Глава 26
В доме горел свет. Брошенный у парадного входа «Руссо-Балт» перегородил дорогу, и казался-то он в этом месте чужим. Чересчур огромный, лаковый, какой-то вызывающе-роскошный, видом своим внушал трепет.
Вот только Василиса слишком устала, чтобы трепетать.
Она отвела Хмурого в конюшню, расседлала и, потрепав по спине, сказала:
- Извини, но это все… ждут меня.
Он кивнул и, дотянувшись губами до волос, дунул в ухо, будто утешая.
- Тебя я точно никому не отдам, - Василиса провела по бархатной шее. – И ничего никому не отдам.
И преисполненная решимости поднялась по ступеням, и дверь толкнула, и вошла… и набрала воздуха сказать, что пожар-то ничего не изменит в ее планах, разве что расходы на ремонт вырастут, но и только.
Однако ей не позволили произнести ни слова.
- Вот, - Вещерский сунул в руки огромную кружку, над которой поднимался пар. – И ты вновь оказалась права, дорогая.
- Я всегда права, - Марья устроилась здесь же, в холле, на низенькой софе, на которую – немыслимое для нее дело – забралась с ногами. Туфли ее валялись на полу, а короткий жакет, отделанный золотым шнуром, и вовсе повис на спинке стула. Марья расстегнула тугой воротничок рубашки. – Рассказывай.
- О чем?
В кружке плавал чай.
И еще какой-то мусор. Пахло мятой, ромашкой, но как-то чересчур уж крепко. И ванилью. И…
- Что он туда насыпал?
- Что ты туда насыпал? – Марья посмотрела на мужа, который пожал плечами:
- Что нашел, то и насыпал.
Нашел он, кажется, еще тетушкины запасы, судя по тому, что всплыло на поверхность кружки.
- Если бы ты, как нормальные люди, обзавелась постоянной прислугой, ему не пришлось бы проявлять таланты, которые у него отсутствуют напрочь, - Марья свою кружку понюхала осторожно.
- У меня Ляля есть…
- А где она, к слову?
- Так… на кухню пошла.
- Уже хорошо, - Марья кружку отставила, так и не притронувшись. – Извини, дорогой, ты всем хорош, но к кухне тебе лучше не подходить.
И чуть тише добавила:
- Как и мне.
Вещерский вновь пожал плечами и отошел, всем видом своим показывая, что он вовсе не стремится освоить высокое искусство кулинарии.
- А ты, Вася, садись и вправду рассказывай, что тут… - Марья потерла лоб.
Василиса и присела.
И кружку на пол поставила.
Ляля чай подаст. Чуть позже. Когда доберется все-таки до кухни. И Василиса надеялась, что Лялиной прозорливости хватит подать не только чай, что в шкафах кухонных найдется ветчина, сыр и хоть какое-никакое печенье.
А на рынок так и не сходила.
- Рассказывать… почему ты не сказала, что тетя оставила все мне?
Сложно подозревать людей близких в обмане. И сердце болезненно сжимается, а потом стучит, спотыкается, и язык снова становится тяжелым, а подходящие случаю слова в голову не приходят. В голове этой пустота полнейшая.
- Да как-то… не пришлось, что ли? – Марья слегка нахмурилась. – Сперва… ты в отъезде, похороны эти… и дела… она ведь не болела. И умирать не собиралась. И письма мне писала, такие, знаешь, вежливые. Я ей тоже писала. А потом звонят и говорят, что она умерла.
Вещерский устроился у окна, за которым чернела ночь. И смотрел, будто способен был увидеть что-то в этой черноте.
- Я же… не очень хорошо себя чувствовала… Настасья как раз из Франции вернулась, а потом назад собралась, а я не хотела, чтобы она уезжала. Мы постоянно ругались.
- Вы всегда ругались.
- Это да. Но тогда – особенно… еще Сашка из дому сбежал. Решил в моряки податься. Насилу нашли.
- Я не знала. Я ведь…
- В отъезде была, да… но мне следовало сказать. Только… как-то оно и вправду… не пришлось. Сперва похороны. Потом, после похорон, имущество… ладно дом, с ним просто, а вот заводы… я в лошадях ничего не понимала. Думала из наших кого поставить, но переезжать отказались. Тогда попросила управляющих порекомендовать человека знающего, чтобы оценил все, чтобы… вот и приехал этот…
Тихо хрустнули кости.
- Извините, - Вещерский разжал руку. – Не обращайте на меня внимания.
Он пошевелил пальцами, и вид у него сделался презадумчивый.
- Рекомендации у него были отменнейшие. Да и впечатление произвел…
В это Василиса охотно поверила. Впечатление Василий Павлович производить умел.
- И что он сказал?
- Сказал, что тетушка в последние годы совершенно отошла от дел… - Марья обняла себя и поморщилась. – Что на заводах беспорядок полнейший. Людишки погрязли в воровстве, лошади… больны или дурны, что толку от них не будет.
- И ты поверила?
- У него были рекомендации! Отчего мне было не верить, - прозвучало так, будто Марья оправдывалась, хотя, конечно, подобного быть не могло, ибо Марья никогда-то не оправдывалась, даже в детстве, даже когда ее поймали на кухне с банкой сливового джема. Тогда она, помнится, заявила, что имеет полное право на этой самой кухне находиться и брать продукты для собственных надобностей.
И ведь поверили же.
Ругать и то не стали.
- А сама ты там бывала? – поинтересовалась Василиса.
- Нет.
- Почему?
Марья покраснела. Так густо и вдруг, что…
- Я лошадей боюсь.
- Что?! – Василисе показалось, что она ослышалась.
- Боюсь я лошадей, - повторила Марья. – Они здоровенные. И злые. И никогда не поймешь, что у них на уме…
- Но ты же ездила верхом!
- Когда невозможно было того избежать, только… поверь, удовольствия это мне не доставляло.
Вещерский, отлипнувши от окна, подошел к жене, обнял вдруг, и это проявление нежности было столь… несвойственно им обоим, что Василиса смутилась. А смутившись, отвернулась.
- Ты не помнишь, ты совсем ребенком была… у тетушки… я никогда-то им не доверяла, но тетушка решила, что мне пора в седло садиться. Я училась. Я старалась. Только… однажды лошадь понесла. Уж не знаю, чего испугалась, но я сперва держалась, потом свалилась под копыта.
Марья судорожно выдохнула.
- Я, как подхожу, всякий раз…
- Но как тогда ты вообще в седло садишься?
- Под контроль беру. Полный.
- Это же…
Подобные заклятья требуют полнейшей сосредоточенности, высшей степени самоконтроля и умения распоряжаться силой. Ко всему держать долго их не получится.
- Почему ты просто никому не сказала, что…
- Что боюсь?
- Именно.
Марья посмотрела на мужа. А потом призналась:
- Сплетничать станут. Смеяться.
- И пускай себе, - отозвался Вещерский. – Я тебе это уже говорил.
- Я не могу позволить, чтобы кто-то смеялся над нашим родом… и вообще, вот Настька червяков боится. Дождевых.
Это прозвучало почти как жалоба.
- Чего их бояться? Они маленькие. А лошади огромные и с зубами и… и я не собиралась от них избавляться вовсе. Я думала, что, может, тебе будет интересно, когда вернешься. Ты же любила здесь бывать. И завод этот… что мы возьмем коней, которые наши, с Урала или еще из Подмосковья, там молодняк всегда имеется. Можно ведь не выставлять на аукционы, а тебе отдать… только…
- Мне интересно не было?
- Не было, - согласилась Марья. – Из-за этого… идиота! Господи, я до сих пор на него зла! Ты в него была влюблена, а он… трус несчастный!
- Ты сейчас о ком?
- О Ракитском, конечно. Ты, когда все… случилось, прямо вся погасла. Я надеялась, что за границей развеешься, вернешься прежней. А ты будто еще больше закрылась. Как вернулась, так все. Дома осела. Ни принимать никого не желала, ни сама в гости… я пыталась тебя хоть как-то растормошить, но чем больше пыталась, тем хуже получалось.
Василиса нахмурилась.
Она погасла?
Она расстроилась, само собой, хуже, чем расстроилась, ибо происшествие было не из приятных. Но в остальном…
- Помнишь, тот поход в оперу? Господи, та ложа обошлась мне в целое состояние, а ты сидела так, будто… не знаю, мечтала сбежать оттуда!
- Мечтала, - созналась вдруг Василиса. – Она так голосила!
- Кто?
- Эта вот… такая… - Василиса раскинула руки, впрочем, вряд ли ей удалось и вправду очертить стати сладкоголосой дивы Изряжской, звезды Петербурга и многих зарубежных театров. – У меня просто уши закладывало! А еще я так и не поняла, в чем там было дело и почему она куда-то в конце концов рухнула.
- Она не рухнула, - Марья закрыла лицо рукой. – Она спрыгнула с обрыва! Это была драма!
- Для меня точно.
- И для меня, - проворчал Вещерский.
- А ты вообще молчи. Я давно поняла, что ты на редкость черствый далекий от искусства человек, - отмахнулась Марья. – Но от тебя-то, Василиса… голосила! Господи… Изряжская голосила… кому сказать.
- Никому не говори, - попросила Василиса и неожиданно для себя хихикнула. – Но мне сразу голова заболела…
- А я думала, что сюжет тебе напомнил…
- Я вообще не поняла, в чем там сюжет.
- Я тоже.
- Господи, меня окружают дикие люди. Программку я для чего покупала? – Марья подняла очи к потолку. – В ней все написано.
- Так… ты ж читать не позволила, - оправдываясь, сказал Вещерский.
- Потому что приличные люди не читают программки на виду у всех. Приличные люди внемлют искусству всей душой.
Василиса не выдержала и опять хихикнула.
И рассмеялась во весь голос. И удивилась, когда Марья рассмеялась тоже. Смех у нее оказался звонкий, хрустальный, совершенный, как она сама.
- А… а галерея искусств?
- Это та, где на стенах простыни висели, краской испачканные? Или квадратные коты?
- Тоже висели? – уточнил Вещерский, за что получил по руке.
- Дикари!
- Дикари не висели, - Василиса вытерла глаза.
- А поэтический салон? Ты всего раз сходила и все…
- Потому что не могла я дальше этот бред слушать. Там же набор слов и звуков. Смысла никакого.
- Это современное искусство, - возразила Марья. – Смысл там есть, он просто неявен.
- Слишком уж неявен.
- Черствые, черствые люди… а… тот вечер у баронессы Вельской? Ты фактически сбежала, стоило появиться сыну баронессы…
- У нее подали бутерброды с несвежей семгой.
- И?
- С очень несвежей семгой. Боюсь, если бы я не ушла… - Василиса замолчала, позволяя Марье самой додумать.
- О…
Марья коснулась щек.
- И вообще… ты перестала принимать приглашения, а на балах вела себя так, будто тебе там скучно.
- Мне там и вправду было скучно, - Василиса положила руки на колени. – Что мне там было делать? Для дебютантки я, извини, старовата. Да и вообще… танцевать я не особо люблю. И это ты у нас блистаешь, а я…
- Сидишь дома и печешь пироги.
- Что плохого в пирогах?
- Ничего. Я бы вот не отказалась от парочки, - Марья положила ладонь на живот. – Выехали в спешке, а после применения силы я обычно ем, как не в себя.
- Пирогов не обещаю, но… Ляля! – крик разнесся по дому. – Чай есть?
- Есть. Я же заварил.
- Дорогой, ты заварил не чай, ты заварил, пожалуй, чужой мусор. А это невежливо.
- Почему?
- Может, это был особо ценный мусор. Вась, может, мы его в город отправим? Пусть найдет еды…
Ехать в город не понадобилось. Ляля появилась, словно только и ждала, что этого крика. Она вкатила старую, еще тетушкину тележку, на которой нашлось место и небольшому самовару, начищенному до блеска и чайному сервизу. Меж фарфором примостилось блюдо с крохотными, на один укус, бутербродами.
- Видишь, не надо никого отправлять. Благодарю, - Вещерский забрал тележку и подкатил ее к софе. – Кушай, дорогая. Когда она голодает, у нее характер портится.
Сказано было для Василисы.
- У меня чудесный характер! – возмутилась Марья.
- Не спорю. Но от голода он становится чуть менее чудесным.
Марья кивнула и подхватила сразу несколько бутербродов.
- Значит, ты его не любила?
- Кого? – на всякий случай уточнила Василиса. Но тут же сказала. – Нет. И его тоже. И вообще никого. И не знаю. Может, любовь – это вообще не для меня? Может, я рождена, чтобы жить старой девой.
- Высокая цель.
- Ешь, - велела Марья мужу. – Он хороший, но иногда говорит, когда следовало бы помолчать. И ты тоже ешь. Все ешьте. Я тогда не буду думать, что мне кто-то в рот заглядывает… значит, Настька права? Мне нужно было просто оставить тебя в покое?
- Не знаю.
Ветчина была неплохой, но все же не отличной. И на рынок Василисе все-таки следует отправиться самой. А вот сыр удался. С резковатым ярким вкусом, но меж тем нежный, тающий.
- А кто знает?
- Тише, девочки, не ссорьтесь…
- Ляля, комнаты готовь, - Василиса потерла глаза, поняв, что невероятно устала. – Всем отдых нужен.
- Нужен. Только… извини.
- За что?
- Наверное, за все… мне приходили отчеты. Я… я подумала, что если тебе и вправду не интересно, то к чему держать имущество, от которого одни проблемы? То у них сап, то еще какая-то напасть. Мне ж постоянно письма шли. То на починку крыши деньги нужны, то сена заготовить годного не вышло, то левады чинить, то амбары погорели…
Она махнула рукой.
- Лошадей сторговать получалось слабо. Хотела было перевести в наши конюшни, но эта… с-скотина, - слово Марья почти выплюнула, и синющие глаза ее сузились, а над светлыми волосами появились крохотные искорки силы.
- Дорогая, не стоит переживать.
- Думаешь?
- Конечно. Просто отправь его на каторгу. К чему нервы тратить?
И вправду.
- …эта скотина, - почти спокойно продолжила Марья. – Сказала, что лошади очень слабые, что смысла их держать нет, ко всему болели они часто. А брать больную лошадь, сама понимаешь, никто не рискнет.
Василиса кивнула.
- Он продавал их… а вот сами конюшни… не знаю, что меня удерживало. Возможно, память о тетушке, а может, цена… или и то, и другое вместе? Нет, сперва он о продаже не заговаривал, в последний год только. Может, желающих не было… а потом вдруг появились.
- И на дом?
- И на дом.
- И кто?
- Да так… купец один… наследник состояния. Как мне доложили, человек пустой, но с деньгами.
- И ты…
- И я дала слово, - Марья поморщилась. – Еще до того, как ты собралась здесь лето провести. Пойми, я полагала, что ты все-таки выйдешь замуж и уедешь. А кроме тебя этот дом никому-то не нужен.
- А почему ты просто не сказала? – Василиса не собиралась обвинять сестру, но прозвучало именно обвинением.
- Забыла. Вот… просто забыла.
- Ты?
- Я. Я тоже могу что-то да забыть. Особенно, когда документы еще не оформлены. Была договоренность, но после человек, который и занимался вопросом продажи дома, вдруг взял и исчез. И я решила, что покупатель передумал. Случается. Сейчас Крым популярен, но в то же время земли здесь хватает. А вопрос с водой можно решить с помощью толкового мага. Дом же этот… он старый и в ремонте нуждается, да и не так уж и велик. Семье в нем будет тесно.
- Это смотря какой.
- Возможно, - не стала спорить Марья. – Однако стоило тебе уехать, как мне прислали проект с купчей вместе.
- Надеюсь…
- Сумму давали вдвое против запрошенной. И это хорошие деньги.
- А нам так нужны деньги?
- Не то, чтобы нужны, но… это и вправду выше реальной стоимости дома. Я и подумала, что грех упускать подобный случай. Тебе, коль в Крыму так уж нравится, можно виллу снять. Или же иной построить, по новому проекту. Есть один весьма перспективный архитектор…
- Из твоих подопечных? Тех, что современным искусством занимаются? – мрачно уточнил Вещерский.
- Не ревнуй. Он и вправду талантлив.
- Судя по тому уродливому мосту, талант его скрыт так же глубоко, как смысл в тех картинах.
- Ты просто…
- Может, - Василиса поднялась. – Завтра продолжим. Есть кое-какие бумаги, которые я бы хотела показать…