Глава 24. Подготовка к международному турниру
Снег в Минске был другим. Не рыхлым, московским, а плотным, колким, летящим горизонтально под порывами резкого ветра с равнин. Арина стояла у огромного панорамного окна в своём номере отеля «Виктория», прижав ладонь к холодному стеклу, и смотрела, как хлопья прилипают к тёмным ветвям голых деревьев в парке. Так близко, и всё же — другая страна. Другой воздух, пахнущий не бензином и пирожками, а кофе, древесным дымом и едва уловимой, чужой сыростью.
Чемодан, распакованный с военной точностью, стоял у кровати. Форма, выглаженная до состояния идеальной складки, висела на плечиках. Коньки, уже наточенные местным мастером, лежали в открытом чехле, лезвия холодно поблёскивали в свете люстры. Всё было готово. Всё, кроме неё самой.
Она чувствовала себя разорванной на атомы. Часть её, та, что была Ариной, фигуристкой, жаждала выйти на этот новый лёд, под чужие прожектора, и доказать. Просто доказать всем — тренеру, судьям, самой себе — что она вернулась. Что больничная койка, сомнения и страх не сломали её, а закалили. Эта часть была сжата в тугой, готовый к взрыву пружинный комок где-то под рёбрами.
Другая часть, просто Арина, девятнадцатилетняя девушка, впервые за долгое время оказавшаяся одна в незнакомом городе, чувствовала себя крошечной и потерянной. Зал для официальных тренировок в «Минск-Арене» поражал своими размерами. Он гулко отдавался эхом от каждого толчка конька, и сотни пустых зрительских кресел смотрели на неё слепыми, чёрными глазницами. Публика завтра будет другой — шумной, пёстрой, говорящей на непонятном языке. А её лёд… её лёд был там, в Москве, где каждая царапина на бортике была знакомой, где Тео…
Мысли о нём были тревожным, тёплым пятном в холодной реальности сборов. Он остался дома. Вернее, в реабилитационном центре «Орбита», где теперь его дни были расписаны по минутам: изометрические упражнения, электростимуляция, плавание в бассейне, где он, стиснув зубы, отрабатывал движения ногой в огромном, негнущемся ортезе. Он ненавидел эту беспомощность. Ненавидел быть прикованным к земле, когда она улетела в небо.
Но их связь теперь жила в экране телефона. Короткие, рубленые сообщения, полные их общего, суховатого юмора.
17:48, она: Приземлились. Снег как будто из стиральной машины. Белый и злой.
17:50, он: Здесь слякоть. Завидую. Ортез сегодня свистел, как чайник. Надоело.
22:15, он: Тренировка?
22:17, она: Закончила. Лёд жёсткий, как твой характер. Нога?
22:19, он: Держится. Не отвалилась пока. Не проиграй этому льду.
08:30, она перед утренней тренировкой: Страшно.
08:31, он: Боишься — значит, уважаешь. Это хорошо. Иди и уважь его по полной.
Он не говорил высоких слов. Не сыпал напутствиями о победе. Он просто был там, на том конце цифровой нити, своим грубоватым, неуклюжим присутствием. Его поддержка была в этой простоте, в этом не проиграй льду. Он напоминал ей, что она боец, а не фарфоровая кукла.
Вечером, после официальной жеребьёвки, где ей выпало кататься в сильной, последней группе, Арина включила телевизор в номере, чтобы заглушить тишину. На одном из спортивных каналов шёл репортаж о хоккее. И вдруг её сердце ёкнуло. На экране мелькнуло знакомое лицо — его агент Сергей, в строгом костюме, улыбающийся, рядом с менеджером какого-то скандинавского клуба. Ведущий за кадром говорил что-то бодрым, деловым тоном.
Она прибавила громкость, но уловила лишь обрывки: …перспективный российский защитник… успешная реабилитация… предварительное соглашение…
Предварительное соглашение? Значит, он всё-таки… Он решил? Почему не сказал?
Она схватила телефон, чтобы написать ему, но пальцы замерли над клавиатурой. Что она спросит? Правда ли, что ты уезжаешь? И что он ответит? Да или Нет? И что изменит этот ответ прямо сейчас, за сутки до её короткой программы?
Она выключила телевизор. Темнота в номере сгустилась, нарушаемая лишь мерцанием уличных фонарей за окном. Чувство было странным — не предательство, не обида. Скорее, ледяная пустота где-то в районе желудка. Как будто почва, на которой она только-только начала уверенно стоять, снова закачалась.
Утром, на официальной утренней тренировке, она пыталась сосредоточиться. Музыка её короткой программы — тревожные, пульсирующие струны современной композиции — звучала из колонок, но казались чуждой. Она сделала каскад, но приземление было жёстким, без лёгкости. Людмила Викторовна, наблюдающая с бортика, нахмурилась, но промолчала. Потом подозвала:
— Голова здесь, Соколова. Всё, что не здесь, — мусор. Выбрось.
Арина кивнула, пытаясь выбросить образ его лица, его возможного отъезда, этот шёпот предательства, которого, возможно, и не было. Но выбросить не получилось.
Перед самым началом соревнований, когда она уже была в гримёрке, нанося последние штрихи макияжа, в дверь постучали. Вошла пресс-атташе сборной, женщина с озабоченным лицом и планшетом в руках.
— Арина, тут небольшая… ситуация, — начала она, стараясь говорить мягко. — В иностранных спортивных пабликах и некоторых агентствах просочилась новость. Про твоего… друга. Тимура Волкова. О предварительном контракте с «Верденом».
Арина почувствовала, как краска медленно отливает от её лица. Зазвучало, как гул в ушах.
— Мы рекомендуем пока не комментировать, если спросят, — продолжила пресс-атташе. — Фокус должен быть на твоём выступлении. Стандартная формула: — Сейчас все мысли только о катании. Понятно?
Арина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Планшет женщины показался ей экраном, на котором уже мерцали заголовки: — Фигуристка и её хоккеист: роман на расстоянии?, — Личная жизнь перед стартом.
Когда она вышла в зону разминки за кулисами, первые вспышки фотоаппаратов ударили ей в глаза. И среди обычных вопросов: — Как настроение?, — На что надеетесь? — один голос, резкий и настойчивый, пробился сквозь общий гул: — Арина! Правда ли, что Тео подписал контракт с зарубежным клубом? Как вы к этому относитесь? Не помешает ли это вашей карьере?
Она застыла на месте, чувствуя, как под макияжем по лицу разливается жар. Взгляд её упал на огромный экран над трибунами, где в цикле показывали фотографии участников. Промелькнуло и его фото — с клюшкой на плече, с суровым, сосредоточенным взглядом.
В этот момент в её наушниках заиграла её музыка. Начался прокат другой фигуристки. Через несколько минут — её выход.
Ей нужно было собрать себя. Всю себя — каждый осколок, каждую дрожащую частицу — и слепить из этого единое, неразрывное целое. Выкинуть мусор. Но как выкинуть то, что уже въелось в самое нутро?
Она отвернулась от журналистов, сделала глубокий вдох, пытаясь найти внутри тот самый стержень. Но вместо него нащупала лишь холодную, звенящую пустоту и один-единственный, навязчивый вопрос: почему он не предупредил? Почему она должна узнать об этом здесь и сейчас, из чужих уст, под вспышками камер?
Тео в это время сидел в своей комнате в центре реабилитации, уперев взгляд в экран ноутбука, где через ненадёжный поток шла трансляция из Минска. Колено в массивном ортезе лежало на подушке, ноющая, тупая боль стала привычным фоном. На столе рядом лежал его телефон, экран которого он разблокировал и снова блокировал уже десятки раз. Он видел новости. Видел, как его имя и её имя уже начали сливаться в один инфоповод. Он хотел написать ей. Объяснить. Крикнуть, что это ещё не конец, что это только предварительное соглашение, что ничего не решено.
Но его пальцы замирали над клавиатурой. Любое его слово сейчас — слабина. Помеха. Шум в её эфире. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони.
На экране появилась Арина, выходящая на лёд для разминки перед своим выступлением. Лицо её было бледным, словно вырезанным из мрамора, но подбородок задран. Она смотрела вдаль, мимо камер, куда-то в точку над трибунами. В её позе читалось не только напряжение, но и какое-то отчаянное, хрупкое достоинство.
Тео медленно выдохнул, и в его горле встал ком.
— Прости, — прошептал он в тишину комнаты, адресуя это слово и ей на экране, и самому себе. — Но сейчас… лети.
И он понял, что его молчание стало для неё ещё одним испытанием. Возможно, самым тяжёлым. И результат этого испытания она покажет через несколько минут, одна, на льду, под прицелом тысяч глаз и одного тихого, полного вины взгляда с экрана ноутбука за тысячи километров.