущем мокрым цементом. Бледные его конечности были исполосованы застарелыми шрамами, скукожившееся как высохший финик лицо могло принадлежать как мужчине, так и женщине. На вопросы о себе существо не отвечало.

Не потому, что принципиально отказывалось.

– Мне кажется, он вообще не очень понимает, что он – личность, – делится Петра своими наблюдениями. – Никогда не употребляет слов, похожих на «я» или «хочу». Только описывает, что знает или видел.

Кем бы существо ни было, но, судя по языку, родилось оно с южной стороны границы. Когда? Непонятно. Было ли оно одним из воинов разгромленной армии, сошедшим с ума от горя и одиночества, или ребенком, забытым когда-то в сторожевой башне и научившимся выживать в одиночку – неизвестно.

Башню отыскал Иржи. Вспомнил, что видел издалека ее развалины во время рейдов, и по памяти привел их с Петрой сюда.

Когда-то его тормошило неуемное любопытство – и в первый свой год в Черной крепости он выезжал в дозоры куда чаще, чем это требовалось, пользуясь своим положением. Он бы тратил на исследование пустыни и свободное время, но, увы, у командующего крепостью его практически не было.

Развалины лежали вдалеке от обычных маршрутов имперских дозоров. Большинство жителей Черной крепости про них даже не догадывались. Да и сам Иржи за несколько лет так и не нашел времени, чтобы добраться до виднеющихся на горизонте песчаного цвета стен.

Зато теперь он уверен, что здесь их искать никто не будет. Просто потому, что никто не знает про это место.

Даже Грег.

Потому что Петра удивилась, когда увидела их новое убежище. Хоть и освоилась тут довольно легко – словно у нее в крови была привычка жить в узких комнатах с высокими потолками и бойницами вместо окон, готовить еду на специальной площадке на крыше башни и спать на высеченных из камня пьедесталах, углубления в которых так удачно повторяют форму человеческого тела, что ни одна пышная перина с ними не сравнится.

– Что на ужин? – спрашивает Иржи каждый вечер каждого бесконечного дня, что они проводят здесь с тех пор, как он бежал из крепости, которой командовал.

Бежал, убив друга, предав наставника, ранив брата и оставив свою любовь.

– Копченые змеи и грибная похлебка, – отвечает Петра почти каждый вечер каждого бесконечного дня, что проводит она рядом с тем, кто стал ей дороже брата, ближе друга и нужнее безопасного убежища.

Он кривится.

На вкус копченые, как и вареные, жареные, печеные змеи похожи на разогретую болотную тину, приправленную серой.

Но обязанность добывать другое мясо, кроме мяса оранжевых полозов, которые охотно идут в расставленные Петрой силки, лежит на нем.

А он за весь вечер так и не выбрался на охоту.

Впрочем, охота редко приносит ему добычу – всего несколько раз ему посчастливилось поймать изможденных зверьков, лишь по случайности затерявшихся в пустыне и исхудавших тут до состояния скелета, обтянутого буроватой шерстью.

Одного из коней они тоже съели – кормить его было нечем. Второму повезло. Во время охоты Иржи нашел пересохший оазис, где в глинистом пруду сохранились заросли вялой травы.

И колодец он тоже нашел через неделю. Очень удачно – собиравшейся на стенах подвала влаги, спасавшей жизнь отшельнику, на четверых, включая коня, уже не хватало.

– Завтра еду в деревню, – говорит Петра, поедая похлебку с аппетитом, который вызывает у Иржи отвращение.

Все чаще ему кажется, что участь иссохшего существа, что так и живет в подземелье башни, хотя они предлагали ему и еду, и защиту и даже возможность отправиться к людям – лучшая из возможных.

Грибы, мутная вода, взгляд внутрь себя.

И отсутствие в этом мире.

– Зачем? – спрашивает Иржи, не поднимая глаз от растерзанной в клочья тушки полоза на своей тарелке. В детстве он делал так со всей едой, которую больше не хотел. Когда котлета не целая, можно притвориться, что половину ты уже съел.

– Куплю хлеба и сыра, мне тоже осточертело это мясо с привкусом серы.

Иржи равнодушно пожимает плечами, доскребая ложкой дно миски с похлебкой. На останки полоза он старается не смотреть. Отшельник знает толк в еде – не зря он питался этими грибами много лет.

– И узнаю новости.

А вот это его интересует гораздо больше.

Он вскидывает на Петру цепкий темный взгляд:

– Ты говорила, что это опасно. Хотя я настаивал, что надо узнать, что происходит в столице.

Еще как настаивал.

Он орал на нее так, что даже пустынная жизнь вокруг примолкла – перестали копошиться ящерицы в трещинах стен и замерли вечно текущие пески.

Все, что Иржи было нужно – знать, что решил Тойво. Что решил император. Что случилось с Тимирой!

Эта информация могла появиться где угодно – в официальных новостях, тайных сплетнях, секретных донесениях шпионов южной страны.

Он отдал Петре все амулеты, которые можно было продать на рынке и купить информацию у нужных людей.

Но она наотрез отказывалась задавать подобные вопросы незнакомым людям.

О том, чтобы самому Иржи появиться в деревне и найти надежных информаторов, не было и речи. Разумеется, в приграничном поселении командующего Черной крепости знали если не в лицо, то по описаниям.

– Тебя разыскивают, – тревожно сказала Петра, вернувшись из деревни в первый раз.

Она добралась туда, проскакав всю ночь на коне, которого после спрятала в одной из многочисленных выработок старого карьера рядом. И обратно – тоже ночью, потому что днем солнце убило бы ее быстрее, чем она добралась до сторожевой башни. Оазисов на пути больше не существовало, бывшие жители южной страны, ныне – граждане империи не хотели поддерживать в них жизнь, чтобы захватчикам было удобнее.

 Вернулась она с хлебом, вином и мятым листком, на котором было весьма умело изображено лицо Иржи. Темные кудри, серьга в ухе, даже ворох амулетов. Даже если бы он побрился налысо и переоделся в простую одежду, его бы узнали по точно пойманному художником взгляду.

Узнаваемому настолько, что даже сам Иржи не мог отрицать, что попался бы сразу на входе в деревню. На ту сумму, что сулили за его поимку, та деревня могла бы жить пару лет.

В объявлении не уточнялось, преступник он или жертва, ищут его, чтобы казнить или потому, что беспокоятся за его жизнь и здоровье.

И это было гораздо более подозрительно, чем если бы везде трубили об убийце и предателе, которым оказался один из лучших защитников империи.

Петра съездила в деревню еще только один раз, но дальше отказалась наотрез.

И вот теперь…

– Больше месяца прошло, – замечает Петра. – Как мы тут. Если тебя искали, уже перестали.

Иржи медленно кивает.

Больше месяца.

Даже полтора – луна уже пошла на второй заход, заново демонстрируя все свои лики по очереди.

Но все еще жжет в груди неугасимый огонь.

Вина за смерть верного друга.

Грег совершил непоправимое, но он был боевым товарищем.

Стыд за ранение наставника. Он не уверен, что генерал Тотх погиб, но старость не щадит даже лучших и выжить после магического сражения ему сложно.

 Боль за удар в Тойво.

В брата, которого он предал по-настоящему.

Удар не только огненный, удар – в самое сердце из самого сердца.

Когда Иржи выпрыгнул в окно и выбрался за пределы крепости, там ждала Петра с парой лучших коней из конюшни. Он не стал спрашивать, откуда она знала, что он будет бежать в пустыню. Он привык выживать, и инстинкты гнали его прочь, прочь, прочь!

Но кровь, оставшаяся на руках, засыхала, пачкая поводья. Ее запах преследовал его весь остаток ночи, пока они мчались как можно дальше от крепости.

В пустыню.

Туда, куда обычно уходили предатели, беглецы и дезертиры.

Точно так же с чужой кровью на руках.

Пусть Иржи не хотел этой крови, но оправданий себе он не видел.

И не видит до сих пор.

Склизкое мясо полоза, которое он снова пробует съесть, когда кончается похлебка, чуть не заставляет его вывернуться наизнанку.

Иржи отбрасывает тарелку в сторону и уходит с крыши башни, где они каждый вечер готовят и едят ужин.

Вниз. Вниз. Вниз.

По темным ступеням, под землю.

Чтобы не слышать воя ветра и шороха песка и не видеть звезд, которые были свидетельницами их поцелуев с Тимирой.

Он отдал бы все за то, чтобы быть с ней.

Сегодня и всегда.

Он и отдал все.

Но этого оказалось недостаточно.

Свою крепость, свою силу, своего друга, своего учителя и даже брата.

Все.

Мало.

Иржи ложится на широкую каменную скамью на первом подземном уровне башни, где они устроили спальню, и практически ненавидит себя за то, как выемка в этом камне обнимает его тело. Снизу, из подвалов, тянет влагой, сверху, из пустыни, сухой ветер несет мелкую пыль.

Он смотрит в полной темноте в стену, видя только огненные круги перед глазами.

Сзади к его спине прижимается горячее женское тело, мгновенно окутывая мягкостью и ароматом горьких трав.

Она сделала так и в ту первую ночь, когда он соскребал и соскребал кровь со своих рук, пока не соскреб почти всю кожу. Он не чувствовал боли в саднящих руках, его просто трясло, как в лихорадке, и даже теплые камни, пропитавшиеся солнцем навсегда – не согревали.

Как и тогда, он лежит лицом к стене много часов подряд, не видя ее шершавой поверхности.

Перед его внутренним взором – валящееся на пол спальни безжизненное тело Грега, темная кровь, расплывающаяся по ткани кителя генерала Тотха, запачканные алым пальцы брата.

И глаза Тимиры.

Которые он не увидит больше никогда.

Петра впервые пришла к нему тогда, так откровенно предлагая себя, как никогда до тех пор не решалась.

– Это лекарство, –  сказала она. – От лекарства не отказываются.

Петра пришла к нему и сейчас. Как приходила с тех пор каждую ночь.

Пришла и легла рядом, прижавшись обнаженным телом – предлагая утешение и исцеление, которые ему больше негде взять.